Кривой переулок, дом 8. Премия им. А. П. Чехова

Кривой переулок, дом 8

Премия им. А. П. Чехова

Владимир Сумин

ИД «Литературная Республика»

Выпускающий редактор Людмила Топольницкая

Верстка Егор Савченков

Дизайнер обложки Кира Занина

© Владимир Сумин, 2026

© Кира Занина, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-605-53633-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вместо вступления

Прощальный вальс

Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!

В старом парке, на танцевальной площадке, укрытой от стороннего досужего взгляда могучими липами, в медленном вальсе неспешно кружатся пары. Танцующие молоды и красивы. Стройны и элегантны. Лица их светятся. Движения легки и свободны. Они словно парят над деревянным настилом.

Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!

На женщинах – белоснежные платья. Мужчины – в строгих черных фраках. При поворотах и вращениях у женщин выглядывают белые туфли. У мужчин фалды пиджаков вздымаются и опадают, словно крылья больших взлетающих птиц.

Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!

Танец сопровождает духовой оркестр. Он прячется в белой раковине в стороне от танцующих. Музыканты неутомимо надувают щеки, наполняя воздухом свои инструменты. Там, внутри, в вытянутых овалах корнетов и скрученных в улитку валторн происходит великое таинство превращения человеческого дыхания в звуки.

Воздух трется о латунные бока труб, сжимается и разжимается клапанами и вырывается наружу через распахнутые ладони раструбов. Тяжело, с натугой, глухо и однотонно бухает барабан, задавая ритм и организуя разноголосицу звуков в единую мелодию.

Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!

Танцующие полностью погружены в музыку. Они будто слиты с ней в одно неразделимое целое. Мелодия, как облаком, как густым туманом, окружает, обволакивает их. Подчиняет себе. Заставляет двигаться в такт, словно качает, баюкает их на мягких, звуковых волнах.

Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!

Подхваченная музыкой, словно получив от нее энергетический импульс, танцевальная площадка сама вдруг оживает и в унисон с вальсирующими начинает неторопливое движение по кругу, будто раскручивается карусель. Кружение ее постепенно ускоряется, набирает обороты. И наконец, она медленно, как бы с неохотой отрывается от земли.

Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!

Она тихо и бесшумно поднимается в воздух. Плывет, возносится ввысь. И вместе с ней в голубую бездонную даль взмывают и неутомимые танцоры, и продолжающий играть оркестр.

Они забираются все выше, выше. Уходят, удаляются. От всего. От теплой летней земли. От густой зеленой травы. От прощально шелестящей им вслед листвы деревьев. От всех нас, остающихся на этой большой грешной планете.

Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!

Фигурки танцующих становятся все меньше и меньше. Делаются слитными и неразличимыми. Они уходят, и музыка удаляется вслед за ними. Она угасает. Звуковая ткань ее рвется. Она то пропадает совсем, то ветер доносит ее обрывок. В котором уже совсем невозможно различить мелодию.

Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!

Площадка устремляется вверх. Подсвеченная ярким летним солнцем, превращается в пушистое белое облако. Которое встраивается в вереницу таких же облаков, важно плывущих по голубому небосводу к далекой линии горизонта.

Контуры ее постепенно размываются. Облака тают, растворяются. Остается лишь огромное и бесконечное голубое небо…

Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Раз!

Дом

Малиновое пральто

– Как тебя зовут, мальчик?

– Алеша.

– А где ты живешь?

– Кривой переулок, дом восемь, квартира семнадцать.

Это мое самое первое детское воспоминание. Я ходил тогда в детский сад. Осталась фотография того времени. На ней маленький мальчишка с плаксивым обиженным лицом. На мне пальтишко с капюшоном, перевязаное ремешком.

Фотография черно-белая. Но я помню, все помню. Пальто малинового цвета. Оно мне очень не нравится. Оно девчоночье. А я мальчик, мальчик…

Кривого переулка больше нет. И дом восемь давно снесли.

Кривой переулок

Кривой переулок потому и назывался Кривым, что своему названию полностью соответствовал. Он действительно был кривой.

Начинался он от Варварки. Некоторое время шел паралельно ей, прижимаясь к стеночке, разделяющей улицу и переулок, и постепенно опускаясь. Потом резко, почти под прямым углом поворачивал влево, отходил от улицы, как бы лишаясь опоры и обретая самостоятельность, и с крутым наклоном катился под горку, к церкви на набережной.

Однако до самой церкви не доходил. Последние, самые нижние дома представляли собой развалины, которые огородили деревянным забором. В кучах битого кирпича рос сорняк, как символ торжества жизни над стихией разрушения. Кроме нас, мальчишек туда никто не лазил.

Подойти к церкви можно было только со стороны набережной или пробираясь через кучу строительного мусора. В церкви тогда размещалась контора музыкального объединения, о чем извещала вывеска у дверей.

Вход располагался высоко. Туда вела металлическая лестница. Зимой она обмерзала. Люди двигались по ней осторожно, держась за металлические перила.

Однажды чистили церковный подвал. Через низкие окна наружу выбрасывали землю. Мы копались в ней и находили позеленевшие медные монеты. Я складывал их в спичечный коробок. Долго хранил. Потом они затерялись после нескольких моих переездов.

Переулок был неширокий, с асфальтированными тротуарами и мощеной круглым разноцветным булыжником проезжей частью. Середина ее чуть выступала. В дождливые дни и весеннее половодье по мостовой вдоль бордюров мчались потоки мутной коричневатой воды. Мы запускали в них спички и спорили, чья быстрее доберется до магазина в доме двенадцать. Доходя до него, переулок выполаживался. Потоки растекались лужей, которая медленно просачивалась через забор к реке.

Нумерация домов шла сверху вниз. Если смотреть с Варварки, по правой стороне стояли дома с четными номерами. Это были четырехэтажные строения из вишневого кирпича. Цвет придавал зданиям мрачный колорит. В пасмурные дождливые дни кирпичная кладка темнела еще больше. И тогда дома походили на обрюзгших, обиженных жизнью стариков. Казалось, они хмурятся и выражают недовольство. За линией домов скрывались дворики, тесные и темные.

Нечетная сторона смотрелась веселее. Прямо от поворота, от дома три сплошной полосой тянулись низенькие двухэтажные домики. Когда-то они были выкрашены в игривый канареечный цвет. Издали выглядели вполне прилично. И лишь вблизи обнаруживались изъяны. Краска выцвела и поблекла. Штукатурка кое-где осыпалась. Что придавало домам вид неряшливых, молодящихся старух.

За их шеренгой открывался большой просторный двор до самой Китайгородской стены. Там расположились несколько уцелевших деревянных избушек с палисадниками, утонувшими в мощных зарослях сирени. В ясные дни там всегда царило солнце. Да и сам переулок в такие дни выглядел светлым, нарядным и даже праздничным.

Солнце вставало на востоке, за Китайгородской стеной и с самого утра заливало переулок ярким светом. Оно перемещалось вдоль реки, долго хозяйничало в переулке. И лишь к закату набрасывало на улицу вуаль теней от домов.

В конце переулка двухэтажные домики завершались высоким – в пять или шесть этажей – зданием. Здесь размещалась школа номер 403, в которой я отучился первых четыре класса. А когда-то это была гимназия, которую посещал большой русский писатель Леонид Леонов.

Зарядье

Место, где находился Кривой переулок, называлось Зарядье. Это был старинный жилой район в самом центре Москвы, в сотнях метров от Кремля и Красной площади. Он располагался в низине рядом с Москва-рекой. С высоты птичьего полета он выглядел как четырехугольник: Васильевский спуск – Москворецкая набережная – Китайгородский проезд – улица Варварка.

Варварка, которая в советское время именовалась улицей Разина, была высшей точкой Зарядья. От нее, как ручейки с гор, сбегали вниз три переулка: Зарядьевский, Псковский и Кривой.

Кривой переулок был самый дальний от Кремля. Он тянулся вдоль Китайгородской стены, к которой прилегали все дома по нечетной стороне.

Зарядье смотрелось уныло и неприглядно. Оно состояло из тесного и хаотичного нагромождения разных по высоте и архитектуре домов с маленькими двориками, в которых редко гостило солнце.

Обшарпанные фасады строений с облезлой краской, облупленной штукатуркой и выкрошившейся кирпичной кладкой создавали вокруг дух запустения и заброшенности. Накладывали печать забытости и ненужности.

А между тем в этих домах жили люди. Обычные, простые люди. Которым тридцать с лишним лет назад было обещано прекрасное будущее. Которое постоянно сдвигалось, переносилось, беспрерывно убегало, словно недостижимая линия горизонта.

Люди жили в коммунальных квартирах, которые отапливались дровяными печами. Где вода поступала только холодная. Где не было ни ванной, ни душа. А туалет располагался в холодном неотапливаемом коридоре на лестничной площадке.

В тесных квартирах ютилось сразу по несколько семей. Жители Зарядья знали, что жить можно совсем по- другому. Что существуют чудо-дома.

Где в целой квартире может проживать одна семья.

Где есть центральное отопление, горячая вода, ванна, душ.

Туалет прямо в квартире и не надо бегать в холодный коридор, рискуя простудиться, а ночью пользоваться ведром в прихожей.

Там еще имелось настоящее суперудобство – лифт. Благодаря которому можно даже на второй этаж не заходить пешком.

Попасть в такой настоящий рай было заветным желанием каждого жителя Зарядья. Люди верили, что когда-то наступит время, их мечта исполнится. И смиренно и покорно ждали его прихода, будучи не в силах что-то изменить самостоятельно.

Их желание было совсем не безнадежно. Первый сигнал о грядущих переменах жители получили еще в тридцатых годах. В 34—36 годах было принято решение снести Зарядье. На этом месте предполагалось построить здание Наркомтяжмаша.

Объявили конкурс на проект. Провели его. Но дальше дело не пошло. Все заглохло.

Вторая попытка разобраться с Зарядьем сложилась удачнее. В 1947 году по проекту архитектора Чечулина началось возведение восьмой сталинской «высотки». Задумка была грандиозная – 32 этажа и 275 метров высотой.

Тогда и последовали реальные перемены. Центр Зарядья снесли. Часть жителей переселили. Надежды оставшихся обрели черты реальности.

Строительство стартовало с размахом. Вырыли глубокий котлован. Залили бетонный фундамент. Вывели стилобат. Кое-где даже подняли первый этаж. И работы остановились. Стройка замерла. По этому поводу поползли разные слухи.

Одни говорили, что это связано со сложными гидрологическими условиями – близостью реки. Мол, фундамент не выдержит столь огромное здание.

Другие утверждали, что стройка прекращена из-за смерти его главного заказчика – Сталина.

Третьи выдвигали версию о недостатке денег. Мол, не рассчитали, что они потребуются не только на возведение башни, но и на дома для переселенцев.

Как бы то ни было, что бы не стало действительной причиной остановки строительства, для жителей Зарядья это стало сильнейшим разочарованием.

Переселение прекратилось, так не доведенное до конца. Оставшиеся жители расстроились и сникли. Тема переезда то затихала, когда не было новостей, то вспыхивала ярко, если кто-то что-то слышал или случайно узнавал о новых планах.

Разговоры оставались разговорами. Ничего не происходило. Ничего не менялось. Всякая активность на стройке прекратилась. Вывели технику. Ушли рабочие. Стройка выступала из земли – огромная, серая, угрюмая. Похожая на злобное чудовище, которое затаилось в засаде и ждет добычи, готовое к прыжку. Грубая, тупая сила и мощь чудилась в этом заброшенном долгострое…

Грибы

Люблю собирать грибы. Бродить по притихшему осеннему лесу, который сбрасывает свой праздничный разноцветный наряд, готовясь к долгой зимней спячке.

С деревьев летят листья и ярким желто-красным ковром укрывают землю. Ветер почти не ощущается. И лишь случайный порыв выдает его присутствие, когда хоровод листьев, медленно кружащих в воздухе, вдруг резко бросит в сторону, будто они разом испуганно вздрогнут.

Не слышно птичьего гомона. Тихо вокруг. Только время от времени громко каркают одинокие вороны, пролетающие над лесом. Печаль и грусть увядания разлиты в воздухе.

Капли росы блестят на неярком солнце и долго не сохнут в пожухлой траве. Из которой вдруг ровно и прямо вытягивается красноголовый подосиновик. Или мелькнет коричневая шляпка подберезовика. Или обнаружится крепенький, приземистый боровичок. А то и встретится запоздалая желтая лисичка.

А первая моя грибная добыча, как ни странно, связана с Зарядьем.

Вдоль Китайгородской стены, от набережной до площади, от тротуара до кирпичной кладки тянулся травяной газон. На нем росли крупные липы. Однажды я увидел, как по газону медленно двигалась пожилая женщина. Она внимательно всматривалась вниз, будто искала потерянное. Нагибалась, поднимала что-то с земли и складывала в бумажный пакет.

Я набрался храбрости.

– Тетенька, а что вы собираете?

– Грибы. Называются шампиньоны. Вот смотри.

Она достала из пакета один и показала мне.

– Очень вкусные!

Мальчишка я был сугубо городской. Никаких грибов никогда не собирал. С природой сталкивался только в пионерлагере, где мы рвали землянику, когда нас выводили на прогулку в лес. Грибов я даже и не видел. Да и что бы я стал с ними делать, если бы и нашел? Землянику можно есть сразу. А грибы…

Женщина вскоре ушла. Я пробежался по газону. Ничего не нашел. И успокоился. Забыл об этой случайной встрече. Но история имела продолжение.

Через несколько дней я спускался со стены вниз и неожиданно прямо наступил на торчащий из земли серовато-белый толстенький гриб. Рядом оказался еще один. И еще. Это была настоящая фантастика. Что-то из мира чудес. Диковина. Съедобный гриб в самом центре Москвы!

Я быстро научился их находить. Вспухшие бугорки земли распадались от середины трещинами. Если расковырять землю, то на свет божий появлялся пузатенький, словно надутый гриб. Я набил ими полные карманы, еще руки и пришел домой.

Мама недоверчиво выслушала мои сбивчивые объяснения по поводу добычи и ее съедобности. Но готовить не торопилась. Она тоже была человеком городским и в грибах разбиралась едва ли больше меня. То есть никак.

– Сейчас схожу, узнаю.

Она безуспешно обежала всех соседок. Ничего внятного ей выяснить не удалось. Кто-то отрицательно мотал головой:

– Мы с такими грибами незнакомы.

Бывшие деревенские объяснили, что хорошие грибы – это белые.

– А эти – поганки.

– Они же белые! – не успокаивалась мама.

– У настоящих белых коричневая шляпка, – наставляли знатоки.

А кто-то сказал, что грибы шампиньоны действительно существуют. Но растут во Франции. В провинции или, по-нашему, в области, которая называется Шампань. Там еще делают шампанское. А эти грибы растут под землей, и их ищут специально обученные свиньи. А потому они вряд ли могут попасться в центре Москвы.

Вот так моя первая грибная добыча отправилась в мусорное ведро.

Стройка

Прекращение работ на стройке совпало с важным событием в моей жизни. Мне исполнилось семь лет. Я поступил в школу.

До этого я посещал детский сад, на пятидневке. Дома бывал только по выходным. Родители в эти дни обычно отправлялись в гости. Меня брали с собой. Поэтому со своими ровесниками во дворе я был знаком плохо. Можно сказать: никак. И теперь мне предстояло это сделать.

Знакомство произошло быстро и естественным путем. Во дворе ко мне подошел высокий кудрявый мальчишка.

– Ты кто? – спросил он меня.

– Я Лешка. Из семнадцатой квартиры.

– А я Юрка. Из одиннадцатой. Ты переехал сюда?

– Нет, я жил.

– Я тебя не видел.

– Я в сад ходил.

– А-а!.. На стройку с нами пойдешь?

– Пойду!

Вот так все и началось. Скоро я уже знал всех своих сверстников во дворе. Вовку Лобанова, Юрку Пшибиса, Ваську Кузина, Валерку Сергеева и толстого, неуклюжего мальчика Толика по фамилии Куперман.

Теперь дома я бывал каждый день. После школы мне надлежало разогреть и съесть оставленную мамой еду, протопить печь и сделать уроки. Пока печь горела, я успевал сделать все. И после этого, ни на секунду не задерживаясь, выскакивал на улицу, где меня уже ждала вся наша небольшая дворовая ватага.

Взрослые были целый день на работе. Надзора и пригляда за нами не было никакого. До самого вечера мы были абсолютно свободны и предоставлены самим себе.

Главным центром нашего притяжения в теплое время года служила заброшенная стройка.

Стройка выглядела неприветливо и угрюмо. Серые бетонные стены и перекрытия вызывали чувство неясной тревоги. В перекрытиях часто встречались дыры, которые сливались с окружающей обстановкой, были малозаметны. И требовалось постоянное внимание, чтобы не оступиться и не упасть на нижний этаж.

На стройке стояла гробовая тишина, нарушаемая изредка посвистом ветра в незаделанных проемах. Здесь всегда царил сумрак. В углах бетонных коробок пряталась темень.

На стойке не было людей. Ее никто не охранял. Она была в полном нашем распоряжении. Мы находили там множество интересных занятий.

Там были длинные, заполненные водой, бетонные траншеи. В них водилась крупная багрово-красная дафния – корм для аквариумных рыбок, которых содержал Валерка.

Там были залитые дождевой и талой водой бетонные ниши, похожие на ванны бассейна. Мы сбивали из деревяшек плоты и плавали на них.

На стройке мы играли в салочки. В некоторых помещениях не доделали перекрытия. Проложили опорные металлические балки, приварили стальную сетку, а бетоном эту конструкцию не залили.

По этим балкам мы гонялись друг за другом. Убегающий проигрывал, если его салили или когда он оступался и падал на сетку. Очень опасная игра. До сих пор удивляюсь, что никто из нас не пострадал.

Но самым манящим и завлекательным для нас являлись подземные бетонные коридоры с пустыми помещениями по обеим сторонам. Кто-то пустил слух, что на стройке есть подземный ход прямо в Кремль. И мы на полном серьезе верили в это. Что и не удивительно – до Кремля было всего сотня-другая метров.

Коридоры вели в разные стороны, ветвились. Одни заканчивались тупиком. Другие сообщались между собой. Третьи перекрывались массивными металлическими дверями, наглухо приваренными к раме. Пройти через них было абсолютно невозможно, что укрепляло нашу уверенность, что в поисках подземного входа в Кремль мы находимся на верном пути.

В этих коридорах, которые мы называли «ходиками», господствовал абсолютный, непроглядный мрак. Для освещения мы зажигали школьные пластмассовые линейки. Чтобы не заблудиться, обломками кирпичей рисовали на стенах стрелки.

От наших самодельных факелов по стенам дергались причудливые тени. Линейки, сгорая, потрескивали. Звук убегал вдаль и глох, будто его кто-то ловил. Пустые коридоры вели в неизвестность. Страх невольно закрадывался в душу. Мы старались держаться поближе друг к другу.

Подземных этажей было несколько. Они соединялись между собой бетонными лестницами с кривыми ступенями и без всяких ограждающих конструкций. Перемещаясь по ним, мы жались к стенкам, чтобы не оступиться и упасть вниз. Мы бывали в «ходиках» не один раз. Знали, что куда ведет. Помогали и нарисованные стрелки. Но все равно всякий раз испытывали радость и облегчение, когда впереди пробивался слабый отблеск дневного света.

Мы излазили эти «ходики» вдоль и поперек. Знали почти все входы и выходы. Никакого прохода в Кремль мы не нашли. Зато это знание принесло нам еще одно увлекательное приключение.

Через стройку можно было легко проникнуть на дальний конец Зарядья, к Васильевскому спуску и оттуда отлично наблюдать концовку парада. Мы пользовались этим не единожды. Парады мало отличались один от другого. Это занятие нам скоро надоело. Гораздо интереснее было совсем другое. Мы нашли себе новое развлечение.

На праздники проход через стройку перекрывали. Выстраивалась жиденькая цепочка милиционеров и военных. Перехитрить их и пробраться на другую сторону нам ничего не стоило. Но это было скучно. И начиналась игра.

Мы подходили к кому-нибудь из оцепления и жалобным голосом просили нас пропустить.

– Дяденька, разрешите пройти посмотреть, – нудели мы.

Естественно, нам отказывали.

– Нельзя! Идите отсюда! – прогоняли нас.

Что нам и требовалось. Мы своими тайными тропами пробирались за спины охранников и окликали их с другой стороны. Кривлялись, показывали «козу», выкрикивали что-то обидное, вроде «ротозеи». И стремительно убегали, едва они делали движение в нашу сторону. Мы повторяли это по несколько раз, доводя людей из оцепления до белого каления. И всякий раз успевали ускользнуть. Нас не поймали ни разу.

Один раз, увлекшись игрой, мы пропустили занимательное зрелище.

Концовка всех парадов была одинакова. Пешие колонны на Васильевском спуске переходили на вольный шаг. Внизу их ждали машины. Люди рассаживались на них и уезжали. Гусеничная техника грузилась на платформы на тягачи.

И вот однажды, во время съезда к набережной один танк не сумел ни повернуть, ни остановиться. Говорили потом, что у него заклинило рычаги управления. Механик растерялся. Танк врезался в парапет ограждения набережной, выбил кусок и свалился в реку пушкой вниз. А мы в это время бегали от оцепления!

Едва узнав, мы немедленно бросились к месту аварии. Место падения огородили и оцепили. Подобраться близко мы не смогли, но кое-что все-таки разглядели.

Танк воткнулся в воду почти вертикально. Наружу торчала лишь корма. К счастью, экипаж не пострадал, успел выбраться наружу. Зрелище подъема мы тоже проворонили. И не видели, как восстанавливали парапет. Зато этот гранитный кусок долго выделялся более светлым тоном. Потом это различие незаметно стерлось.

Двор

Двор нашего дома был маленький и темный, как и большинство зарядьевских дворов. Два дома под одним номером образовывали две стены дома. Еще две стены представляли собой глухие торцы двух соседних домов – шесть и десять.

Все четыре строения были четырехэтажными. Солнце попадало во двор редко и исключительно летом. Когда оно забиралось на высшую точку своей орбиты и поднималось выше стены дома десять. Но и тогда оно освещало лишь дальний кусок двора, а большая часть его так и оставалась в тени.

Стена дома десять долго служила нам, мальчишкам, соревновательной площадкой. Мы бросали в нее снежки – кто выше. Побеждал всегда Юрка Пшибис. Он был ровесником, но превосходил всех в росте и длине рук.

Он первый перекинул стенку. После этого стимулов у нас не осталось, и наш соревновательный пыл угас.

Двор был покрыт старым, растрескавшемся асфальтом, через который не пробивалась ни единая зеленая травинка. Двор, видимо, мостили не один раз и наложили столько слоев, что даже всесильная природа не могла одолеть творение человеческих рук.

Двор имел небольшой уклон в один угол. Там располагался канализационный колодец, куда утекала дождевая и талая вода.

Телефон

Достижения цивилизации обошли наш дом, как и все прочие зарядьевские дома, стороной.

Домашний телефон являлся тогда большой редкостью. Его наличие свидетельствовало о статусе хозяина квартиры. Телефон считался не средством связи, а был привилегией для особых людей.

В нашем доме было четыре подъезда. В двух крайних на лестничной площадке располагались по две квартиры. В двух других – по четыре.

Два подъезда по две квартиры и четыре этажа – это шестнадцать квартир,

Два подъезда по четыре квартиры и четыре этажа – это тридцать две квартиры.

В самом дворе, внутри его к торцу дома десять примыкал двухэтажный особнячок. К нем каждый этаж представлял собой большую коммунальную квартиру.

Итого в доме было пятьдесят квартир. И на все эти пятьдесят квартир телефон был только один. У Нины Арменовны Аракелян. Она была врачом. Вращалась в высоких кругах. Телефон ей был необходим по службе.

Нина Арменовна была замечательным и очень уважаемым в доме человеком. С ней всегда можно было проконсультироваться по поводу болезней. Она никогда не отказывала желающим позвонить. И если кто-то после серьезной выпивки накануне утром не имел никакой физической возможности идти на работу, он мог обратиться к Нине Арменовне за больничным. Она всегда выручала.