Гарнизон

– И что бы без тебя я… – на ходу бросил сержант, когда они – плечо к плечу – неслись к машинам. А их и след простыл. Зато стрельба усилилась заметно. Её накал, возможно, был таким и раньше. Просто в помещениях слышимость другая. А здесь, на улице, было яснее ясного: заваривается каша непростая.

– Даже охрану не оставили, – сержант Ачкасов сплюнул. – Планов вернуться, значит, нет?

– У Ромнах нимцив тьма була. Тэпэр воны на Радяч прут, – перемежая украинские и русские слова, кратко обрисовал обстановку Пульный. Он увидел округляющиеся глаза младшего командира и обернулся. Со стороны Крашевки по большаку, разрезающему райцентр, катили мотоциклы.

– Вот они, касатики, – пробормотал Ачкасов. Пулемётная очередь срубила флаг на здании райкома партии. Ачкасов задрал голову, подпрыгнул. Древко хрустнуло, как пересохшая щепа. Сержант мигом затиснул красный стяг за пазуху, красноармейца в спину подтолкнул. Распластались, поползли к канаве. На пути попался кем-то оброненный «цинк» – сущий клад! Пульный спешно вскрыл коробку. Лихорадочно рассовали по карманам патроны.

– Ну что, окажем им приём? – Ачкасов нервно усмехнулся. Боец кивнул и бахнул первым. Только что крупнющий немец восседал в коляске головного мотоцикла. Он спешился, размялся осторожно, но посетить райком ему не удалось: упал ничком на цветочную клумбу, на рёбра кирпичей, очерчивающих круг.

Три мотоцикла ещё двигались. Ачкасов по последнему ударил. Клюнувший носом мотоциклист крутанул невольно ручку газа. Взревел движок, и трёхколёсная машина воткнулась в предпоследний драндулет. И опрокинулась, проехав метров пять.

Мотоциклы развернулись, рассредоточились. С колясок застрочили пулемёты. Со здания казармы, соседних, будто обезлюдевших, домов посыпались древесная труха, извёстка, штукатурка. И даже звон стекла не заглушился в интенсивной, беспорядочной стрельбе.

Канава с меткими стрелками была пока врагу не по глазам. Зато владельцы карабинов прекрасно видели его. Уже можно было рассмотреть обезображенные злобой и страхом лица, определить примерный возраст ездоков и седоков. Каждый из тех, кто сидел за рулём, понимал, что именно ему грозит наибольшая по сравнению с другими членами мотоциклетных экипажей опасность. Трепет – внутренний и внешний – сильно мучил ездоков. Участь их была предрешена.

Выстрелы спели один за другим. Песня смерти сразила двоих. Мотоцикл, что был в центре, по дуге попёр назад, секунды через три перевернулся. Правый врезался в штакетник. На оставшемся «рогатом» BMW ехали два немца: третий остывал на клумбе. И этим двум не повезло. Лежавшие в канаве били точно. Теперь им противостоял лишь один солдат – из-за поваленного забора палил, пугаясь, в белый свет… Остальные, видимо, были покалечены.

Ачкасову и Пульному оставалось всего ничего, чтобы избавить городок от оккупантов, да судьба дарила немцу шанс… С той стороны, откуда принесло мотоциклистов, грозно фыркая, тащились бэтээры. На бортах каждого из них была начертана буква «G». Значит, из группы Гудериана – такие машины красноармейцам уже попадались во время разведрейдов. Ачкасов, Пульный вжались в землю. Эта колонна им была не по зубам.

– Ползком мимо казармы! – вполголоса скомандовал сержант. Вмиг покинули рытвину, заелозили с шуршанием по грунту. Рядом с ними взвыла пуля. Ачкасов шеей крутанул. И сразу понял: немец у забора осмелел. Он засёк ускользающих русских, встал в полный рост и со страстью молодого охотника стрелял из маузеровской винтовки. Ачкасов резко кувыркнулся и с первого выстрела лишил немца шанса выжить сегодня.

В дуэль влез первый бэтээр. Пулемётчик наудачу прочертил огненную трассу. Не попал. Фонтаны пыли ввергли русских в дикий пляс. Почти нырнули за спасительные стены. А позади казармы был овраг. Неплохой для наших козырь. По балке и рванули во весь дух.

Бой за городом, на западе, усилился. Подкрепление в него, видать, вступило – ребята, умчавшиеся на последних автомашинах.

– Одни мы сделаем немного, бросил Ачкасов на ходу. – Давай-ка к нашим пробиваться.

По улицам окраины райцентра, с которых будто сгинули собаки, помчались в сторону нешуточной грозы; километрах в четырёх от гарнизона громыхало мощно, гулко, до дрожи в печёнках. Немцы были уже далеко восточнее Луховицы. Бой шёл в районе Павловки-Раменской.

Ачкасов и Пульный бежали, вздымая дорожную пыль. Меж полей с давно убранным хлебом. Радяч остался позади. На подступах к нему сержант и красноармеец не увидели ни подвижных постов, ни патрулей. И стало ясно: дело худо. Начальник гарнизона капитан Куликов, ушедший с авангардом на прикрытие города, сражаться в нём, само собой, не собирался. Задержать вражью лаву следовало за пределами райцентра. В средневековье стены крепостей большим подспорьем были. А вот без них да с современным арсеналом неприятель может одноэтажный город мигом растоптать.

Пунцовость разлилась по гладким лицам. Пот донимал. Он был на каждом сантиметре почти летящих над землёю тел.

– Я бильше нэ можу! – Пульный повалился наземь. Как замерзающий в бреду сбрасывает одежду, так и он, катаясь по остаткам стеблей скошенной пшеницы, срывал с себя шинель. Сержант не ополчился на него. Сам скинул прочь ворсистую одёжу, вычерпал патроны из карманов, ссыпал к тем, что позвякивали на бёдрах, в углублениях галифешных брюк. Стал делать скатку из шинели. Пульный, дыша как пёс в пустыне, стал то же самое творить. Скрутили, связали, надели на плечи. Дыхание, кажется, в норму пришло.

– Вперёд! – Ачкасов посчитал, что отдых затянулся. Мимо соломенных стогов и поля с высоченной кукурузой понеслись к железнодорожной ветке, пересекающей автодорогу из Луховицы: именно туда смещался бой. Он как будто даже затихал. Юго-западнее, куда вначале устремилась отставшая от сослуживцев двойка, пылали машины советской сапёрной части и бронетехника врага. С бугра, у кромки кукурузного поля, это было видно хорошо. Чётко различались и подвижные коробочки танков, ринувшихся к городу от насыпи железной дороги.

Ачкасов и Пульный застыли на месте. Они словно забыли о работе батальона, проделанной на этом участке обороны накануне. Её плоды спустя минуту сыпнул эмоцией сержант:

– На наши мины налетели!

Один танк завертелся волчком. Другой швырнуло взрывом так, что повалился на бок – неровность почвы с ним, видать, сыграла злую шутку. Остальные танки дали задний ход. Цепь пехоты скомкалась, порвалась. Редкий огонь красноармейцев, сидящих в одиночных, вырытых загодя окопах, погнал германцев с глаз долой. Два крайних танка, сместившихся влево, подорвались на минах.

Почти сразу на сапёров обвалился артогонь. Снаряды ложились и в минное поле. Наверное, враг расчищал себе путь. Оставшиеся в живых бойцы не могли, конечно, видеть, какая опасность нависла над правым флангом их выкошенного почти целиком батальона.

Нарастившись в Ромнах до предела, масса войск оседлала шоссе. Передовые подразделения, подходя к очагу сопротивления русских, пропустили вперёд танки. Те развернулись в боевой порядок, на большой скорости хлынули во фланг обороняющихся и, совершив группой машин дугообразный манёвр, – в тыл.

Это случилось так быстро, что Пульный и Ачкасов не успели даже отдышаться. В тылу атакуемых противником остатков батальона минных полей уже не было.

– Не видят ведь! Ну как предупредить?! – заорал с надломом в голосе Ачкасов и рванулся по холму к ребятам, вниз.

– Куды?! – дурниной взвизгнул Пульный. – Куда?! Убьют!

– Щас артиллерия заглохнет. Я нашим крикну – отходить! – оборотясь, Ачкасов выплеснул задумку. Он опомнился и двинулся ползком. Но артналёт всё не кончался, а бронекулак был занесён над спинами бойцов батальона. Наконец стал слышен только рокот моторов. Сержант вскочил, понёсся с криком:

– Танки! Танки!

Его голос словно канул в пустоту. Ачкасов всё же был замечен. Один из танков, влезавших на фланг батальона, ответил на дерзость безумца огнём. Экипаж не пожалел для полоумного снаряда. Пригорок вздрогнул, точно испугавшись: так грубо с ним не обходились двадцать с лишним лет. Осколки, выполняя общую задачу, по-разному пропели свою песнь. Их путь – где ближе, а где дальше – закончился на вздыбленной земле. И лишь один вспорол живую плоть.

4.

Взрывная волна пронеслась по бугру. Бойцу она не навредила, а вот сержант упал и не вставал. Пульный бросился к Ачкасову большущими прыжками; таких рекордов от себя не ожидал. Сержант лежал, держась за ногу, ругался крепко и стонал. Не до осмотра раны было. Красноармеец без раздумий схватил за шиворот сержанта и оттащил подальше от воронки. И вовремя: с того же, видно, танка ударил громогласно пулемёт. Пристрелочная очередь легла у места взрыва, чуть не попав в гранатный ящик, каким-то странным образом очутившийся здесь.

Ещё рывок к посадке кукурузы. Ачкасов стал задыхаться – ворот гимнастёрки впился в шею как удавка. Сержант вскочил, закашлялся, рванулся к месту боя, охнул и осел. Красноармеец подхватил его под руки, вновь потянул к спасительному полю, где пышные, объёмистые стебли стеной стояли, не шелохнувшись даже.

И второй удар из пулемёта потряс лишь их утробы, стиснул, точно обручами, грудные клетки и тут же отпустил. Судорожный кульбит беглецов был вознаграждён пролившимся на них дождём молочного зерна кукурузы. Отползли подальше, вглубь посадки. Пульный быстро вынул бинт, перевязал покрепче правое бедро сержанта. Едва Петро закончил это, Николай прервал молчанье:

– Мы хоронимся как крысы, а наших танками утюжат!

В этом слабом возгласе, прорвавшемся сквозь зубы, была такая боль страдающей души, что Пульного ожгло её крылами; он закатил свои небесные глаза, вытер пилоткой лоснящийся лоб и тут же нашёл слова оправдания:

– Хто повынен, шо нэ встыглы? Мы поспешали. Мы старались…

– Могли бы и скорее добежать.

– Да як скорише? Вси у мыли. Ну, доскочили бы чуть раньше. И что? Сейчас бы не было и нас, – вторая часть предложения, произнесённая Пульным по-русски, должна была, по идее, образумить Ачкасова. Однако сержант оставался в в плену глубинных переживаний; совесть грызла сердце без пощады и, бунтуя, прорывалась наружу:

– Лучше бы мы с ними, чем такой позор…

Пульный выковыривал шомполом землю из ствола карабина: оружие ещё пригодится. Коль довелось сейчас им выжить, значит, так и должно быть. А чтоб погибнуть просто так, за компанию… Пульный прислушался. Мышцы юного и добродушного лица передёрнулись, предчувствуя опасность.

– Нэ будэ позору. Не с ними, так без них… Може, нас гладить едут?

Пульный понёсся вдоль кукурузного ряда к краю поля. Глянул сквозь стебли и отпрянул: прямо на него пёр вражеский танк. Видно, раздосадован был сильно командир – двое русских ловко ускользнули. Красноармеец ринулся к сержанту; за пляской губ решение пришло:

– Трэба у сторону тикаты!

Напролом рванули влево, в глубь посадки. Сразу же ударил пулемёт. Поползли, стараясь аккуратней задевать мясистые, лапастые, крепко укоренившиеся стебли. Этот незатейливый манёвр уберёг сапёров от безногой. Грузная машина, окатив парней смачным выхлопом, с натугой пропыхтела близёхонько; как скошенные, легли под гусеницами рядки только что гордо стоявших мощных растений. В глаза бросилась знакомая, ставшая уже зловещей буква «G», нарисованная на стали.

Беглецы отползли ещё дальше. Стал проворнее Ачкасов: погибать бесцельно в кукурузе не хотелось и ему. Одно дело – в бою с криком «ура» на виду у товарищей, другое – без гранаты, с молчаливой обречённостью под гусеницами «взбесившегося» танка. А он, этот танк, уже возвращался. Хорошо, удалось отползти ближе к краю, и он торил свой путь в стороне.

Теперь бы выскользнуть неуловимо из посадки. Вдруг мимо них промчался танк. Причём со стороны, откуда и не ждали. Второй! Их шансы уцелеть уменьшились в два раза.

Одно решение созрело сразу у обоих. Переглянувшись, юркнули под стебли кукурузы, под те, что были проутюжены порядком. Пульный Ачкасову укрыться подсобил, сам, словно мышь, забился в ямку.

А танки продолжали жатву смерти. Один из них едва не раздавил бойцов, запёршись гусеницей в уже придавленный к земле рядок рослой, крупнолистной кукурузы. Сразу озноб по коже пробежал.

Так и поганил поле ворог. Ни листья, ни початки не жалел. Лишь бы не выпустить из ловушки тех, кто на пригорке посмел проявить недовольство успешной атакой бронетанковых асов. И русские остались в этом поле. Не удалось его покинуть под шумок. Командиры танков не зевали: во все глаза смотрели, высунувшись из люков. Грызунов, кормившихся в том поле, засекли. Разбегались хвостатые в страхе. Но за периметр приконченной посадки не вышел их противник – человек. Не похромал, не побежал вприскочку. Значит, где-то близко трупы незадачливых вояк.

Из экипажей четверо по полю разбрелись. Пинали уничтоженный маис – останки краснозвёздников искали. Но ни пилотка, ни в кровищи сапоги, ни брюки на глаза не попадались. Командиры лупились на траки: может, где намотались кишки.

С каждым шагом немцев оторопь брала. Вот в руках и пистолеты оказались. Рядом с Ачкасовым и Пульным робко прошествовал танкист – коротконогий, щуплый, нервный. Вернулся и в раздумье постоял. Как будто что-то заподозрил. Но то ли не хотел испачкать обувь, разгребая изуродованную, перемешанную с землёй кукурузу, то ли почувствовал, что из убежища красноармейцев пуля может прилететь. Так и убрался восвояси.

От башен танков донеслись команды. Экипажи мигом собрались. Громогласно рыкнули моторы, шум их вскоре стал стихать. Пара машин, убивших урожай, устремилась к основной группе, которая, надо думать, уже входила в Радяч.

Пульный шевельнулся под стеблями:

– Як самопочуття, товарищ сержант?

– Чё? – не поняв, прохрипел Ачкасов.

– Я говорю, как самочувствие. Больно?

– Душа болит сильней ноги.

– Душа… Душа и в мэнэ нэ у порядку, – признался Пульный и, приподнявшись перископом, мигом обследовал местность. Нырнул обратно в кукурузу, загорбок стеблями прикрыл и перешёл на громкий шёпот – будто подслушать кто-то мог: – Колонны пруть. Укрыться негде. Мабуть, придётся тут лежать.

И они лежали, затаившись, размышляли – кто о чём. Думы привели Петра в родную хату. Вспомнил Пульный сальтисон, пироги и борщ матуси. Аж закружилась голова. На разрезе украинский зельц – просто картина. Точно мраморная плитка. Кусочки мяса, сала, ветчины и потрохов, приправленные перцем, чесноком и побывавшие под прессом, образуют чудесный рисунок. Здесь и волны, и крутые берега, корабли и крохотные лодки. Глазёнки-зёрна душистой горчицы, вкраплённые в этот съедобный холст, лишь подчёркивают прелесть продукта малороссийской кухни. Ну, а запах, вкус… Свихнуться можно!

Мама и печёт, и жарит пироги. С картоплей, морквой и капустой, луком, яйцами и вишней, с мясом, рыбой, земляникой… Борщ в чугунке дымится на плите печи. Черпанёшь, подуешь, втянешь варево в себя и тряхнёшь от смака головой!

В пересохшем рту чуть не забил родник слюны. Петро заворошился в своей ямке; убежище нагрелось дьявольски, а тут ещё урчание в утробе да подступающая к горлу тошнота. Пульному припомнился тот первый марш-бросок – с полной выкладкой, на пекле. Было плохо так, что хоть в могилу. Тогда, валяясь на траве после пробежки, красноармеец вспомнил мамины слова: «Ты прибери, Петруша, в хате». В тягость та была работа. Но какая это мелочь в сравнении с измазывающей службой! Да он бы столько всего сделал, лишь бы вернуть прежний уют!

Обстановка сейчас ещё хлеще. Уже не бремя службы давит на загорбок, а сама смерть толчётся рядом. И родная Киевщина стонет под пятой врага. И в хате может не быть ни сальтисона, ни борща, ни пирожков. Пульный сделал глотательное движение, порылся в покорёженном рядке и откопал початок кукурузы – изломанный, приправленный пылюкой. Содрал с плода повреждённые обвёртки, подул, рукою отряхнул и в нетерпении грызнул; чернозёмный первоэлемент о себе напомнил диким хрустом. Пульный сплюнул в несколько приёмов и, придя в расстройство, замычал.

– Невкусно? – выдохнул Ачкасов; в вопросе не было подначки, сержант с сочувствием спросил.

– Хуже не бывает, – дал характеристику продукту проголодавшийся красноармеец.

– А у меня, Петро, совсем нет аппетита, – уныло провещал Ачкасов.

– Та дэ ж вин будэ – рана.

– Душевная-то этой побольнее, – запел всё ту же песню Николай.

– А всэ ж таки… Бэз ликара нэ можно, – предостерёг сержанта от неверных действий Пульный и, перейдя на русский, был уже конкретен: – Пусть бы Вера посмотрела. Медсестра ведь как-никак.

Медсестра… Загнул Петро. Она всего лишь в медучилище училась. Да, всё. Конец учёбе – немцы здесь. Как Вера себя чувствует сейчас? Куда ей – красивой и гордой – деваться? Захватчики уже по городу шныряют, свои порядки норовят установить.

Нарушен предвоенный быт. Не будет больше их свиданий. Тогда, перед посадкой на «губу», Ачкасов не успел излить всё то, что вызрело в ранимой, любящей душе. «Вера!» – громко, требовательно позвал дивчину отец. «Я зараз, тато. Вже иду!» – ответила любимая сержанта; в голосе девушки ничуть не обозначилась досада, она таилась, вероятно, в глубине, там, где бурлили её чувства. Что оставалось Николаю? Лишь обнять покрепче, запечатлеть свой поцелуй на спелых, чуть пухлых, притягательных губах и попрощаться, может быть, навеки.

Да, шансов увидеться мало. Но если имеется даже один, он вырвет Веру из кошмара, отсчёт которого пошёл. Ради этого жизни не жалко. Сержант сглотнул слюну, которой… не было. Образ Веры перед мутным взором маячил недолго: голова Николая дрогнула и опустилась на примятую, пахнущую машинным маслом зелень.

Ослепительное солнце нагоняло летний жар. Прозрачный, застывший, словно в нерешительности, воздух накалялся исподволь. И если бы не курлыканье журавлиной стаи в небе и вездесущие нити паутины, можно было бы подумать, что на сизые в ярких лучах, убегающие за горизонт волнистой равниной поля, на загубленную танковыми траками посадку кукурузы улёгся знойный день конца июня. Шум моторов и чужая, прорывающаяся криками речь, уже документировались окружающим пространством: спустя два месяца и пять неполных суток война – никчёмная, жестокая, мертвяще-затяжная – пришла и в эти украинские места.

5.

Долго пришлось лежать в посадке кукурузы, примятой танками врага. Часам к восьми стало смеркаться. Ачкасов и Пульный, размяв одеревеневшие бока, поползли к размытой для их взоров кромке поля, на восток, к райцентру Радяч, где уже полдня устанавливалась новая власть…

По дорогам, вдоль пустынных полей в городок продолжали стекаться остатки колонн. Росчерки света от фар резали взятую местность. Не хотелось верить в то, что здесь стряслось. Да куда же от яви деваться? Нужно всовывать свои персональные «я» в закручивающийся клубок обстоятельств – авось выведет ниточка куда нужно.

Ползком Ачкасову непросто было продвигаться: боль вгрызалась в ногу всё сильней.

– Може я чим можу допомогты? – проявил участие товарищ.

– Я, Петро, пока не инвалид, – насилу сдержав прорывающийся стон, сквозь зубы вымолвил Ачкасов. Он повертел тяжёлой головой, встал на колено, подсобил себе рукой и, пошатнувшись, распрямился. Пульный подставил сержанту плечо.

– Стемнело. Можно ковылять, – сказал товарищу Ачкасов. С опаской двинулись к райцентру; путь к нему вполне мог быть и неопасным: покончив с обороной противника перед городком и не встретив даже малейшего сопротивления на его улицах, немцы по-хозяйски обосновывались в Радяче; они были в привычной победной эйфории и сквозь их порядки, улучив момент, ещё можно было просочиться.

Шли, хромая, залегали и ползли. Большую часть пути в городке преодолели с помощью коленей и локтей: по улицам шныряли патрули, и приходилось хорошенько давить землю животами. Дом возлюбленной Ачкасова был за железнодорожным полотном, у дороги, по которой намедни не раз проезжали красноармейцы. Огляделись, втянули в себя воздух оккупации, жилы напрягли и сделали рывок до самого забора.

Здесь было тихо, только в центре городка рождались непривычные, чужие и пугающие звуки. Щеколду с металлическим кольцом сменить на крепкие запоры не успел пока хозяин. А впрочем, от визитов оккупантов это не спасёт. Может, уже кто-то квартирует?

Пульный осторожно взялся за кольцо, приподнял, стал поворачивать налево. Щеколда без усилий и без скрипа поддалась. Боец тихонько коснулся калитки и, осмотревшись, повлёк за собой сержанта. Завёл его за угол дома, куда не падал свет, посадил на завалинку в деревянной обшивке. Позыркал в окна и сказал:

– Трэба трошки почекаты. Я гляну, хто там и – назад.

Пульный мигом очутился на крыльце, поскоблил в незапертые двери. Никто на этот шум не отзывался. Он постучал. Опять молчок. Тогда Петро на страх и риск стал отворять… Знакомый Ачкасову голос прорвался из дома наружу:

– Та скильки можно спивчуваты? Як надойило всэ уже. Cэрцэ рвэться на кускы!

– Добрый вэчир, нам бы Веру… – донёсся тихий голос Петра.

– Добрый?! – смесь боли, недоумения и возмущения взорвалась громким восклицанием. – Що вы зробылы з моим сыном?!

– Мы? – опешил Петро Пульный; судя по усилению звуков, хозяин вытеснял его из дома.

– Вин на ваших минах пидирвався! – пронзительно, чуть не плача, сообщил мужчина.

– Загинув? – с боязнью утвердительного ответа спросил Пульный.

– Ему ногу оторвало! – прозвучало неожиданно по-русски. – Вот и ваша Красна армия…

– Так может, не на наших минах? – тоже на русском продолжал Петро.

– Да где другим тут взяться?

– Ну, мало ли – снаряд разорвался, а потом…

– Короче, защитили гарнизон… – проговорил с сарказмом незнакомец; букву «г» он, как и большинство украинцев, произносил глухо. – У немцев в лапах, сын – калека.

– Я тоже с раненым, – обмолвился Петро и уточнил: – Ачкасов Николай. Они знакомы с Верой.

– Знакомы!.. – злобная ухмылка сопровождала этот крик. – Таких знакомцев мне не надо!

– У него в бедре осколок, – выдал Пульный приглушённо.

– Лазарет у нас тут, что ли?

– Воды бы. Пить охота – мочи нет.

– Ещё еду? Ночлег? Вода – в крыныце, – громко стрельнул уже с крыльца хозяин дома. Из хаты выпорхнула Вера:

– З кым вы сварытэся, тату?

– Вот, полюбуйся: армия червона. Всё, что осталось от неё. Ещё один тут где-то обитает.

– Коля? Где он?

– На углу хаты, – Пульный спустился с крыльца и направился к Ачкасову. Обгоняя его, Вера полетела вдоль стен дома.

– Коля! Коленька. Живой! – девушка кинулась к сержанту, схватила его за плечи и, обжигаясь о щетину щёк, целовала, целовала, целовала… Ачкасов попытался встать. Боль охладила его прыть.

– Ты ранен? – сразу отреагировала на стон Николая Вера.

– В ноге осколок. В левой. Вроде, в мякоть…

– Вот и у Гриши левая. Была и нет ступни, – Вера стала плакать. – Хирург немецкий обкромсал. Их вояки к нам ввалились – мы рыдаем. Вас ист лоз? Ну, тато и сказал – на сына посмотрите. На русской мине подорвался. Офицер весь подобрался так, а потом всех выгнал и врача прислал. Ох, как мы плакали, когда он кость пилил…

– Такого и врагу не пожелаешь, – вздохнул с оттягом Николай; в его глазах застыли слёзы – от сочувствия и одновременно от радости встречи с любимой, встречи, которая могла не состояться.

– И что теперь нам делать? А, сержант? – Верин отец навис скалой над головою. Голос был громким, как удары в наковальню.

– Тату, потише, – попросила Вера. – Немцы услышат – наших заберут.

– А где тут наши?! – возопил мужчина. – Те, кто мины ставил или кто делал операцию мальцу? Сержанту, можеть, ликара нимэцького позвать?

– Нэ трэба нимця, – Пульный поперхнулся.

– Ага, злякалысь, боягузы! – злорадно провещал хозяин дома.

– Дайте попить, и мы уйдём, – высказал единственную просьбу Ачкасов. Напутствие было коротким:

– Вон крыныця. До свиданья.

– Да куда же ему, тату… Он хромой. Не дойдёт к своим. Ведь сразу схватят. Не выгоняйте, ну, будь ласка… Христа ради! – взмолилась Вера.

– И где прикажешь прятать их?

– Да хоть бы в клуне, – предложила Вера. – Там есть остатки сена и соломы. Ребятам можно отдохнуть.

– Ребятам… – хмыкнул Верин батько. – А если немцы этих хлопцев откопают? Что будет с нами? За тебя боюсь.

Этого диалога Пульный слышать не мог: он лихорадочно крутил рукоятку колодезного ворота. Цепь громыхала так, словно голодный, одичавший пёс рвал привязь в поисках свободы. Наконец заветное ведро вынырнуло из нутра колодца. В свете луны пудовой рыбиной блеснула оцинковка. Излишки жидкости, выливаясь из качающейся ёмкости, смачно шлёпали по взбудораженной поверхности воды.

Пульный жадно схватился за дужку. Потянул, выплёскивая порции такой желанной влаги. Не дав ведру найти покой на парапете, залез в него тяжёлой головой. Холод как плетью ударил в лицо, тут же свело закалённые, крепкие, но непривычно сухие, горячие зубы. По пищеводу точно олово лилось. Но такой желанной была эта пытка, что хотелось сделать её вечной.