Гарнизон

Красноармеец вдруг отпрянул от ведёрка. Чуть отдышался и опять к воде приник. Пил ещё долго, размышляя, в чём Николаю принести. Пока не кашлянули за спиной:

– Ты, Петя, так колодец выдуешь до капли.

Обернувшись, Пульный впервые за два дня увидел Ачкасова улыбающимся. Каких усилий это стоило ему! Но рядом находилась Вера, и Николай, похоже, внутренне собрался. Девушка держала в руках кружку – крупную, в шестую часть ведра.

– Я свижей зараз набэру, – Петро задумал вылить воду, в которой был солёный пот.

– Пока ты будешь доставать, можно сознания лишиться, – с горькой усмешкой произнёс Ачкасов. Вера ловко зачерпнула из ведра. Теперь сержант, хлебая, душу отводил. Петро и Вера на него смотрели и улыбались человеческому счастью. Ачкасов кружку, наконец, освободил. Сделав глубокий выдох, он ковыльнул и обнял украинцев – девушку и парня, вершивших вместе с ним его судьбу.

– Уходим? – вымученно выдавил Петро.

– Вы остаётесь, – сообщила ему Вера. – Сейчас еду вам в клуню принесу. Уж извините. В дом нельзя – опасно.

– Уйти бы лучше, – озвучил своё мнение Петро. – Только где найдём мы медсанбат? А осколок вытаскивать надо.

– Пока перекусить вам нужно, отдохнуть, – сказала Вера и тихонько подтолкнула ребят к их новому жилищу.

В клуне пахло старым сеном. Его скосили года три назад. У Пульного сомнений в этом не было нисколько. А вот Ачкасов мог и ошибиться – городской. А впрочем, будь и сельским Николай, ему сейчас до запахов нет дела.

Разместились по-простому – на соломе улеглись. В животах забулькала водица: много её выдули бойцы РККА. И какое счастье, что теперь не придётся доводить себя до жажды. Будет и возможность пожевать. Ещё бы рану Николая быстро залатать, а после в несколько приёмов можно до наших войск лесами доскочить. Так думал Пульный. Ачкасов тоже молча возлежал на простенькой постели. Видать, о своей доле размышлял, о девушке любимой, что теперь вновь рядом.

А вот и Вера. Сало, хлеб и яйца принесла, по розовому, с добрый кулак, помидору.

– Смачного, – пожелала аппетита проголодавшимся, измученным бойцам.

– Ой, дуже дякую, Вэруня! – Петро жадно потянулся к снеди. Надкусил краюху хлеба и тут же отправил в рот кусок нарезанного сала. О край широкой миски, в которой Вера пищу принесла, ударил варёным, ещё тёплым яйцом. А Николай как будто равнодушен к яствам был. Подрагивающий огонь керосиновой лампы позволял прекрасно видеть милую зазнобу: восхитительные очертания стройного тела, красивое лицо, которое украшали настоящие драгоценности – живые, понимающие, светящиеся любовью глаза.

– Ты, Коля, почему не ешь? – Вера села рядом на солому, приложила ладошку ко лбу раненого. – Понятно. Жар. Завтра с осколком что-то будем делать. Ну, а сейчас покушай хоть чуть-чуть. Хотя бы хлеба с помидором – будет лучше.

Ачкасов молча согласился, стал жевать.

– Вот так-то лучше, – засветилась радостью дивчина. – Я завтра вам картопэльки сварю.

Пульный, давя зубами сало, о сельских буднях речь завёл:

– Гляжу, корова тут водылась…

– Ага. Как мама умерла, не до коровы сразу стало, – воспоминания дивчине давались нелегко. – У соседей молоко теперь берём. Я – с Гришей, тато – на работе. Потом вот – медучилище. Теперь… Кто я теперь? А просто недоучка. Если придётся ногу Грише бинтовать, не знаю, как получится, смогу ли. Да и Колюне надо делать перевязки.

– Ну, с этим справимся, – отбросил все сомнения Петро. – Я и в бою накладывал бинты. Вон и товарищу сержанту под грохот да разрывы…

– Давай без уставщины, – внезапно оборвал его Ачкасов. – Вот будем в Красной Армии, тогда в строю и выкай. А пока мы непонятно кто теперь. Но я знаю, что ты – друг мне. Надеюсь, что и я тебе. Согласен ты, Петро?

Пульный нервно сделал три жевка, проглотил кусок и дал ответ:

– Та як… Да как не согласиться…

– И кто я для тебя?

– Друг. И Мыкола. То исть Николай.

– Бери пониже – Коля, – уточнил Ачкасов. Он придвинулся к бойцу, прижал его одной рукой к себе. – Ты, Петя, даже мне не друг. Ты брат. Я буду благодарен тебе вечно.

– Мне надо идти, – Вера чмокнула в лоб Николая, прикоснулась к голове Петра. – До завтра. Продержитесь ночь, а там посмотрим…

Большая тень мелькнула в свете лампы. Скрипнули навесы хлипкой двери. Солома и сено, остатки еды. Боль снаружи, боль внутри. И ночь – крадущаяся, кроткая, словно боящаяся потревожить городок, население которого за день изменилось до неузнаваемости. И пугающее утро, которое придёт за этой теменью.

6.

Всю ночь Ачкасов мучился – ворочался, стонал. Рану точно банный камень жёг. Невидимый голыш даже не думал остывать. Горячий пот лил градом с Николая. Он весь пылал, горело тело.

Красноармеец Пульный постоянно просыпался. Вначале стоны Николая спать мешали, а утром холод стал качать свои права. Петро, совсем забыв про то, что есть шинели, накинул на себя пучок соломы – скопить тепло это совсем не помогло. Тогда он к боку Николая подкатился. Живая грелка помогла забыться рваным сном.

Чужая речь устроила побудку. Петро с опаской шевельнулся и притих. Вдруг застонал сержант. Пульный толкнул его, мгновенно разбудил и шёпотом плеснул в ухо товарища тревогу:

– Тихо, Коля! Немцы рядом.

Одномоментно с перестуком обувки немцев на крыльце бойцы копнули под собой солому и с головой зарылись в ней. Ждать пришлось три пятых часа – этот отрезок времени красноармеец Пульный чётко отследил.

Ступая мягко, почти бесшумно, Верин отец благодарил врача:

– Я дуже дякую. Спасибо. Данке шён.

Проводил германцев до калитки и решил с проверкой в клуню заглянуть. Вошёл, немного осмотрелся. Предметов, выдававших бы присутствие бойцов, не обнаружил. Керосиновая лампа была подвешена на гвоздь, вбитый в дощатую стену клуни. Вилы, вёдра, бечева, метла, рядно – всё на месте, в порядке, заведённом ещё при царе Горохе. И остатков трапезы не видно. Мужчина кашлянул, вздохнул и удалился.

– Не подвела нас маскировка, – шурша соломой, провещал Петро. С кряхтением покинул примитивное укрытие сержант; видно, движения усилили боль в глубине раны. Ачкасов слабо отозвался лишь спустя минуту:

– С новым днём, Петро. Пока не гонят, но нам надо что-то затевать.

– Главное – хирурга поискать, – загэкал по-малоросийски Пульный и тут же засомневался в том, что предприятие удастся: – Только где его найти?

– Прорываться к нашим надо, – предложил Ачкасов, уточнив: – Любой военный врач осколок вынет без проблем. Да только я – как черепаха. В лапы к немцам сразу попадём.

– Была бы фурманка – домчались бы лихо, – размечтался боец Пульный. – Фронт пока – кафтан дырявый. Не везде ведь патрули. Да тильки хто нам дасть подводу или бричку, лошадей?

– Мы их вернуть хозяевам не сможем. Вот где закавыка, – перспективы радовать сержанта не могли.

– Уворовать? Такому в комсомоле не учили, – сразу отмёл возможный вариант Петро.

– Остаётся вытащить железо из ноги, зализать скорее по-собачьи рану и найти какую-нибудь воинскую часть, – кратко составил план Ачкасов.

Помолчали и поразмышляли. До вчерашнего дня у Ачкасова и Пульного не возникало дум – как действовать, что делать. Они были винтами непростого механизма, действовавшего до 27 сентября безотказно. И вот машина поломалась, её соединения рассыпались. Два винтика всего лишь уцелели, и надо хорошенько потрудиться, чтобы найти им применение в новом устройстве, которое к тому же ещё придётся поискать.

Пульный встал с соломенного ложа, размялся упражнениями, приблизился к двери. Чуть приоткрыл её. Сноп золотистого, сияющего света вкатился в клуню и на время ослепил.

– Не выйти – двор как на ладони, – загоревал Петро. – Даже умыться невозможно.

– Ночь – наша союзница, а день – опасный враг. На время нам смириться надо, – проговорил негромко Николай; многое ему пришлось переосмыслить: ещё вчера он рвался на погибель, чтобы догнать свой обречённый батальон, ну, а сегодня трезво мыслит – следует окрепнуть, подлечиться и разыскать советские войска.

Вскоре Вера появилась. Бойцам сниданок принесла. Погладила Петра по голове точно ребёнка, Николая обняла и одарила поцелуем.

– Кормилица ты наша, – засюсюкал Пульный. – Ещё бы нам водицы – мордуленции омыть.

– Господи, да вы как взаперти, – всплеснула девушка руками. – Вот дверь открыта настежь, за ней и умывайтесь.

Принесла водицы, полила из кружки на ладони растерявшим остатки сна красноармейцам. Николая – он шатался камышом – пришлось взять за локоток. А после Вера хотела было побежать за полотенцем, но Ачкасов остановил её, вскинул руку к сентябрьскому небу, на котором вырисовывалось привычное пока для них летнее утро – дескать, капли долго не продержатся на лицах, можно и без вытирания обойтись.

Вера, как и обещала, угостила воинов картошкой. Пар, поднимавшийся от клубней, приправленных рубленым укропом и чесноком, мгновенно нагнал аппетит. Даже раненый Ачкасов ноздрями хищно заводил. На глиняном кувшине с охлаждённым молоком, словно икринки, бликовали капли конденсата. А свежеиспечённые пампушки с румяной, лоснящейся корочкой грибным семейством вросли в плетёный поднос.

– Да мы, товарищ сер… то исть Мыкола… Коля, будто на курорте! – воскликнул впечатлённый ещё не поглощённой пищей Пульный.

– Здесь и без нас курортников хватает. На танках понаехали. Как в бархатный сезон, – с издевательской ухмылкой прошипел Ачкасов. – Ничё… Погонят их ещё до окончания заезда.

– Считаешь, скоро немцев выбьют? – глаза Веры сверкнули углистой рудой.

– Не знаю, скоро ли, но им не место тут. Всё сделаю я, Вера, чтоб уйти, вернуться с нашими войсками и вымести из города фашистов!

Пока Ачкасов это говорил, Пульный исследовал часть завтрака на вкус. И Николай решил не отставать. Вонзил младые, не прокуренные зубы в картофелину; она уже остыла малость, и обжигаться не пришлось. Вера присела на солому, подогнув колени.

– Кто приходил? – жуя, спросил Ачкасов.

– Доктор Кляйст и помощник коменданта обер-лейтенант Хольц. Они считают, что раз Гриша подорвался на русской мине, значит семья пострадала от большевиков.

– А вдвоём зачем приходят?

– Так Хольц по-русски говорит. Переводит, как за Гришей присмотреть.

– А хто сказав, що вин на нашей мине пидирвався? – Пульный на время перестал жевать.

Немцы же свои поставить не успели. Гриша приполз, в крови, сказать не может ничего, – всхлипнула Вера. – Да и сейчас в бреду. Но ясно – мина. Стопу ведь оторвало.

– Как страшно-то. Совсем малец… И покалечен, – вздохнул неровно, тягостно Ачкасов.

– Тебе я, Коля, из врачебной сумки ампулу взяла. Чтоб обезболить, – сообщила Вера. – Это прокаин. Мне нужно доктора сегодня для тебя найти.