Проводник Тени

Он шагнул ближе. Лев почувствовал запах дешёвого табака, сырой земли и кислого пота.

– Я хотел поговорить чуть позже. Но раз ты пришёл сам – закончим сейчас. Раз яма уже выкопана… – он наклонил голову, – …будет честно.

Поляков криво усмехнулся.

– Тебе даже лучше будет. С мамой и сестрёнкой. Я слышал, сосед их убил. Жаль, что тебя следом не прирезал. Может, меньше бы вонял тут, пиздюк.

Лев сжал кулаки. Жалость исчезла мгновенно, стоило Васе открыть рот. Каждое слово о маме и сестре вбивало последний гвоздь. Мальчик окончательно убедился: Макс не врал. Человек, стоящий перед ним, больше не был тем ребёнком из сарая. Это зверь, который вырастет и принесёт ещё больше боли. Другого выхода не было. Выбор за него сделал сам Поляков.

– Я не хотел тебя трогать сначала. Ты был как все. Глупый, злой. Думал, может, и не придется мараться. Думал, ты сам сгинешь. Они тут почти все или ломаются, или в дурку уезжают, или в колонию. Но ты… – Вася качнул головой. – Ты лезешь. Лезешь куда не просят. И если я тебя сейчас не остановлю, хуже будет всем. И тебе в первую очередь.

Он снова сделал шаг. Теперь уже уверенный.

– Иногда, сопляк, кому-то надо умереть, чтобы всё вокруг не рухнуло. Я это понял давно. Очень давно. И да… – он выдохнул почти устало, – …я решил, что это будешь ты.

Лев сунул руку в карман куртки, нащупывая верёвку. Пальцы дрожали.

Вася двинулся первым.

Всё произошло мгновенно – он бросился на Льва, сбивая с ног. Снег взорвался вокруг них белым облаком. Воздух вылетел из груди. Лев упал на спину, чувствуя холод сквозь одежду.

– Все, сученок? – рявкнул Поляков, наваливаясь сверху. Кулак мелькнул, но Лев отклонил голову – удар прошёл вскользь, немного коснувшись кожи на щеке.

Парень снова замахнулся. Лев успел схватить его за руку, ногами оттолкнулся от земли, переворачивая их. Снег забивался за воротник, обжигая холодом. Они барахтались в белом месиве, тяжело хрипя друг другу в лицо. В мутном свете Лев видел только оскал и бешеные, расширенные зрачки Полякова.

– Давай, пиздюк, сдохни уже! – хрипел Вася.

Лев почувствовал запах пота и мокрой шерсти. В ушах звенело. Он из последних сил пытался удержать парня, но тот был куда сильнее. Пальцы Васи намертво вцепились в его воротник и вжимали лицо в колючий снег.

Грудь Льва горела от холода и страха. Он задыхался, в глазах потемнело. Где-то далеко каркнул ворон, и этот звук будто вернул его в тело.

В глазах потемнело, и сквозь этот мрак проступили лица мамы и сестрёнки с фото, а в ушах ледяным эхом вбился голос Макса: либо он убьёт Полякова сейчас, либо его семья навсегда останется в аду и он сам погибнет.

Мальчик рванулся из-под Полякова, перекатился в снегу и вцепился в выпавшую из кармана веревку. Пальцы одеревенели от холода, но он сумел набросить петлю.

– Ах ты сука! – Вася захрипел, выгибаясь всем телом.

Лев тянул. Тянул так, что веревка впивалась в ладони. Кожа на здоровой ладони лопалась от натяжения веревки. Бинт на правой руке немного защищал кожу, но Лев всё равно не чувствовал боли, хотя грубая пенька впивалась глубоко в мясо. Перед глазами всё плыло. Он больше не слышал ничего. Только свой надрывный хрип и бешеный стук сердца. Из глаз катились слезы, обжигая лицо и смешиваясь с грязным снегом.

В голове вдруг всплыл мамин голос, тихий и нежный. Она просто звала его по имени: «Лёвушка…». От этого ласкового звука становилось невыносимо. Лев понимал, что пока он тянет эту веревку, та мама из его памяти умирает вместе с ним. Он убивал не только Васю – он убивал в себе того мальчика, которого она когда-то гладила по голове.

Поляков бил его локтем, пытался царапать руки, пинался, но движения становились всё слабее. Глаза закатились, рот судорожно ловил морозный воздух. Пар шел редкими, рваными толчками. Лев чувствовал, как жизнь под руками становится тяжелой, неповоротливой и медленно гаснет. Он не дышал. Он только плакал, захлебывался криком и тянул. До конца.

Потом всё замерло. Пальцы Васи разжались и безжизненно упали в снег. Лев не отпускал. Он продолжал тянуть и тянуть, крича и захлебываясь в слезах.

Наконец мальчик разжал занемевшие пальцы. Верёвка глубоко врезалась в плоть, оставив на шее багровую полосу. Тело под ним окончательно обмякло и стало неестественно тяжёлым, словно превратилось в мешок с сырой землёй. Дыхание исчезло. В лесу воцарилась такая пустота, что слышно было только, как снег мягко шуршит, ударяясь о ветки деревьев.

Тело Васи тяжело завалилось на бок и наполовину ушло в снег. Голова неестественно запрокинулась, а остекленевшие глаза уставились в пустое небо. Мальчика трясло. Это был не просто плач. Его колотило в настоящей истерике, из горла вырывались судорожные хрипы, от которых болели ребра. К горлу подкатила едкая желчь, и его вырвало прямо в снег рядом с лицом мертвеца.

Он смотрел на то, что только что было человеком, и не мог осознать, что эти руки, эти грязные ногти и эта куртка больше никогда не шевельнутся. Наступившая тишина оглушала. Лев хотел закричать, позвать на помощь, но тут же вспомнил: помогать здесь некому. То, что он сделал, нельзя исправить. Его захлестнула дикая потребность убежать, скрыться, вырезать этот момент из памяти, но ноги стали ватными. Он сидел на коленях в холодном месиве и выл, прижимая окровавленные ладони к лицу, будто пытался спрятаться от самого себя.

Мальчик просидел на коленях, пока не выплакал всё до последней капли. Истерика ушла, оставив после себя только звон в ушах и жуткую, высасывающую силы пустоту. Он попытался подняться. Ноги были как чужие, они подкашивались при каждой попытке опереться на них. Лев посмотрел на яму. Свежая земля уже начала скрываться под тонким слоем снега. Всё было готово. Будто кто-то заранее знал, как всё закончится.

Наконец Лев смог подняться на ноги. Его всё еще трясло. Он попытался обхватить Полякова за подмышки и, спотыкаясь, потянул к краю могилы. Каждый сантиметр давался с трудом. Вася казался теперь неподъемным, намного тяжелее, чем был при жизни.

Тело с глухим стуком упало на дно. Лев стоял на краю, глядя вниз. Тусклый свет месяца едва выхватывал бледное лицо парня из темноты. Мальчик помедлил, потом спустился и неловко поправил воротник на куртке Васи. Ладонью закрыл ему глаза, потому что смотреть в них было невыносимо. Рука ходила ходуном, когда он укладывал голову убитого ровнее. Макс велел бросить веревку в могилу. Лев вытащил её из кармана и швырнул вниз. Больше он не хотел к этому прикасаться. Лев с трудом выбрался из ямы.

Он наклонился, зачерпнул пригоршню снега и с силой прижал к лицу. Ледяная крошка обжигала кожу. Холод помог немного прийти в себя, пальцы наконец начали слушаться. Лев яростно тёр щеки и лоб, пока кожа не онемела, а бурые пятна крови от его собственной ладони не стёрлись, растворяясь в талом снегу. Дыхание немного выровнялось, сердце стучало так громко, будто его было слышно везде. Он поднял голову и мельком заметил в беззвездном небе странное: что-то прорезало тьму, серия светящихся следов – как срезанное мчащееся пламя, – и там, где раньше был только мрак, вспыхнули две маленькие звезды. Крошечный знак – или просто игра воображения, – но Лев уцепился за него как за доказательство, что он выполнил свою часть договора.

Лев вспомнил слова Макса: «Когда всё будет сделано – просто вернись и не думай». Не думай? Взяв в руку отцовский жетон, он посмотрел на ладонь. Холодный металл въелся в кожу. «Я только что лишил человека жизни», – промелькнуло в голове, и была в этом мысль, что мир не простит его за это никогда. Но среди сумбурных оправданий возникла и более тёмная логика: скоро Вася должен был убить его – а потом кто знает, кого ещё он бы убил. Лев прижал жетон к груди и прошептал вслух, тихо, будто разговаривал с мёртвыми: «Я сделал это ради вас. Простите. Я не мог по-другому».

Он повернулся к могиле спиной и тихо произнёс: «Прощай, Вася», – и пошёл в сторону приюта. Снег хрустел под его шагами, следы разрезали белую равнину. Ни разу не оглянувшись – не потому что боялся, а потому что счёл взгляд назад бессмысленным.

Сторож всё так же крепко спал в каптёрке. Лев тихо приоткрыл дверь и скользнул в коридор. Запах хлорки ударил в лицо. В спальне ничего не изменилось. Ребята спали, разметавшись по кроватям, и никто даже не пошевельнулся. Казалось, будто на всех опустилась одна большая усталость, позволившая ему вернуться незаметно.

Мальчик разделся, положил аккуратно вещи, как будто надеялся, что порядок вернёт порядок в душе, и лёг. Достал фотографию – ту единственную – и провёл пальцем по лицам матери и сестры. Их губы, глаза, линия щеки – всё было живо от прикосновения. «Надеюсь, я всё сделал правильно, и вы теперь в раю», – прошептал он, и голос у него треснул. «Простите меня. Я не мог по-другому».

Он положил фотографию обратно. Сон начал тянуть его: тяжесть на веках, теплота, которая не приносила покоя, а лишь притупляла острые края. Пальцы ещё долго сжимали жетон – как ниточку, привязывающую его к миру, который теперь не был прежним.

Смех прорезал тишину – звонкий, взахлёб, именно так смеялась Юля. Лев открыл глаза и зажмурился от невыносимого блеска. Перед ним лежал океан. Вода была ослепительно синей, а солнце дробилось на волнах, выжигая на сетчатке яркие пятна. Сестрёнка носилась по мелководью и поднимала тучи брызг, которые ярко сверкали на солнце. Мама стояла совсем рядом, готовая в любой момент подхватить её за руку, если та споткнётся. У неё было живое, спокойное лицо и ясный взгляд, какой был до той аварии. Они смеялись и брызгались, и всё вокруг казалось настоящим и правильным. Без боли и без страха.

Лев застыл. Слезы катились сами собой. Он хотел сорваться с места, броситься к ним и запрятаться в этом мире, где мама жива, а сестренка смеется. Но когда он попытался сделать шаг, ноги перестали слушаться его. Он просто не мог заставить себя подойти ближе. Казалось, между ним и этой чистой водой возникла невидимая стена. Лев смотрел на свои руки и знал: ему больше нельзя их трогать. То, что он сделал в лесу, теперь навсегда стояло между ними.

Они обернулись. Улыбки были такими настоящими, что от боли перехватило дыхание. Мама и Юля смотрели на него и звали, Лев читал это по их губам. Он рухнул на колени прямо на песок и прохрипел: «Я люблю вас». Свет разгорался до тех пор, пока глазам не стало больно. Лев зажмурился, и в ту же секунду звуки океана исчезли. Жаркое лето сменилось ледяным холодом. Когда он открыл глаза, над ним был не потолок спальни, а всё то же низкое темное небо. Он до сих пор стоял на коленях в лесу, а перед ним лежала свежая могила, которую уже засыпало ровным слоем снега. Морозный воздух резал ноздри, возвращая его в реальность.

– Мама! Юля! – закричал Лев, но лес отозвался тишиной. Вдалеке на фоне белого снега он заметил тёмную фигуру. Лев бросился к ней, спотыкаясь и проваливаясь в сугробы. Чем ближе он подбегал, тем отчётливее становились знакомые черты и куртка. Это был Вася. Лица не было видно, оно казалось просто чёрным пятном, но на Льва смотрели два красных глаза. В них не было ничего человеческого, только холодный и мёртвый голод.

– Это ты? – вырвалось у Льва. Голос был сдавленным, он из последних сил пытался звучать дерзко. Фигура не шевелилась. Лицо оставалось мутным темным провалом, и только два красных глаза не мигая сверлили его насквозь. В этой неподвижности было что-то запредельное, от чего кожа покрывалась ледяным потом.

– Посмотри, что ты натворил. Посмотри, во что ты меня превратил, – произнес голос. Он не принадлежал Васе. Это был вкрадчивый, сухой шелест. Тот самый звук, от которого у Льва леденело внутри. Демон, мучивший его в облике Семёна, теперь стоял перед ним в теле Полякова.

Внутри всё вспыхнуло от ярости. В ушах зашумело, Лев до боли сжал кулаки. Ему хотелось сорваться с места, вцепиться в эту тварь и рвать её на куски, лишь бы этот морок исчез.

– Я убью тебя, ублюдок! – прохрипел он. Голос сорвался на крик, полный такой ненависти, какой он никогда раньше в себе не чувствовал.

Фигура издала короткий сухой звук, похожий на скрежет костей.

– Поздравляю, – прошелестела тень. – Задушил такого же калеку, как и ты сам. Думаешь, маме и Юле нужен убийца? Они не узнают тебя, Львёночек. Они смотрят и не узнают.

Слова били больнее ножа. Лев почувствовал, как подгибаются колени. Он хотел броситься на фигуру, но тело не слушалось – мышцы сковало тяжёлым ледяным оцепенением. Он задыхался, пытаясь сделать хотя бы шаг, но ноги будто вросли в мёрзлую землю. Паника накрыла с головой: он застрял в этом кошмаре один на один с тварью и больше не мог даже замахнуться.

– Тварь… – выдохнул он сквозь сцепленные зубы. Это слово вылетело вместе с хрипом, словно он пытался выплюнуть саму тьму. – Я клянусь, я найду тебя и уничтожу.

Тень осклабилась, и на месте её рта разверзлась пустота.

– Называй меня Ксарен, – прошелестел голос. Имя ударило в голову как ледяная игла. – Я буду ждать этого момента, Львёночек. Буду ждать с нетерпением.

Злость смешалась с едким чувством бессилия. Лев хотел ударить, вырваться, он пытался закричать во всё горло, но из груди выходил только сиплый хрип. Внутри всё заледенело от одного лишь имени этой мрази. Ксарен. Теперь Лев знал, как зовут его личный ад, и это знание жгло изнутри сильнее любого огня.

Лес начал расплываться. Снег под ногами превратился в серую муть, звуки пропали, и Лев провалился в пустоту. Он дернулся и резко вдохнул, воздух со свистом вошел в легкие. Было еще темно. Кто-то протяжно храпел, кто-то ворочался и скрипел панцирной сеткой кровати. Вокруг была обычная приютская тишина, но Лев слышал только бешеный стук сердца, который отдавался в висках тяжелыми ударами.

Едва ощутимо зачесалась рана на лице. Лев резко сел в кровати. Ладонь обожгло острой болью – кожа на пальцах, разорванная верёвкой, потрескалась и саднила при каждом движении. Он инстинктивно сжал жетон на груди. Холодный металл впился в израненную плоть, но Лев только сильнее стиснул пальцы. Это была его единственная правда. Всё остальное – лес, яма, Ксарен – казалось теперь липким, душным бредом.

Он слышал, как тикают часы. Имя, которое назвала тень, застряло в голове, как заноза. Лев глухо выдохнул. В спальне было тихо, ребята сопели в подушки, в коридоре мигала лампа. Он лёг обратно, прижимая жетон к груди. В голове всё перемешалось: смех сестрёнки, остекленевшие глаза Васи и этот вкрадчивый шёпот: «Я буду ждать».

В коридоре послышались шаги и голос Светланы Сергеевны: «Подъём, дети! Семь часов!». Этот крик выметал остатки ночного кошмара, возвращая мальчика в серую реальность, где ему теперь предстояло как-то жить с тем, что он сделал.

Глава 9. Без оглядки

12 декабря 1987 года. СССР, Ивановская область, город Шуя

Лев поднялся раньше остальных ребят и первым пошёл к умывальникам. Вода была ледяной, но он даже не морщился. Мальчик старательно отводил взгляд от мутного зеркала над раковиной, боясь встретиться с самим собой глазами. Ему казалось: если он посмотрит, то увидит в отражении кого-то чужого и страшного, кем он стал этой ночью. Лев низко склонил голову, глядя только на свою ладонь. Кожа на пальцах покраснела и вздулась, а в каждой трещине до сих пор мерещились ворсинки верёвки. Он тёр руку мылом до боли, до красноты, пытаясь отмыть то, что отмыть было невозможно.

Голос Светланы Сергеевны донёсся из общей спальни. Она всегда заходила проверять порядок сразу после подъёма.

– Где Поляков? – крикнула она так, что эхо разлетелось по коридору до самых умывальников. – Кровать пустая! Кто-нибудь видел, куда он делся?

Лев замер над раковиной, не выключая воду. Ледяная струя била по красной ладони, но он заставил себя продолжить умывание. Движения стали медленными, нарочито спокойными. Он знал, что этот вопрос прозвучит, но когда услышал фамилию убитого вслух, желудок сжался в тугой узел. Теперь всё началось по-настоящему.

В столовую Лев пришёл первым. Здесь было сыро и пахло пригорелой манкой. Окна запотели, по мутным стёклам стекали холодные капли. Он сел за крайний стол и спрятал ладони в рукава свитера – саднящая кожа горела при каждом касании. Через несколько минут потянулись остальные. Сонные лица, шарканье тапками, звяканье алюминиевых ложек. Снаружи всё выглядело как обычно, и от этой будничности Льву становилось тошно. Мир не рухнул от того, что в лесу появилась новая могила.

Мальчик то и дело бросал косые взгляды на стол старшаков. Там было неспокойно. Пацаны сбились в кучу и переговаривались вполголоса, постоянно оборачиваясь на дверь, будто Вася мог войти в любую секунду и всё объяснить. По их лицам было видно: они не понимали, как их вожак мог просто так взять и сгинуть, не сказав ни слова.

«Убежал бы?» – подумал Лев.

Мысль прозвучала странно и чуждо. Он отвёл глаза.

После завтрака Светлана Сергеевна подошла к нему. На лице отражалось раздражение, смешанное с тревогой.

– Лев, – начала она, – ты случайно не видел Полякова? Он ночью или под утро никуда не выходил? Я обошла весь корпус, его нигде нет.

– Не видел, Светлана Сергеевна. Я спал, – ответил Лев.

Она тяжело выдохнула.

– Понятно… Значит, скорее всего сбежал. Господи, ну почему нельзя было потерпеть? Всего семь месяцев оставалось. Семь… – она покачала головой. – Теперь придётся писать отчёты, объяснять, где он. А нас потом же и обвинят.

Она снова вздохнула и попыталась вернуть себе обычный строгий тон:

– Ладно, там Максим Дмитриевич приехал. Как обычно, ждёт тебя в кабинете. Дойдёшь сам?

– Да, Светлана Сергеевна.

Она кивнула и поспешила дальше, бросаясь в утреннюю суету.

Лев смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью. В горле пересохло. Больше всего на свете ему хотелось оказаться как можно дальше от столовой и этих людей, но он знал, что нужно делать. Он спрятал саднящие ладони в карманы и, стараясь не бежать, направился к кабинету Максима Дмитриевича.

Мальчик вошёл и прикрыл дверь. В кабинете было душно, пахло чем-то приторно-сладким. Макс стоял у окна спиной к нему. Он неспешно помешивал кофе, и звон ложечки о фарфор в тишине бил по натянутым нервам Льва, как молоток. На столе стоял стакан чая в подстаканнике, а на блюдце лежало песочное пирожное, разрезанное пополам. Лев молчал, сжимая в карманах разодранную ладонь.

– Я сделал это, – выдохнул он.

Макс медленно обернулся и улыбнулся. На его лице не было ни удивления, ни триумфа – только холодное удовлетворение. Так смотрят на результат, в котором были уверены заранее.

– Я знаю, – ответил он и сделал глоток.

Он поставил чашку на стол и придвинул тарелку ближе к Льву.

– Я тоже выполнил своё обещание. Их души теперь в раю. А ты теперь работаешь на меня. Считай, что это твоё новое место в жизни, Лев. По такому случаю я принёс десерт – угощайся. Мужчина протянул ему половинку пирожного.

Лев взял половинку пирожного, стараясь не касаться крема саднящими пальцами. Откусил. Тесто рассыпалось на языке сухим маслянистым песком. А потом проступила начинка – густой сливочный крем. Вкус был таким ярким, что у Льва на мгновение потемнело в глазах. Он не ел ничего подобного с тех пор, как ослепла мама. С того дня всё вкусное исчезло из их дома вместе с деньгами, сменившись пустой кашей и хлебом. Эта сладость была почти невыносимой. Она не вязалась с ледяным лесом, с запахом сырой земли и хрипом Полякова. Лев замер, не в силах проглотить кусок. Мир вокруг был чёрным и страшным, а во рту таял вкус того счастья, которого у него больше никогда не будет.

Макс заметил остановку, дождался, пока Лев проглотит последний кусок, и спросил:

– Кто-нибудь видел твою ладонь?

Лев тут же спрятал руки, испачканные в крошках, глубоко в рукава свитера.

– Нет, – буркнул он. – Я или в карманах держал, или вот так.

– Хорошо. – Макс достал из портфеля маленькую баночку из тёмного стекла. Внутри было что-то густое, пахнущее хвоей и лекарствами.

– Дай мне, пожалуйста, свои руки, – мягко сказал мужчина.

– Что это? – Лев замялся, но ладони вытянул.

– Мазь. Снимет боль и поможет всему затянуться за пару дней.

– На правой руке у меня ожог, она перебинтована.

– Я знаю.

Закончив с левой рукой, Макс разбинтовал правую и принялся втирать холодный крем в поврежденную кожу мальчика. Он делал это осторожно, почти нежно, и Лев почувствовал, как жгучая пульсация в пальцах затихает. Потом мужчина достал из портфеля чистую марлю и заново наложил повязку.

– Спасибо, – прошептал мальчик.

– Пожалуйста, – Макс закрыл баночку. – Она быстро впитывается. Через минуту и следа не останется.

– Что будет дальше? – спросил мальчик.

– Сегодня приедут дальние родственники твоего отца, – ответил Макс. Он говорил буднично, словно зачитывал список продуктов.

– А… они у него разве были? – Лев растерянно моргнул.

– Конечно нет, – Макс даже не повёл бровью. – Это посторонние люди. Они просто сыграют свои роли, все документы уже подготовлены. Тебя выведут отсюда легально и без лишних вопросов. В приюте тебе больше делать нечего. Теперь ты работаешь на нас, и твое обучение нужно начинать немедленно.

Лев коротко кивнул. Но Макс не закончил. Он подался вперёд, пристально глядя на мальчика:

– А пока поговорим о ночи. Как ты себя чувствуешь?

– Ночью… – Лев запнулся, глядя на свои ладони в остатках крема. – Казалось, что я сам там, в этой яме. Что я не дышу вместе с ним. Я чувствовал, как жизнь выходит из него через мои пальцы. Это было…

Мальчик поднял взгляд на Макса, и его голос сорвался на шёпот:

– Сейчас во рту сладко, а внутри всё равно пахнет той землёй. И этим снегом. Я больше не чувствую себя собой. Словно того Льва, который был вчера, больше нет. Есть только этот.

– Это всё из-за пирожного, – сказал Макс с сухой, нарочито лёгкой усмешкой.

Лев посмотрел на него так, что усмешка сошла сама собой.

– Я человека убил, – голос Льва надломился, став тонким и ломким.

Его внезапно прошиб холодный пот, мелкие капли выступили на лбу и над верхней губой. Он смотрел на Макса, но взгляд его был пустым, направленным куда-то сквозь него. Нижняя челюсть мальчика мелко дрожала, он судорожно сглотнул, пытаясь избавиться от спазма в горле.

– Может, он и стал бы когда-нибудь убийцей, как вы сказали. Может, он и собирался убить меня. Но… я его убил. Своими руками. – Лев поднял ладони, измазанные кремом, и уставился на них с таким ужасом, будто они были в свежей крови. – Теперь я убийца.

– Прости, – мягко произнес мужчина, но с твёрдой опорой в голосе. – Моя шутка была неуместной.

Макс подошёл к столу и опёрся ладонями о край.

– Лев, послушай. Сейчас ты чувствуешь себя чудовищем, и это абсолютно закономерная реакция психики на запредельный стресс. Если бы ты ничего не чувствовал – вот это было бы ненормально. Твоя боль – доказательство того, что ты ещё жив. Что в тебе сохранилось то, ради чего мы всё это затеяли.

Он дождался, пока мальчик поднимет на него глаза.