(Не) фиктивная жена: контракт на Барселону

— Пункт 4.2. «Обязанности Стороны-1», — прочитал он, глядя ей прямо в глаза. — Артем обязуется не просто обеспечивать логистику, но и быть тем, кто держит Сторону-2 за руку, когда у нее заканчиваются силы. Обязуется жарить самые невкусные сырники в мире по субботам и никогда, слышишь, Алина, никогда больше не называть «сделкой» то, что спасло его душу.

Алина сглотнула, глядя на исписанный лист.

— Там есть еще пункт, — добавил он тише, подходя ближе. — «Срок действия договора». Я вписал: «Бессрочно. С правом передачи любви по наследству Ане и Диме».

Из комнаты выглянула Аня. Она оценила масштаб драмы, посмотрела на Артема, на мамины дрожащие плечи и, вместо привычной колкости, просто сказала: — Мам, подписывай. У него хотя бы Wi-Fi не отваливается.

Алина всхлипнула — наполовину от смеха, наполовину от боли, которая начала отпускать.

— У меня нет ручки, — прошептала она. — У меня есть, — Артем притянул ее к себе, вжимаясь лицом в ее макушку, пахнущую детским шампунем и домом. — И у меня есть билеты в Португалию на четверых. Нет, на пятерых вместе с Бабушкой, если ты не против. — Она покачала головой. — Но это не бонус. Это часть нашего семейного расписания.

Он вжал её в косяк и поцеловал — отчаянно, грубо, с той самой капитуляцией, о которой не пишут в контрактах. В этом поцелуе было всё: и его страх, и его одиночество, и его безоговорочная сдача в плен её ванильному запаху.

— Я не инвестор, Алина, — прохрипел он ей в губы, когда они наконец отстранились друг от друга. — Я — твой самый преданный и самый идиотичный читатель. И я не позволю этой главе быть последней.

Артем выглядел так, будто только что выжил в авиакатастрофе и теперь собирался лично перестроить самолет. Он обвел взглядом мою прихожую — ту самую, где обои помнили еще расцвет застоя, а коврик у двери умолял о пощаде.

— Собирайся. Прямо сейчас, — выдал он своим самым властным тоном «генерального директора Вселенной». — Сумки, дети, коты, кактусы — мне плевать. Мы уезжаем. Машина около подъезда, я не намерен оставлять тебя здесь ни на одну секунду дольше, чем требуется на завязывание шнурков.

Мой внутренний голос услужливо подсказал, что Артем Северский сейчас напоминает героя очень дорогого любовного романа, у которого начался острый приступ логического сбоя.

Я скрестила руки на груди и оперлась плечом о дверной косяк, рассматривая его идеально скроенное пальто, которое в моем подъезде смотрелось так же органично, как единорог в очереди в МФЦ.

— Артем, я ценю твой драматический порыв, правда, — я едва сдержала улыбку. — Это было эффектно. Десять баллов за экспрессию. Но посмотри на часы. Сейчас половина одиннадцатого ночи. Дети уже спят тем самым сном, который прерывать опаснее, чем лезть в логово к медведице. Если я сейчас подниму Аню, она проклянет нас обоих до седьмого колена, а Дима решит, что начался зомби-апокалипсис и попытается ударить тебя футбольным мячом в целях самообороны.

Артем замер, его рука уже тянулась к моему чемодану, стоявшему в углу. — Я могу их перенести на руках. По одному.

— И выглядеть при этом как очень стильный похититель детей? — я хмыкнула. — Нет уж, «издатель». Давай договоримся так: ты сейчас едешь домой, выпиваешь чаю (или чего-нибудь покрепче, судя по твоему виду) и пробуешь осознать, что ты только что капитулировал перед женщиной в растянутых трениках. А завтра, ровно в одиннадцать утра, ты приедешь за нами. С кофе. Потому что я вряд ли высплюсь этой ночью.

Он смотрел на меня так, будто я предложила ему инвестировать в производство вечных двигателей. — Одиннадцать утра — это слишком долго, Алина. Я могу не дожить.

— Доживешь, — я мягко подтолкнула его к выходу. — Считай это внеплановым упражнением на развитие терпения. В контракте этого не было, но жизнь — штука непредсказуемая. И, Артем...

Он обернулся уже на лестничной клетке, выглядя непривычно взъерошенным и совершенно не «стерильным». — Да?

— Если приедешь в 10:55 и без кофе, я, возможно, даже не буду язвить по этому поводу первые полчаса.

Он едва заметно усмехнулся — той самой настоящей, теплой улыбкой, от которой у меня под ребрами защекотало. — В 10:50 я буду здесь. И кофе будет таким горячим, что тебе придется его пить очень медленно. Чтобы я успел рассмотреть, как ты на меня смотришь.

Дверь закрылась, и я прислонилась к ней спиной, чувствуя, как по венам разливается то самое «завтра», которое больше не пугало.

***

Артем вышел из подъезда Алины, и ночной воздух, пропитанный запахом мокрого асфальта и весны, показался ему самым сладким нектаром в мире. Дождь хлынул внезапно — тяжелый, плотный, превращающий свет уличных фонарей в размытые золотые пятна. Но Артему было плевать. Он не накинул капюшон, не ускорился. Он шел к своему «Майбаху» медленно, позволяя ледяным каплям смывать с него остатки того стерильного, выхолощенного Артема Северского, которым он был еще вчера.

Его внутренний голос, обычно циничный и расчетливый, сейчас исполнял какой-то безумный триумфальный танец. «Десять утра, Северский. У тебя свидание с женщиной в трениках и двумя детьми, которые, скорее всего, измажут твой кожаный салон шоколадной пастой. И это лучшая новость за последние десять лет».

Он сел в машину, и тишина салона больше не казалась ему комфортной — она казалась временной паузой перед настоящим хаосом, которого он жаждал. Мотор взревел, и Артем вырулил на проспект. Дворники работали на пределе, едва справляясь с потоками воды, заливавшими лобовое стекло.

Он ехал, насвистывая какой-то дурацкий мотив из мультфильма, который Дима как-то смотрел. В его голове уже роились планы: Барселона, еще одни новые футбольные бутсы, ремонт в кабинете... Он представлял, как завтра Алина войдет в его дом не как «сотрудник года», а как женщина, которая будет спорить с ним из-за цвета штор. И от этой мысли у него под ребрами становилось жарко.

На светофоре он мельком глянул на пассажирское сиденье. Там лежал его телефон. Желание услышать её голос, или хотя бы увидеть на экране «печатает...», стало невыносимым.

«Нужно написать ей. Просто "спокойной ночи". Или "я уже скучаю". Нет, это слишком для первого вечера. Или нет?»

Его собственнический инстинкт боролся с остатками здравого смысла. Он нажал на газ, вылетая на перекресток, и правой рукой потянулся к смартфону. Пальцы коснулись холодного корпуса. Он хотел просто разблокировать экран, просто отправить короткое: «В 10:50. Будь готова».

Он отвел взгляд от дороги всего на секунду. На одну чертову секунду.

Мир взорвался ослепительным белым светом. Визг тормозов грузовика, который вылетел из пелены дождя, прозвучал как крик раненого зверя. Артем успел только вскинуть руку, закрывая лицо, и в его мозгу вспыхнула последняя, острая как бритва мысль: «Только не сейчас. Алина...»

Оглушительный хруст сминаемого металла, звон разлетающегося каленого стекла и резкий рывок, выбивающий сознание. Телефон выпал из его руки, отлетев куда-то под сиденье, так и не отправив то самое сообщение.

Потом пришла тишина. Та самая «стерильная» тишина, которой он так долго добивался. Но на этот раз она пахла не дорогим парфюмом, а жженой резиной и кровью.

Глава 19. Режим ожидания

Алина стояла у кухонного окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Дождь снаружи превратился в сплошную стену, и ей казалось, что он смывает всё плохое, что накопилось между ними за этот безумный месяц. В руках она сжимала свою любимую кружку — ту самую, с трещинкой, которую Артем как-то раз назвал «недопустимым дефектом кухонного инвентаря».

Она улыбалась, вспоминая его взъерошенный вид в дверях и то, как он по-хозяйски пообещал привезти кофе. Её внутренний голос уже планировал, как она будет ворчать на него завтра в 10:50 за излишнюю пунктуальность.

Звонок мобильного, лежащего на столе, прорезал уютную тишину кухни как лезвие. Алина вздрогнула. «Наверное, доехал и решил всё-таки написать ту самую дерзость про мои треники», — пронеслось в голове.

Она взяла телефон. На экране светилось: «Елизавета Дмитриевна».

Сердце Алины вдруг тревожно замерло. Поздний звонок от бабушки не мог означать обсуждение рецепта пирога.

— Да, Елизавета Дмитриевна? — голос Алины прозвучал тонко и надтреснуто.

— Алина... — на том конце послышался судорожный вздох, и стальной голос великой женщины дрогнул, рассыпаясь на тысячи осколков. — Он разбился. Пятнадцать минут назад

Пальцы Алины мгновенно онемели. Кружка — та самая, с трещинкой — выскользнула из её рук. Звук удара керамики о линолеум показался ей оглушительным взрывом. Осколки разлетелись во все стороны, пачкая её домашние брюки остывающим чаем, но она этого не почувствовала.

В этот миг из её мира исчезли все краски. Остался только этот страшный, удушающий вакуум.

— Где он? — прошептала она, чувствуя, как стены кухни начинают медленно сжиматься, лишая её кислорода. — В какой больнице? -- Не допуская даже мысли, что он мог погибнуть.

— В центре экстренной хирургии. Реанимация. Алина, я... я уже еду туда.

Алина медленно опустилась на пол, прямо в лужу разлитого чая и острые осколки. Один из них больно впился в ладонь, но физическая боль была лишь бледной тенью того ужаса, который затопил её сознание. Перед глазами стоял его образ: Артем, уходящий в ночь под дождем, уверенный в том, что завтра наступит.

— Нет... нет-нет-нет, — заклинала она темноту кухни. — Ты не имеешь права, Северский. Ты не можешь выйти из сделки сейчас. Только не так.

Внутри включился холодный, отстраненный режим выживания — тот самый, который помогал ей пересчитывать последние копейки до зарплаты, но сейчас он был в сто крат мощнее.

Она набрала Лену. Пальцы едва слушались, пачкая экран смартфона кровью из пореза на ладони, но голос был твердым. — Ленка... Артем. Авария. Хирургия. Мне нужно туда. Сейчас.

В трубке на секунду повисла мертвая тишина, прерванная коротким вскриком подруги. — Господи, Алина... Я вылетаю. Слушай меня: я сейчас позвоню Максу. Он где-то рядом с твоим районом, я знаю. Он отвезет тебя, — Лена уже на ходу натягивала куртку, судя по шороху. — А я через пятнадцать минут буду у тебя, посижу с детьми. Макс потом вернется и поможет мне, если они проснутся. Просто... просто держись, слышишь?

Макс прилетел через семь минут. Его внедорожник взвизгнул тормозами у подъезда так, что проснулись, кажется, все окрестные коты. Когда Алина выбежала на улицу, он уже держал дверцу открытой. Его лицо, обычно расслабленное и полное иронии, сейчас напоминало маску из серого бетона.

Они летели по ночной Москве, игнорируя светофоры и камеры. В салоне пахло кожей и тем самым дождем, который только что едва не забрал его лучшего друга. Макс молчал, вцепившись в руль так, что вены на руках вздулись канатами. Алина чувствовала, что тишина между ними была такой тяжелой, что её можно было резать ножом.

— Он выкарабкается, Алина, — глухо произнес Макс, когда они пролетали очередную развязку. — Артем слишком упрям, чтобы умереть, не закончив спор. А у него с жизнью сейчас крупнейший контракт.

Алина только кивнула, глядя в окно на размытые огни города. Она думала о том, что Максу сейчас не легче — он терял брата, с которым делил ту самую лапшу в дешевой однушке. Но он вез её, стиснув зубы, потому что знал: сейчас она — единственное лекарство, которое может сработать.

Макс не просто высадил меня у входа — он бросил машину прямо на тротуаре, и, подхватив меня под локоть, буквально затащил внутрь. В его движениях была та самая деловая агрессия, которая помогала им с Артемом строить империю: он не спрашивал дорогу, он ее прокладывал.

— Где Северский? — его голос ударил по стерильной тишине приемного покоя, заставив вздрогнуть заспанную медсестру. — Я его партнер. Где врачи?

Через минуту мы уже были у дверей реанимации. Елизавета Дмитриевна поднялась нам навстречу, и в этом движении было столько скрытого надлома, что у меня перехватило дыхание. Макс на секунду сжал ее плечо — короткий, мужской жест поддержки — и скрылся за дверями, куда никого не пускали.

Эти десять минут ожидания казались вечностью, растянутой на дыбе. Мы с бабушкой стояли плечом к плечу, две женщины, чей мир сейчас висел на волоске, и слушали, как за дверью приглушенно переговариваются люди в белых халатах.

Когда Макс вышел, он выглядел так, будто постарел на десять лет. Его челюсти были сжаты, а в зеленых глазах, обычно таких живых, застыла свинцовая тяжесть. Он подошел к нам и взял меня за руки, глядя прямо в глаза.

— Слушайте меня, — произнес он низким, вибрирующим от напряжения голосом. — Врачи сказали, что операция закончена. Всё, что можно было зашить и собрать, они сделали. Теперь... теперь остается только ждать. Всё зависит от него. Он в коме, и ближайшие сутки — решающие.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног, но Макс удержал меня, не давая осесть.

— Алина, Елизавета Дмитриевна, он в лучшей клинике города. Здесь лучшие специалисты, и они знают, за кого борются. Артем — боец, он выкарабкается просто из чувства противоречия, поверьте мне.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе самообладание, и посмотрел на часы.

— Я сейчас поеду к Лене и детям. Я помогу ей завтра всё объяснить... или просто отвлеку их. Я буду на связи каждую секунду. А вы... — он на мгновение замялся, глядя на закрытую дверь реанимации. — Вы просто будьте здесь. Он должен чувствовать, что вы его ждете. Артем в хороших руках. По-настоящему в хороших.

Он еще раз крепко сжал мою руку и быстро пошел к выходу, на ходу уже набирая номер Лены. Я осталась стоять в пустом коридоре, глядя на белую дверь. Мой мозг отказывался верить в происходящее: всё это казалось дурным сном, из которого меня должен был разбудить звонок будильника в 10:50. Но будильник молчал. Молчал и телефон. И только мерный, ледяной холод больничных стен напоминал о том, что игра в «фиктивный брак» закончилась, и началась настоящая битва за жизнь.

***

Ночь в больнице была наполнена звуками, которые в обычной жизни мы не замечаем: гудение люминесцентных ламп, далекий скрежет каталки и этот ритмичный, безжалостный писк мониторов, отсчитывающий секунды чьей-то борьбы.

Алина не собиралась покорно ждать в коридоре. Она поймала взгляд молодой медсестры, чьи глаза покраснели от усталости, и вложила в свой голос столько тихой, сокрушительной мольбы, что та просто молча протянула ей одноразовый халат и маску.

— Пять минут. Если пойдет обход — я вас не видела, — шепнула девушка, отводя взгляд.

Алина скользнула за тяжелую дверь. В палате пахло озоном и чем-то острым, медицинским. Артем лежал в центре этого сплетения трубок и проводов, пугающе неподвижный. Его лицо, всегда такое властное, теперь казалось высеченным из белого воска. Глаза были закрыты, а грудная клетка едва заметно вздымалась под управлением аппарата.

Она подошла ближе, чувствуя, как подкашиваются ноги. Села на край винтового табурета и осторожно, боясь причинить боль, накрыла его ладонь своей. Эта физическая близость ударила по ней сильнее, чем новость об аварии. Его рука была прохладной, лишенной той обжигающей уверенности, к которой она привыкла.

— Послушай меня, Северский, — прошептала она, наклоняясь к самому его уху, чтобы её слова пробились сквозь туман комы. — Ты ведь слышишь? Я знаю, что ты там, за этой стеной, считаешь риски. Так вот, твой главный риск сейчас — потерять меня. Потому что если ты не откроешь глаза, я перекрашу твой кабинет в розовый цвет. С блестками. И выкину твой любимый кожаный диван.

Она всхлипнула, но тут же сжала зубы, заставляя себя продолжать. — Ты обещал быть у подъезда в 10:50. Ты обещал кофе. Ты не имеешь права выйти из сделки, не выполнив обязательства. Я не приняла твою капитуляцию, Артем. Я хочу, чтобы ты сделал это лично. Чтобы ты смотрел мне в глаза и злился на мои треники. Пожалуйста... вернись.

Её слова были смесью отчаяния и того самого защитного юмора, который они оба использовали как щит. Она шептала ему про Диму, который ждет тренировки, про Аню, которая тайком надеялась на Португалию, и про то, что её роман без него — это просто набор букв.

— Я люблю тебя, придурок, — выдохнула она, и это было первое настоящее признание, сорвавшееся с её губ. — Слышишь? Не «бонуса», не «инвестора». Тебя. Со всей твоей арматурой и дурацкими правилами. Просто проснись.

Ей показалось, или датчик пульса на мгновение сменил ритм? Алина замерла, вглядываясь в его лицо, ловя малейшее движение ресниц. Но тишина снова сомкнулась над ними.

Сутки в медицинском центре превратились в бесконечный лимб, где время не шло, а густело, как патока. Алина не выходила из отделения, игнорируя настойчивые просьбы медсестер «хотя бы умыться». Она сидела в коридоре, прижавшись затылком к холодной стене, и слушала тишину, которая прерывалась лишь редкими шагами дежурного врача.

Эмма Борисовна держалась с пугающим достоинством. Она не плакала, но её пальцы постоянно перебирали невидимые четки на коленях. В эти часы между ними стерлись все границы социального статуса — остались просто две женщины, ждущие приговора.

В это время в хрущевке Алины Макс и Лена вели свою тихую войну за детское спокойствие. Макс, который привык разруливать кризисы в совете директоров, обнаружил, что успокоить восьмилетнего Диму, у которого «плохое предчувствие», — задача посложнее слияния двух холдингов. — Слушай, чемпион, — Макс присел перед мальчиком, сжимая его плечо своей широкой ладонью. — Дядя Артем сейчас на очень важном закрытом совещании. Там связи нет, понимаешь? Но он просил передать, что твоя подача слева — это то, что он хочет увидеть первым делом, когда вернется. Понял? Дима кивнул, но в его глазах всё равно плескалась взрослая, недетская тревога.

А в больнице наступил рассвет вторых суток. Двери реанимации распахнулись, и на порог вышел ведущий хирург — человек с лицом, напоминающим смятую карту дорог, настолько он был изможден. Алина вскочила так резко, что в глазах потемнело.

— Он пришел в себя? — выдохнула она, не узнавая собственный голос.

Врач снял маску, и Алина впервые увидела тень улыбки на его губах. Это было похоже на первый луч солнца после полярной ночи. — Нет еще, но кризис миновал, — произнес он, и этот короткий приговор заставил Алину буквально рухнуть обратно на банкетку. — Показатели стабилизировались. Гематома не растет, динамика положительная. Артем Игоревич... скажем так, его воля к жизни оказалась сильнее наших пессимистичных прогнозов. Всё будет хорошо, Алина Сергеевна. Теперь это просто вопрос времени и качественной реабилитации.

Елизавета Дмитриевна впервые за двое суток закрыла лицо руками и мелко задрожала. А Алина просто смотрела в окно, где над Москвой поднималось нежно-розовое, почти беззащитное солнце. Её внутренний голос наконец-то подал признаки жизни: «Слышишь, Северский? Ты официально лишил меня возможности написать трагический финал. Теперь тебе придется жить и объяснять мне, почему ты до сих пор не привез мой обещанный кофе».

Через минуту она уже строчила сообщение Максу: «Он выкарабкается».

Завтра. 08:00. Мы продолжаем.

Глава 20. Как приручитьтитана, если у него отобрали пульт от мира

Алина отказалась уходить из больницы. Три дня в палате слились в одну бесконечную, серую пульсацию боли. Алина не жила — она существовала в узком зазоре между мерным писком мониторов и запахом стерильных простыней. Её внутренний голос, обычно такой колкий и ироничный, замолк. Шутки кончились. Осталась только голая, обдирающая кожу реальность.

Она сидела на жестком казенном стуле, вцепившись в руку Артема так, будто её хватка была единственным якорем, удерживающим его в этом мире. Его ладонь — та самая, что собственнически сжимала её талию на аукционе, та самая, что переплетала пальцы с её пальцами в ту нежную ночь — теперь была пугающе неподвижной и прохладной.

«Пожалуйста, Артем... только не уходи в тишину», — билось в её висках.

На третьи сутки Артема отключили от ИВЛ. Она смотрела на его бледное лицо, на бинты, скрывающие ту самую «арматуру», и чувствовала, как внутри неё всё выгорает.

Её отчаяние было почти осязаемым. Она почти не уходила даже в туалет, боясь, что стоит ей отпустить его руку, как нить оборвется. Она не ела — еда казалась безвкусным картоном. Она только пила ледяную воду из пластиковых стаканчиков и молилась всем богам, в которых никогда особо не верила.

— Проснись, — шептала она ему в три часа ночи, когда писк мониторов становился невыносимым. — Ты купил мой роман, Артем Северский. Ты не можешь уйти, не дочитав финал. Я не буду дописывать его одна. Я не справлюсь с этой тишиной. Ты должен встать и поспорить со мной.

На четвертые сутки, когда рассвет серой полосой разрезал палату, Алина почувствовала, как его пальцы — те самые, огромные и теплые — едва заметно сжали её ладонь. Она вскинулась, затаив дыхание.

Артем медленно, с видимым трудом разомкнул веки. Его взгляд, сначала мутный, сфокусировался на её заплаканном лице. Он обвел взглядом её мятую футболку, темные круги под глазами и дрожащие губы.

— Алина... — его голос был похож на шелест сухих листьев, но в нем мгновенно прорезалась та самая невыносимая, собственническая сталь. — Ты выглядишь... ужасно. Кто позволил.. тебе спать... на этом дурацком стуле... и портить мой лучший актив? - с трудом, запинаясь, произнес Артем.

Алина всхлипнула, одновременно смеясь и плача, и прижалась лбом к его плечу. — Ты придурок, Северский.

— Возможно, — он едва заметно улыбнулся углом рта, и его рука слабо, сжала ее руку.

Когда Артем сжал мою ладонь и произнес ту самую первую дерзость про мой «ужасный вид», по палате будто пронесся электрический разряд. Это было возвращение прежнего Северского — колючего, собственнического и невыносимо живого.

Елизавета Дмитриевна, стоявшая в дверях, лишь прикрыла глаза и беззвучно выдохнула, а я, разрываясь между желанием ударить его подушкой и задушить в объятиях, только крепче прижалась к его руке.

Следующие сорок восемь часов превратились в военный совет. Врачи государственной больницы, хоть и были героями, вытащившими его с того света, явно не привыкли к пациентам, которые начинали требовать котировки акций сразу после снятия аппарата ИВЛ. Артем капризничал, рычал на медсестер и впадал в ярость от запаха больничной каши.

— Алина, если я еще раз увижу этот серый клейстер, который они называют завтраком, я куплю это здание и превращу его в склад для своих старых серверов, — прошипел он на второй день, пытаясь сесть, несмотря на протестующий писк мониторов.

— Ты купишь себе только лишнюю порцию успокоительного, если сейчас же не ляжешь обратно, — отрезала я, поправляя ему подушку с такой решительностью, что он на мгновение замолчал.

Стало ясно: оставлять его здесь — значит довести персонал до увольнения, а Артема — до нервного срыва. Елизавета Дмитриевна быстро взяла ситуацию в свои унизанные кольцами руки.

— Хватит этого балагана, — заявила она, появляясь в палате с видом адмирала. — Макс уже договорился. Тебя переводят в частную клинику в Подмосковье. Сосновый бор, лучшие реабилитологи и, что самое важное для твоего эго, Артем, — там есть Wi-Fi, который Алина будет выдавать тебе по карточкам за хорошее поведение.

Макс, стоявший за её спиной, активно закивал, пряча усмешку. — Машину уже подали, бро. Твоя машина, к сожалению, сейчас выглядит как консервная банка, так что поедешь на реанимобиле премиум-класса. Я уже упаковал твои вещи.

Переезд состоялся в тот же вечер. Пока Артема грузили в спецтранспорт, я на мгновение задержалась в холле с Леной.

— Ты уверена, что справишься с ним? — шепотом спросила подруга, поправляя на мне воротник. — Он же в этой клинике построит всех в шеренгу за пять минут. Макс говорит, он уже начал диктовать список покупок для столовой.

— Пусть строит, — я устало, но счастливо улыбнулась. — Но командовать парадом на этот раз буду я. Ему нужно понять, что «холодный босс» официально ушел на пенсию. Теперь он просто пациент, который очень любит шпинат. Даже если он об этом еще не знает.

Когда кортеж тронулся в сторону леса, я села в машину к Максу, чувствуя, как внутри меня рождается новая Алина — та, которой больше не нужны были контракты, чтобы защищать свою территорию.

***

Первый день в элитной клинике «Сосновый бор» начался для Артема с сокрушительного осознания: его золотая карта здесь весит меньше, чем расписание приема таблеток, составленное Алиной.

Едва солнце коснулось верхушек сосен, Артем, полулежа в функциональной кровати, которая стоила как небольшая яхта, подозвал молоденькую медсестру Юлю. В его глазах вспыхнул тот самый хищный блеск «холодного босса», перед которым трепетали советы директоров.