Усадьба леди Анны

Надежда Соколова

Усадьба леди Анны

Глава 1

Очнулась я не сразу. Сознание возвращалось медленно, будто выныривая из густого, тягучего киселя, который обволакивал мысли, не давая им обрести форму. Первым делом я ощутила толчки – мерные, убаюкивающие, от которых муть в голове становилась только гуще. Меня покачивало, и это было неприятно, словно внутренности мои ехали отдельно от тела, а кости превратились в ледяные сосульки, звенящие друг о друга при каждом толчке.

Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Веки казались налитыми свинцом. Деревянные стенки, обитые потемневшей кожей, местами протертой до дыр, сквозь которые виднелась труха. Узкое окно, за которым мелькали размытые тени деревьев, сливающиеся в сплошную темно-зеленую стену. Карета. Я в карете. Напротив и рядом со мной сидели люди, но я не могла заставить себя посмотреть на них – лица казались размытыми пятнами, лишенными черт, как маски из папье-маше, забытые ненужным мастером.

Голова… она была чужой. Тяжелой и пустой одновременно, как пересохший колодец, на дне которого не осталось даже мутной воды. Я попыталась ухватиться за хоть какую-то мысль, за воспоминание: кто я? Откуда? Куда меня везут? Но в ответ была лишь звенящая пустота и глухая боль в висках, пульсирующая в такт лошадиным копытам.

Взгляд упал вниз. Между моих ног, зажатый туфельками, стоял саквояж. Потертая коричневая кожа, медные застежки в виде цветков с шипами – на одной из них не хватало лепестка, и острый обломок зиял рваной раной. Мой? Должно быть, мой. Рука сама собой легла на потрескавшуюся ручку, и это движение отозвалось во всем теле странной, щемящей тоской, будто я коснулась не кожи и металла, а чего-то живого, давно забытого и бесконечно родного.

Лошади всхрапнули, карета дернулась и замерла, просев на рессорах так резко, что меня мотнуло вперед. Тишина после стука копыт показалась оглушительной – такой плотной, что можно было резать ножом. Снаружи раздался скрип козел и зычный голос возницы, пропитанный табаком и хрипотой

– Прибыли! Усадьба «Лортвийские розы»!

Название больно кольнуло где-то под ложечкой, вызвав мгновенную тошноту, но не зажгло никакого узнавания. Только холодок пробежал по спине, заставляя волоски на руках встать дыбом.

– Эй, миледи, – раздалось откуда-то сбоку. Голос был сиплым, равнодушным, как скрип несмазанной петли. – Вам выходить. Приехали.

Я повернула голову. Сосед, закутанный в серый плащ с капюшоном, скрывающим лицо, кивком указал на дверцу. Из-под капюшона виднелся лишь край небритой щеки да впалые бесцветные губы. Он не смотрел на меня, словно я была пустым местом, частью каретного интерьера – такой же неодушевленной, как продавленная обивка.

– Выходить? – мой собственный голос прозвучал хрипло, незнакомо, будто принадлежал другой женщине, старой и больной.

– Велено доставить. Доставили. Дальше – ваши заботы.

Я кивнула, подчиняясь какому-то внутреннему приказу, не имеющему ничего общего с волей. Тело двигалось само, словно заведенный механизм, в котором застоялись шестерни. Схватила саквояж за ручку – тяжелый, налитой камнями. Открыла дверцу, чуть не потеряв равновесия, и ступила на подножку, ощутив, как тонкие подошвы туфель скользят по мокрому от недавнего дождя дереву, а затем вниз, на утоптанную землю, мгновенно промочившую ноги ледяной сыростью.

Карета тут же тронулась с места, обдав меня пылью и запахом конского пота, смешанным с резкой вонью дегтя. Я даже не обернулась ей вслед – зачем? Меня привезли, словно тюк с ветошью, и выгрузили у этого порога. Я смотрела вперед.

Передо мной возвышался дом.

Двухэтажный, сложенный из дикого серого камня, поросшего лишайником, он когда-то, видимо, был красив. Теперь же казался вызовом этому хмурому небу, налитому свинцом. Окна-бойницы на первом этаже зияли пустотой, кое-где заколоченные досками крест-накрест, похожими на могильные кресты. Крыша на правом крыле просела, словно под тяжестью невидимого груза, и черепица лежала на земле кучами, похожими на осенние листья, только серые и мертвые, покрытые склизкой плесенью. Вокруг, вместо обещанных роз, стеной стоял высокий, по пояс, бурьян, сухой и ломкий, да голые, скрюченные стволы кустарника, больше похожие на скелеты, чем на живые растения. Ни одного цветка, ни одной зеленой травинки – лишь бурая, выжженная чем-то земля да гнилостный запах, поднимающийся от нее, как дыхание из могилы.

Ветер, резкий и холодный, прошелся по моей спине, заставляя поежиться, и я втянула голову в плечи, обхватив себя свободной рукой. Он пронизывал насквозь, этот ветер, добираясь до самого нутра, выстуживая ту смутную надежду, что еще теплилась где-то глубоко внутри. Я подняла взгляд выше, на фронтон. Там, еле различимая на потемневшем камне, виднелась старая резная роза, растрескавшаяся от времени, – от нее осталась лишь половина лепестков, остальные отбиты то ли непогодой, то ли чьей-то злой волей. И уродливый железный флюгер в виде дракона с поджатым хвостом и разинутой пастью, жалобно скрипевший на ветру, и в этом скрипе слышалось что-то похожее на предостережение, на стон, на тихий, бессильный плач.

Я стояла посреди запустения, сжимая ручку саквояжа так, что костяшки пальцев побелели, и чувствовала себя такой же покосившейся и забытой, как эта усадьба. В голове пульсировала одна-единственная, ничем не подкрепленная мысль, пришедшая из ниоткуда: это неправильно. Здесь что-то не так. И дело было не только в полуразрушенных стенах, не в выбитых окнах и провалившейся крыше. Было что-то еще, неуловимое и липкое, что пробиралось под кожу, заставляя сердце биться чаще, а дыхание перехватывать.

Я сделала шаг вперед. Сухая трава зашуршала под ногами, словно предупреждая: «Не ходи». Шорох был слишком громким для пустого места, слишком настойчивым. Но идти было некуда, кроме как к этой двери, обитой ржавым железом, на котором проступили рыжие разводы, похожие на засохшую кровь. И я пошла, потому что стоять на месте было страшнее.

Я подошла и подняла руку, чтобы постучать, но замерла. Ладонь застыла в миллиметре от ржавого железа, и я вдруг отчетливо осознала, что не хочу прикасаться к этой двери – словно металл мог обжечь или, хуже того, не отпустить. Тишина. Только ветер, который завывал в щелях, облизывая стены, да скрип флюгера, ставший теперь каким-то надсадным, жалобным. И вдруг мне показалось, что за одним из заколоченных окон второго этажа кто-то стоит и смотрит прямо на меня. Не лицо – лишь смутное очертание за щелями между досок, но взгляд этот я ощутила физически: тяжелый, пристальный, он прошелся по мне, как ледяная рука.

Я постучала. Звук получился глухим, ржавое железо даже не звякнуло, а словно всосал в себя удар, проглотил его, оставив в горле утренней темноты. Тишина за дверью стала ещё гуще, если это вообще было возможно, – она давила на барабанные перепонки, заставляя кровь гулко стучать в висках. Я уже хотела постучать снова, когда услышала шаркающие шаги и лязг отодвигаемого засова. Металл застонал, нехотя поддаваясь, и этот звук прокатился по позвоночнику холодной дрожью.

Дверь со скрипом отворилась внутрь, явив взгляду полумрак прихожей, который казался почти осязаемым – плотным, влажным, как глоток затхлого воздуха из погреба. Запах сырости, старой золы и ещё чего-то кислого, травяного, с горьковатой ноткой сушеных грибов и плесени, ударил в нос, заставляя желудок сжаться. В проёме стоял сгорбленный старик в засаленном камзоле, когда-то бывшем зелёным – теперь же от цвета осталась лишь смутная память, выцветшая до грязно-серого. Лицо его напоминало печеное яблоко: все в мелких морщинах, с проваленным ртом и маленькими, слезящимися глазами, которые смотрели куда-то в сторону, на мое плечо, избегая прямого взгляда. Он молча поклонился – медленно, с трудом сгибая спину, словно каждый такой поклон давался ему ценой боли, – и отступил в сторону, давая мне пройти.

Я перешагнула порог.

Внутри оказалось не лучше, чем снаружи, а может, даже хуже. Холл, в который я попала, был огромным, под стать двухэтажному дому, – таким огромным, что мое одиночество в нем стало вдруг осязаемым, почти физическим. Высокий потолок терялся в темноте, и лишь тусклый свет из мутных окон пробивался сквозь пыль, висящую в воздухе густой, танцующей взвесью. Пол когда-то был выложен каменными плитами, но теперь многие из них треснули, разошлись, словно земля под ними вздыхала и двигалась, а кое-где и вовсе отсутствовали, обнажая утрамбованную землю, темную и влажную, пахнущую чем-то древним. Мебель – пара стульев с продавленными сиденьями, от которых остались лишь деревянные каркасы да обрывки обивки, свисающие уродливыми лохмотьями, и длинный стол у стены, весь в разводах и въевшейся грязи – покрыта слоем пыли и паутины, такой густой, что она свисала с ножек, словно седая борода. На стенах висели тёмные пятна – то ли картины, то ли просто следы сырости, расползшиеся причудливыми картами неведомых земель. Я разглядела одну: под слоем копоти и времени угадывался женский профиль, но черты стерлись настолько, что лицо казалось пустотой, провалом.

И посреди этого запустения, выстроившись в ряд, стояли трое.

Они поклонились одновременно, словно репетировали этот жест сотни раз, и шея под капюшоном одного из них хрустнула сухо и мерно, как сучок под ногой. От этого зрелища мурашки пробежали по спине – не просто от неожиданности, а от жуткой слаженности, от того, как три фигуры в полумраке слились в единое движение, будто управляемые одной нитью.

Первый – тот самый старик, что открыл дверь. Он шагнул вперёд и снова поклонился, на этот раз ниже, и я услышала, как хрустнули его позвонки.

– Мирк, – прошамкал он беззубым ртом. Голос его шуршал, как сухая трава за окном. – Конюх. Если лошадь когда появится, значит.

Он произнес это «если» так, будто знал, что лошадь не появится никогда. Будто сама мысль о ней была здесь неуместна, как цветок на могиле.

Второй была девушка, почти девочка, в сером платье и белом переднике, который казался неестественно чистым на фоне всеобщей грязи – до того чистым, что он почти светился в полумраке, резал глаза своей белизной. Русые волосы убраны под чепец, из-под которого выбилась тонкая прядь, дрожащая на каждом вздохе. Глаза опущены в пол, и я заметила, как побелели ее костяшки – она сжимала подол так сильно, словно боялась, что ее унесет ветром.

– Астер, – пискнула она, приседая в книксене, и в этом писке мне почудилось что-то звериное, испуганное. – Горничная. Я… я буду вам прислуживать, госпожа.

Слово «госпожа» она выдохнула, как заклинание, как единственную надежду на спасение.

И, наконец, третья. Крупная женщина с тяжёлым взглядом из-под нависших век, которые нависали над глазами так низко, что те казались двумя щелочками, сверкающими из глубины. Руки она сложила под фартуком, испачканным мукой или чем-то похожим – белесой, липкой субстанцией, въевшейся в ткань по самую грудь. В отличие от двух других, она не кланялась. Она просто стояла, чуть откинув голову, и рассматривала меня с таким выражением, будто взвешивала, оценивала, прикидывала что-то про себя.

– Жанна, – голос у неё оказался низким, грудным, и в нем слышался металл, скрытый под слоем жира. – Кухарка. Обед скоро поспеет.

Она сделала ударение на последнем слове, и мне почему-то стало не по себе. Обед. В этом доме, пропахшем смертью и запустением, кто-то готовил обед.

Они смотрели на меня. Ждали. Трое слуг в пустом, холодном холле. А я стояла, вцепившись в ручку саквояжа так, что острые края застежек впились в ладонь, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Госпожа. Они назвали меня госпожой.

– Я… – мой голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. – Я не…

Я не знала, что сказать. Не помнила, кто я. Не помнила этого дома. Не помнила их. Как я могу быть здесь госпожой? Этот титул обжигал, был слишком тяжелым для моих плеч, как чужое пальто, сшитое для кого-то другого, крупнее и сильнее.

– Вы устали с дороги, госпожа, – быстро произнесла Астер, поднимая на меня глаза и тут же снова их опуская. В ее взгляде мелькнуло что-то живое, быстрое, как рыбка в мутной воде. – Позвольте, я провожу вас в вашу комнату. И… вещи.

Она приблизилась – так осторожно, словно боялась спугнуть дикую птицу, – и протянула руки к моему саквояжу. Шаги ее были почти неслышны, хотя подошвы скользили по каменным плитам, и эта бесшумность казалась неестественной. Я поймала себя на мысли, что она умеет двигаться так, будто старается не разбудить дом. Во взгляде её мелькнуло что-то – то ли любопытство, то ли страх, – когда она коснулась ручки, и я заметила, как дрогнули ее пальцы от тяжести. Я разжала пальцы, и она приняла ношу, удивившись, видимо, её тяжести – на секунду ее плечо просело, и она перехватила саквояж второй рукой, прижимая к груди, как ребенка.

– Лестница тут старая, – предупредила она, поворачиваясь к широкой дубовой лестнице, ведущей на второй этаж. Ступени, черные от времени и копоти, потемнели до угольного блеска, перила были источены какими-то жучками, и на них виднелись мелкие, похожие на пулевые ранения, отверстия. – Ступеньки скрипят, вы уж осторожнее, госпожа. И держитесь за перила.

Я послушно пошла за ней. Каждая ступенька издавала жалобный стон, некоторые шатались под ногами, прогибаясь так глубоко, что сердце на миг замирало в ожидании провала. Перила, покрытые резьбой, когда-то, наверное, были красивы, но теперь резьба стёрлась, превратившись в бесформенные бугорки, а дерево потрескалось глубокими продольными трещинами, похожими на морщины древнего старца. Под пальцами оно было шершавым и влажным, словно впитывало в себя сырость этих стен годами. Старик Мирк и кухарка Жанна остались внизу, провожая меня взглядами. Я чувствовала их взгляды спиной до самого поворота – два разных веса: один легкий, скользящий, другой тяжелый, почти осязаемый, давящий между лопаток. Мне хотелось обернуться, но я не позволила себе этого, только крепче сжала перила, чувствуя, как дерево скрипит под рукой.

Второй этаж встретил меня длинным коридором с рядом дверей, уходящих в перспективу, которая, казалось, сужалась к концу, словно коридор был длиннее снаружи, чем внутри. Обои на стенах отставали лохмотьями, свисая неровными полосами, которые шевелились от сквозняка – мне на миг почудилось, что это чьи-то тени отделились от стен и теперь тянутся ко мне. Ковровая дорожка под ногами истлела почти в труху, превратившись в жалкие остатки ворса, присыпанные серой пылью, и каждый мой шаг поднимал маленькое облачко, оседающее на лодыжках холодным налетом. Пахло здесь ещё сильнее сыростью и мышами – запах был настолько плотным, что я почти чувствовала его вкус: горьковатый, с металлическим оттенком, въедающийся в нёбо. Астер уверенно шла вперёд, к самой последней двери в конце коридора, и я заметила, что она старается наступать только на те доски, что не скрипят, – её походка была выверенной, как у человека, привыкшего красться.

– Ваша комната, госпожа, – сказала она, толкая дверь. Та отворилась с долгим, протяжным скрипом, и мне показалось, что этот звук разбудил что-то внутри дома – где-то глубоко, в недрах стен, отозвалось слабым эхом. – Здесь всегда было хозяйское крыло. Я каждое утро проветриваю, хоть толку и мало.

Она посторонилась, пропуская меня внутрь, и я переступила порог с неожиданным чувством, что вхожу в клетку. Или в убежище. Я ещё не поняла, что именно.

Комната оказалась больше, чем я ожидала. Высокая кровать под балдахином из тяжёлой, выцветшей ткани, которая когда-то была бордовой, а теперь выгорела до грязно-розового, напоминающего цвет запекшейся крови на старой простыне. Массивный платяной шкаф с зеркалом в трещинах – одна из них рассекала отражающую поверхность наискось, словно молния, и в этой трещине серебро почернело, глядя на меня черным зрачком. Туалетный столик с пустыми флакончиками, покрытыми слоем пыли, и огарок свечи в подсвечнике – свеча оплавилась так давно, что воск застыл неровными наплывами, похожими на пальцы, сжимающие фитиль. На окнах – такие же тяжёлые, пыльные портьеры, от которых пахло чем-то сладковато-приторным, гнилостным, как от букета, простоявшего в вазе слишком долго. Астер поставила саквояж в ногах кровати – я услышала, как тяжело он опустился на пол, с каким глухим ударом, – и подошла к окну, отдёргивая штору. Ткань не хотела поддаваться, и она дернула сильнее, подняв тучу пыли, которая закружилась в воздухе, пойманная косым светом.

– Вид на задний сад, – сказала она, и я увидела за мутным стеклом такое же запустение, как и спереди, только без фасада. Там, где должны были быть клумбы, зияли ямы, заросшие лопухом, и ржавый остов беседки, покосившийся и почти скрытый в чаще. – Летом здесь, говорят, красиво было.

– Говорят? – переспросила я, и эхо собственного голоса в этой комнате показалось мне чужим – оно вернулось ко мне приглушенным, смазанным, словно стены не хотели его отпускать.

Астер обернулась. В сумеречном свете, льющемся из окна, лицо её казалось бледным пятном, на котором едва угадывались черты, и на миг я испугалась, что оно сотрется совсем, растворится в сером воздухе.

– Я здесь не так давно, госпожа. Всего год. Приехала, когда старый хозяин… – она запнулась. Губы её сжались в тонкую нить, и я увидела, как дрогнул ее подбородок. – Когда всё пошло прахом.

Она присела в книксене – на этот раз торопливом, неловком, словно ей не терпелось закончить этот разговор, – и попятилась к двери, не оборачиваясь ко мне спиной. В этом было что-то звериное: желание не выпускать меня из виду, пока между нами не окажется преграда.

– Я принесу воды умыться и свежую свечу. Жанна скоро позовёт к ужину. Отдыхайте, госпожа.

Дверь за ней закрылась – не хлопнула, а мягко, почти неслышно встала на место, будто кто-то придержал ее с другой стороны. И только тогда я позволила себе выдохнуть. Воздух в комнате был спертым, тяжелым, и я сделала несколько шагов к окну, но так и не дошла до него, остановившись посреди комнаты.

Я стояла посреди комнаты, которая, видимо, должна была стать моей, и смотрела на пыльный туалетный столик. В треснувшем зеркале я увидела своё отражение – бледное, с тёмными кругами под глазами, такими глубокими, что казалось, будто в них можно упасть, и растрёпанными волосами, слипшимися в тусклые пряди. Чужое лицо. Совершенно чужое. Я поднесла руку к щеке, и отражение повторило движение, но с едва уловимой задержкой, как будто между мной и им была крошечная, неуловимая разница во времени. Я смотрела в глаза женщины в зеркале и не узнавала их. Может быть, это и к лучшему – может быть, то, что я забыла, не стоило помнить.

Я перевела взгляд на саквояж у кровати. Он стоял там, где его оставила Астер, – потертый, тяжелый, с медными цветками-застежками, один из которых был сломан. В полумраке медь казалась тусклым золотом, а кожа – почти черной. Ответы, наверное, там. Всё, что я забыла: имя, прошлое, причину, по которой оказалась в этой карете, в этом доме, среди этих людей. Но подойти и открыть его я почему-то боялась. Ноги словно приросли к половицам, руки висели плетьми, и даже мысль о том, чтобы нагнуться и коснуться замков, вызывала в груди острую, колющую боль.

Боялась узнать, кто я такая на самом деле. И ещё больше боялась того, что не узнаю ничего.

Я стояла так, наверное, с минуту – или с час, время здесь текло иначе, густо и медленно, как смола, – пока где-то внизу не раздался глухой удар, словно что-то тяжелое уронили на каменный пол, а следом – приглушенный женский голос, в котором мне почудилась злость. Я вздрогнула, обхватив себя руками, и поняла, что в этой комнате, несмотря на закрытую дверь, мне вовсе не кажется, что я одна.

Глава 2

Я долго стояла посреди комнаты, глядя на саквояж. Тени от голых ветвей за окном ползли по полу, и мне чудилось в их движении что-то зловещее – они извивались медленно, с ленцой, как спящие змеи, которых потревожили на закате. Где-то в стенах послышался тихий, протяжный скрип, будто дом вздохнул во сне, и я вздрогнула, обхватив себя за плечи. Наконец, собрав остатки решимости, я шагнула к кровати. Половица под ногой жалобно застонала, и этот звук показался мне слишком громким в давящей тишине. Пальцы дрожали, когда я щёлкнула медными застёжками – цветки с шипами, такие же, как на саквояже, больно впились в подушечки, оставляя на коже глубокие красные полоски. Металл был холодным, почти ледяным, и этот холод пробирался под ногти, заставляя руки неметь.

Крышка откинулась с тихим скрипом, и изнутри пахнуло чужим, давно уложенным запахом – сухой лавандой, нафталином и ещё чем-то неуловимым, что могло быть старыми духами или просто запахом времени. Внутри, как и следовало ожидать, лежали вещи. Аккуратно сложенные, пахнущие лавандой – или это только казалось? Воздух в комнате был таким плотным, что трудно было различить, где заканчивается запах вещей и начинается запах самой комнаты. Я принялась перебирать их механически, словно вор, обыскивающий чужой багаж, – руки двигались сами, а я словно наблюдала за ними со стороны, с холодным, неприятным чувством, что эти вещи не имеют ко мне никакого отношения.

Несколько комплектов белья – добротного, но без изысков, с аккуратными стежками на подолах, выцветшими до бледно-серого. Два платья. Одно – из тёмно-синего бархата, с вышивкой серебряной нитью по вороту, явно парадное, но немного старомодное: рукава слишком широкие, талия завышена, как носили, должно быть, лет десять-пятнадцать назад. Бархат местами вытерся до блеска, а на локтях темнели аккуратные заплатки, почти незаметные в полумраке. Второе – повседневное, из плотной шерсти мышиного цвета, с белым отложным воротничком, который желтовато отсвечивал в свете, пробивающемся из окна. Шерсть оказалась грубой на ощупь, колючей – я провела по ней пальцами, и они заныли от непривычного раздражения. Две ночные сорочки, тонкие, но уже штопаные на локтях, и в одном месте – на груди – аккуратно вышитый маленький цветок, прикрывающий, должно быть, протершуюся дырочку.

Под ними, на самом дне, лежали бумаги.

Я вытащила их дрожащими руками. Пальцы скользнули по плотному, шершавому краю, и я на миг задержала дыхание, словно боялась, что бумага рассыплется от одного моего прикосновения. Пожелтевший лист плотной бумаги, сложенный втрое, с гербовой печатью – стилизованное изображение раскрытой книги, пронзённой мечом. Воск на печати потрескался, и красный цвет выцвел до ржавого, но оттиск сохранился чётко, словно его поставили только вчера. Аттестат.

Я развернула его, и буквы поплыли перед глазами, прежде чем сложиться в слова.

«Сим удостоверяется, что Анна лорт Дартанская, девица благородного происхождения, полный курс наук в Храмовом пансионе для благородных девиц при Главном Храме Четырёх Ветров окончила. Поведения – удовлетворительного. Успехи в науках:

Чистописание – удовлетворительно.

Основы счёта и мер – слабо.

История королевских домов и магических династий – посредственно.

Домоводство и управление поместьем – хорошо.

Этикет и словесность – удовлетворительно.

Основы целительства травами – удовлетворительно.

Танцы и музыка – хорошо.

Изучение рун – слабо.

Медитации и основы внутреннего сосредоточения – удовлетворительно».

Я перечитала список дважды, а потом ещё раз, впиваясь взглядом в каждую строчку. Тройки. Сплошные тройки, если не хуже. Только домоводство, танцы и музыка – хорошо. Какая-то горькая усмешка тронула мои губы, но радости в ней не было – только сухая, колючая горечь. Похоже, я была не самой прилежной ученицей. И руны… руны давались мне слабо – любопытно, что это значило в мире, где магия, видимо, была обычным делом? Я попыталась представить, как это – изучать руны, чувствовать их, но в голове была лишь глухая, белая пустота.

Но главное – имя. Анна лорт Дартанская. Я повторила про себя: Анна. Ания? Нет, не отзывалось. Пустота. Имя как имя, но своё ли? Я попробовала произнести его вслух, и звук ударился о стены, вернувшись ко мне чужим, плоским.

– Анна, – сказала я тихо, и в голосе не было узнавания.

И лорт – частица, указывающая на благородное происхождение. Дартанская – значит, родом из этих мест? Дартания? Я напрягла память до рези в висках, но бесполезно. Слово показалось смутно знакомым, но где я его слышала – хоть убей, не помнила. Где-то далеко, словно в детстве, в разговоре взрослых, смысл которого ускользнул тогда и не вернулся теперь.

Под аттестатом лежал второй лист, тонкий, почти прозрачный, исписанный мелким, витиеватым почерком с кляксами – там, где перо задерживалось слишком долго, чернила расплывались некрасивыми пятнами, похожими на следы от капель. Характеристика.

Я развернула его, и воздух в комнате вдруг показался мне тяжелее.

«Девица Анна лорт Дартанская обучалась во вверенном мне пансионе три года. За время обучения проявила себя как особа, лишённая должного прилежания. Нравом упряма, склонна к пререканиям с наставницами-жрицами. Ленива – за исполнение обязанностей берётся лишь под страхом наказания. Тугодумна – объяснения схватывает медленно, хотя, если уж усвоит, помнит крепко и на редкость въедливо. К подругам по пансиону относится с прохладцей, в общих играх и девичьих посиделках участия не принимает, предпочитая уединение в храмовой библиотеке либо прогулки в одиночестве по саду медитаций, за что неоднократно получала выговоры от старших жриц. В целом – барышня, безусловно, способная к исправлению, но требующая твёрдой руки и неусыпного контроля. Верховная жрица Пансиона при Храме Четырёх Ветров, Агата Огненная Ветвь. Печать».