Гарнизон

Юрий Лопатин

Гарнизон

Им было бы тепло и без шинели: эта сентябрьская ночь не пригласила в гости ветер, привыкший бодрить пока ещё зелёную листву, в воздухе пахло остатками лета, а молодые сердца, без колебаний взяв одну ноту, грелись в волнах разгорающейся страсти. Скамейка в палисаднике, под толстоствольной грушей, могла бы засвидетельствовать движение влюблённых к пику неизведанных чувств. И шинель с отстёгнутым хлястиком, постоянно сползавшая с их плеч, – главная в ряду безмолвных очевидцев завязывающейся любовной истории, каждой ворсинкой впитывала неуловимый дух влечения. Всё вокруг – живое и неодушевлённое – вертелось вокруг пары, пока не замышлявшей, вроде, вить семейное гнездо.

От поцелуя в глазах потемнело. Едва не задохнувшись, девушка оттолкнула мил-сердечного друга.

– С ума сошёл! – игриво прыснула в ладошку.

– Я, Вера, оторваться не могу, – шутя, парировал молодой человек; его сидящие чуть в глубине глаза блеснули при свете окна недалёкого дома дерзким, готовым разрастись огнём. Он потянулся к притягательному телу.

– Який ты спрытный, – вдруг перешла на украинский Вера.

– Какой? – не понял парень.

– Шустрый. Ты так со всеми?

– Нет, только с тобой, – военный выдавил смешок. Или так Вере показалось. Он уточнил: – Ни с кем я больше… Как тебя увидел, так и покой на полку положил. Помнишь – глаза в глаза? Ты воду набирала.

– Да как забыть такое, Коля. Не болит? – она со смехом притронулась к шее возлюбленного. – Ты ведь её чуть не свернул.

– И строй сломал, – добавил Коля; он и не думал заниматься игрой слов – озвучил ситуацию. Как было.

Их сапёрный батальон входил в районный центр Радяч. Вернее, костяк части, которую и планировалось доформировать в этом городке. В первой шеренге шёл он – сержант, помкомвзвода. Правофланговый первой шеренги.

Ещё три месяца назад появление в малом городе красноармейцев вызвало бы восторг. На этот раз обошлось без цветов; редкие женщины да пацаны взирали то ли с надеждой, то ли со сдержанной уважительностью на шагающих бойцов, которым уже в ближайшие дни предстояло показать себя в деле.

Сержант заметил её сразу. Да и не только он. Стройная, с яркими, мгновенно запоминающимися чертами лица дивчина набирала воду из колодца. «Чекрыгина Наташка! – стрельнуло в голове. – Как занесло её на Украину?» Она училась в параллельном классе их первой школы Воронежа. Все старшеклассники, пожалуй, были в Наташу влюблены. И он входил в число влюблённых молчунов. А сейчас, в строю, готов был крикнуть, не жалея лёгких. Если б не форма и должность…

Помкомзвода сам собой подкоротил шаги, взглядом хищной птицы впился в Наташку. Даже хотел махнуть рукой. И обомлел. Не Наташка это была. Почти копия, но не Наташка. Девушка была красивее воронежской «близняшки»!

Сержант, засмотревшись на красавицу, почти остановился. На него, точно пущенные в лузу бильярдные шары, налетели шагающие сзади красноармейцы. «Ачкасов!» – услышал он окрик командира батальона капитана Куликова. Улыбнулся через силу украинке; та рассмеялась негромко, но звонко: не ко времени, не к месту – так казалось.

О том, что Вера так похожа на Наташку, он никогда не скажет ей. Ведь это может и обидеть. А сделать больно человеку, которого судьба дала любить… Что может быть подлее?

Сладко-солёный ком скатился под кадык. Сержант прильнул к любимой тихо, чуть дыша. Тайком помахал потяжелевшими вдруг ресницами. Из фибр души хотелось достать ворох ласковых слов и озвучить их неспешно, с расстановкой. Да ведь может голос сорваться. Такое командиру, ну, пусть младшему, поверьте, не к лицу. И он решил пока не говорить.

Вера первой потревожила безмолвную среду:

– Я никогда не думала, что буду так… с военным.

Сержант молчал – боялся, что голос съедет на фальцет. Лишь беззвучно приложился к щеке девушки губами.

– Ну и нашли мы время для любви, – Вера качнула головой. Над садом будто тихий ангел пролетел: сержант сидел, не раскрывая рта.

– Да, Коля? Ты чего молчишь? – тихонечко встряхнула Николая Вера.

– Так самая пора. На небе – месяц, звёзды, – с долей иронии ответствовал военный; ком проскочил, но вышло вроде как гнусаво – видно, прежние эмоции не схлынули до дна. Остаток слезистой нотки дивчина, кажется, не уловила. Ей хотелось предрасположить друга к серьёзному разговору:

– Ну, не жартуй! Какие шутки… Сам видишь, что с конца июня…

– Так что теперь нам – в землю зарываться? Как жили, так и будем жить, – Николай нарисовал картину грядущего бытия.

– Как жили? Но война ведь, Коля! – с надрывом в голосе проговорила Вера. – В тебя уже стреляли. Понимаешь?

– И я стрелял. И пленных брал. Мы в гости их не звали.

– А если тебя, Коленька, убьют?

– А дулю вот такую им! – сержант мгновенно скомбинировал три пальца. – Мы тут хозяева пока.

Тишь плотным одеялом накрывала всю округу. Лишь кое-где, вдали, собачьи перестрелки раздавались; брёх приглушённым был, но гулким и каким-то бестревожным. Над старой грушей, пискнув, промелькнула летучая мышь. Спал мирно украинский городок. Прифронтовой, свинца и смерти не хлебнувший. Фронт, рваный, не окостеневший, пока лежал в десятках километров от этих полтавских, гоголевских мест, где Муза прилетала к Лесе Украинке.

– Придут ведь, – обронила Вера.

– Ну, это мы ещё посмотрим, – ответил грозно Николай. – До смерти будем драться! Глотки грызть…

– Тогда уже не до свиданий. Лишь бы выжить, – вздохнула Вера тяжело. – Ты обещай мне, что не будешь лезть в самое пекло.

– Ну, ладно. Обещаю, – пробормотал он – лишь бы успокоить. Ему вдруг стало жалко их обоих. А если он погибнет уже завтра? Сержант притронулся горячими ладонями к талии девушки, потянул её тело к себе:

– Не ровён час, не свидимся больше. А я ведь даже это не сказал…

– Что не сказал?

– Что я… – сержант склонился; лицо дивчины стало ещё ближе. Ох, как непросто же даются эти короткие слова! Он кашлянул. – Что я люблю. Не говорил такого я ещё. Тебе вот первой.

Николай нервно, как-то неловко поцеловал Веру в губы. Раньше лучше получалось. Секунда – и уста разъединились. Вера озвучила поднявшиеся на чувственной закваске слова:

– Быстро как-то. Такое сказать… У нас всего четыре встречи было.

– Созрел, наверно, – попытался отшутиться Николай, – а до этого боялся. Я и сейчас боюсь.

– Так страшно? Ты же немцев бил!

– Это другое. Вроде как полегче.

– Чудно. Мы слов страшимся больше смерти…

– Может статься, – кивнул, соглашаясь, сержант. Он внезапно передумал делать тайну из истории с воронежской девчонкой, получившей неожиданное продолжение. Зачем маскировать в душе былое, которое позором не назвать? Пусть Вера знает. Ведь умная же. Сразу всё поймёт. Николай начал осторожно: – Я и сейчас не знаю, говорить ли…

– Чего? – насторожилась Вера; ей показалось, он сейчас заявит: «Я с батальоном завтра ухожу».

– Когда тебя увидел у колодца, подумал, что… не ты это, – нескладно продолжал сержант.

– А кто?.. – стремительно выскочивший смешок отвёл тревогу от обоих.

– Перепутал тебя с девчонкой одной. Нашенской. Воронежской, – сглотнул слюну, овладевая собой, Николай. – Похожа. Чуть имя не крикнул. Как присмотрелся – не она. Другая. В сто раз лучше.

– Так уж и в сто, – на Верином лице запрыгала усмешка.

– Да, как тебя увидел, так спать не мог. Все чёрточки твои готов был рисовать. Если б умел.

– Значит, любил ты эту Нату?

– Ну, как сказать. Она ребятам нравилась. И мне, Вера, не скрою.

– И так же обнимал и целовал?

– Куда там. Наташу эту я любил издалека. Да и какая там любовь… Я пальцем её даже не коснулся.

– А со мною, значит, осмелел?

– Наверно, повзрослел. Тогда это забавой, что ли, было.

– А сейчас?

– Сейчас – серьёзно. Чувство это. Такого я не ощущал. Ты мне веришь, Вера? – сыграл словами, не задумавшись об этом, Николай.

– Нет, – сурово провещала девушка. Сержантские объятия ослабли. Николай не знал, что говорить, а дивчина сверкнула глазами толстовской Катюши Масловой, словно только что выигравшей неправедный суд, и радостно выпалила: – Шучу! Конечно, верю.

Сержант обмяк как сдувшийся воздушный шар. Но вдруг к нему вернулись силы:

– Ах ты, шутница милая моя! Да если б знала ты, что я люблю только тебя! Ни на кого глядеть даже не стану! Я так люблю, что… сердце того и гляди выпрыгнет наружу.

– Вот этого не надо, – смеясь, сказала, осыпаемая поцелуями, Вера. – Ты сердце-то побереги, – и уже серьёзно: – Я хочу, чтоб ты жил. Чтоб тебя не убили.

– Я буду за это бороться, – пообещал он. – Только бы меня за тридевять земель не занесло. Не подпустить сюда бы немцев. Чуть продержаться и погнать! А ещё… чтоб город не бомбили. Если ты погибнешь, как мне жить?

– Я выживу. Во что бы то ни стало, – сказала с придыханием Вера и прижалась плотнее к Николаю.

– А вдруг… – он крепче сжал её в объятьях. – Или вдруг я… Тогда мы не узнаем любви… настоящей.

– А это разве…

– Это пока что переправа. На берег, где нас ждёт любовь.

– Красиво, Коля, говоришь, – она запрокинула голову с заплетённой косой.

– А я и делаю красиво. Правда, сейчас не знаю, как… – туманно провещал он и впился ей в уста. Обезоруживаемая сладостным удушьем, дивчина запустила пальцы в щётку зачёсанных назад густых волос сержанта. Он гладил позвонки на шее Веры. Не встречая сопротивления, быстро, точно по тревоге, расстегнул верхние пуговицы на платье девушки. Твёрдость её чуть заострённых, с набухшими сосками, грудей поразила его: Николай всегда считал, что женское тело должно быть рыхлее мужского.

Вера, целуясь, застонала. Озноб вожделения пробил с головы до пят. А Николай, едва соображая, всем существом своим впитывал её трепет и твердил будто заученную фразу:

– Не испытать нам… если мы погибнем. Не испытать…

Он подхватил дивчину как пушинку. Упала на траву его шинель. Не выпуская из рук доставшуюся ему драгоценность, сержант присел и подобрал суконную верховку.

– Вера! – донеслось из дома вслед за скрипом двери.

– Я зараз, тато. Вже иду! – отозвалась украинка, почувствовав под ногами землю.

2.

Шинель была прекрасным ложем. Он даже выспался на ней. А может, это просто показалось. За дверью громыхали сапоги. Николай перевалился на бок и свернулся калачиком. С тревожным гулом в голове роились мысли. Слова комбата обварили кипятком: «Ну, как ты мог, сержант Ачкасов? И в самом деле, как он мог? Батальон «сидел на казарме». Его подразделения поочерёдно прощупывали блуждающую линию фронта, в которой были неохватные разрывы; на танкоопасных направлениях сапёры ставили минные поля, а разведывательные отряды, проходя десятки километров, вступали в бой с дозорами врага.

В жестоких стычках с обособленными подразделениями 3-й танковой дивизии Николай был явно не последним – частенько разведгруппы возглавлял. После одной такой вылазки вернулись в Радяч с богатыми трофеями. Ехали в немецких грузовиках, везли штабные документы, карты, рации, оружие и пленных.

Во дворе мелькнул знакомый силуэт. На длинную верёвку вешала бельё красивая и стройная дивчина. Та самая, из-за которой дрогнул строй, когда их часть входила в городишко.

Сержант Ачкасов приказал остановиться. Лихо спрыгнул с ребристой подножки. И пошёл молодцевато – как по струнке.

– Здравия желаю! Разрешите вам, товарищ «маршал», доложить? – сержант улыбнулся от уха до уха. – Из боя вышли без потерь. Матчасть добыли, взяли пленных.

Дивчина вынырнула из-под самотканой льняной простыни. В глазах-смородинах блеснули огоньки:

– Так уж и «маршал»?

– А кто у колодца «парад принимал»?

– Воюете, значит.

– Ага. Извиняюсь… Так точно!

– Вроде, повода нет для веселья, – пожурила сержанта за несерьёзный тон красавица. Скорее, для завязки разговора. К штакетнику несмело подошла. – Немцы в Киеве давно. Ромны заняли. Как тут шутить?

– Я радуюсь, что бьём мы их. Хоть пока и в местном масштабе. И будем бить, – предрёк Ачкасов, а следом пояснил, откуда оптимизм: – Ребята уже наловчились. А насчёт шуток… Мы перед боем зубами скрипим, а после боя гармони охота. Ну, война. А жить-то надо! На таких, как ты, смотреть.

– На яких – таких?

– Ну, вообще… На девушек. А ты дома всегда?

– Я в медицинской школе здесь учусь.

– Понятно. А зовут?..

– Я – Вера.

– Николай, – сержант ухватил пятернёй кисть руки горожанки; такими несравненными, магнетическими показались эти пальчики, что не хотелось отпускать их. – Мы ведь увидимся ещё?

– Не знаю.

– Непременно! Я даю зарок.

Сейчас он зарекаться бы не стал. Всё изменилось. И не в его, как видно, пользу. Подвёл своих. Чего тут скажешь? Сколько раз приходилось дневальным молчаливо его провожать? А он ночами просто ну не мог не уходить! Его тянуло к Вере как магнитом. Красноармеец Пульный как-то даже уберёг от передряги. Предупредил: «Комбат к двери подходит!» Пришлось в два счёта раздеваться и прыгать в неостывшую постель.

Пульный… Добрый малый Петро. Невысок. Коренаст. Волос – светлый, курчавый. Ясны очи всечасно открыты для того, чтоб ценить красоту. Война же ему подбрасывала совсем другие картины. Видел Петя и ранения, и смерти. Гордых пленных и готовых унижаться – головой бросаться к кирзачам. Не всем из них хотелось по чьей-то воле в чужедалье умирать. А это была родина Петра – он жил чуть западнее этих чудных мест, где-то на Киевщине, которую прибрал к рукам проклятый Гитлер.

Оттуда, с запада, ежедневно пробивались десятки вышедших из окружения бойцов и командиров. Это лишь те, кто шёл на Радяч. Шли на Сумы, Белгород и Курск. Чтобы где-то перед Воронежем эти ручейки, беспрестанно сливаясь, образовали для врага непреодолимую преграду. Так хотелось Ачкасову. Да и кто бы против был?

А пока о сплошном, управляемом фронте приходилось лишь мечтать. В «ничейных» полосах то и дело шныряли германцы. Куда приятней были встречи с выходящими из котла красноармейцами. Однажды неугомонным сапёрам повстречался даже генерал. Наши настолько «обнаглели», что на разведку отправлялись на немецких машинах, добытых ранее в боях.

Вот и на этот раз у хутора Саранова Долина колонна небольшая – три грузовика – шла с ветерком, уже в привычном ритме. Передняя машина чуть оторвалась от других и вскоре встала, как вкопанная. Зашептали в кузове бойцы. Тут к ним во всю прыть с двух сторон дороги кинулись люди – бородатые, с карабинами и пистолетами в руках.

– Да свои ж это!

– Правда… Ура!

– Наши это, ребята!

– Всё. Вышли!

Радостные возгласы рождались там и сям. Красноармейцы завозились у бортов. Из кабины ловко выпрыгнул сержант – молодой, ему лет двадцать было, может, чуть побольше. Удивлённо стал взирать на окруженцев. Измождённые, обросшие, с впалыми щеками. Таких он раньше видел. И не раз. Но чтобы избежавших плена сразу было больше сотни…

Сержант отыскал глазами старшего по званию. В его запылённых, выцветших петлицах, видать, ещё до войны прижилось по две звезды. Сразу – руку к пилотке:

– Дозор разведывательного отряда. Старший дозора сержант Ачкасов.

– Генерал-майор Погранян, – хоть и ослаблен был военачальник, а руку крепко, как товарищу, пожал. – А что за часть? – по-доброму, с прищуром улыбаясь, спросил негромко генерал. Снял фуражку и вытер с облысевшей головы ладонью пот.

– Отдельный сапёрный батальон. Дислоцируется в Радяче. Там у нас гарнизон.

– Гарнизон? – вскинул густые брови Погранян. – Наконец-то мы дошли до места, где весь набор Советской власти!

– А она тут даже рядом есть. В селе Дары. Я вам, товарищ генерал-майор, на свой страх и риск могу дать машину. Из сельсовета позвоните в Радяч, капитану Куликову. Он пришлёт машины. Их у нас – хоть пруд пруди.

От предложения сержанта Погранян отказался:

– Выполняйте боевую задачу. Мы сами до этих Даров доберёмся. Далеко они?

– Да вон, за лесополосой, – сбросив с себя бремя ответственности, выдохнул Ачкасов. – Люди там гостеприимные. И накормят, и на время приютят.

– Да эти Дары – настоящий подарок! – звонко рассмеялся Погранян.

– А как вам будут рады в Радяче! – подыграл генералу сержант; он про себя уже отметил: перед ним не хамоватый представитель комсостава, не матерщинник, не спесивец. Человек. Ачкасов был благодарен за такие выстроившиеся с первой минуты взаимоотношения и хотел помочь корректному, большого сердца военачальнику даже в мелочах. – Даю проводника, товарищ генерал. Боец толковый. До села вас мигом доведёт. Оттуда с вами – в Радяч. Пульный!

Что-то стало жестковато хребтом давить походную постель. Сержант уселся на расстеленной шинели, облапил голову, вздохнул. Подкузьмил он капитану Куликову крепко. А тот ведь ему доверял. Даже генералу Пограняну об этом поведал. А дело было так. Только прибыли окруженцы в Радяч, Куликов представился старшему, пригласил его в кабинет, а своему помощнику по материальному обеспечению приказал разместить на отдых прибывших с генералом людей.

Капитан при этом умудрился выцепить взглядом лицо человека, которого на тот час у здания штаба быть не должно было:

– Красноармеец Пульный! Ты каким здесь боком оказался?

Додумать или получить ответ от Пульного не дал генерал:

– Его сержант мне из дозора передал. Хороший провожатый, между прочим.

– На толк его не жалуюсь, – заметил капитан. – Ну, пусть задачу дальше выполняет. Ты приготовь-ка нам чайку, товарищ Пульный.

И в тот же день Петро всё, что услышал, Николаю рассказал. Ни представитель штаба Юго-Западного фронта, ни комбат заборы тайн не городили. Говорили без оглядки на бойца; тот при открытом окне принялся разогревать самовар сосновыми шишками.

– …Да и сержант, смотрю я, путный. Что повстречался у Даров, – с нежданным наслаждением погружаясь в обитое дерматином дореволюционное ещё, видно, кресло, скупо поделился впечатлениями о встрече с дозором генерал-майор.

– Ачкасов, – сразу вспомнил Куликов. – В боях уже бывал неоднократно. Что характерно – минимальные потери. Один убитый, четверо раненых. А немцев выкосили… поле. Само собой, не только Ачкасов и его люди. Вот, – капитан зачерпнул в ящике и высыпал на стол пару десятков германских железных крестов. Генерал чуть не присвистнул:

– И это бои местного значения… Везде бы так. Уже бы немца гнали к Польше!

– И пленных много. В Харьков отправляем. Даже приказы немцев перехватывали, – не без гордости добавил капитан.

– Я вижу, есть на чём возить всё это, – улыбнулся Погранян в усы, которые приобрели прежнюю форму в селе Дары; там же он лишился и походной бороды.

– Да, автопарк за счёт трофеев укрепили. Я даже часть машин соседям передал. Как только обстановка осложнилась, подчинил себе дорожно-строительный отряд. И милицию тоже – истребительный батальон, – представил силы гарнизона Куликов.

– И давно осложнилась?

– Как только фрицы наш фронт раскроили, сразу оборону города наладил. Спасибо жителям – с земляными работами помогли.

– И всё же оборона у вас подвижная. Удачно строите её. Кто указания даёт?

– Только на днях стали получать их от генерал-майора Покровского. Это начальник штаба Юго-Западного фронта нового состава. Раньше связи с командованием не было. Кстати, что с товарищами Кирпоносом, Тупиковым и Бурмистенко? – с печатью озабоченности на лице поинтересовался капитан Куликов.

– Я со своей группой пробивал им путь из окружения. По приказу генерал-полковника Кирпоноса. Почему командование и штаб фронта за нами не пошли? Это для меня загадка. Я свой долг выполнял до конца. И вы, я вижу, не из тех, кто перед злом пасует, – оценил действия энергичного командира генерал-майор. – Ваши разведотряды какие-то организованные части поблизости встречали?

– Только немецкие.

– Получается, когда авангарды Гудериана вышли на тылы фронта, только ваш батальон преграждал им пути на восток.

– Пока держим участок… Протяжённость – километров пятьдесят. И в глубину до двадцати. Видно, у фашистов на всё пока силёнок не хватает. А вот если обойдут или попрут огромной массой…

– Надеюсь, этого не будет, – рассчитывая на верные, многообещающие решения нового командования ЮЗФ и помощь Ставки, – тихо произнёс Погранян и добавил уже громче: – В любом случае я доложу о ваших грамотных действиях генералу Покровскому. И о мужестве, успешности бойцов Радячского гарнизона. Я об этом, капитан… – генерал запрятал карие глаза в прищур, – расскажу и напишу. Кто знает, может, даже в мемуарах.

От окна потянуло дымком – ветер скомкал хорошую тягу.

– Ну, что там, Пульный? Скоро чай? – спросил начальник гарнизона.

– Ще трошки. Зараз будэ, – как-то по-домашнему пропел себе под нос красноармеец и, спохватившись, выпалил: – Так точно!

Погранян и Куликов переглянулись, хмыкнули от этой простоты. А Пульный после, в разговоре с Ачкасовым, вопрошал: «Обо мне, может, тоже напишет?» Он в ответ лишь рассмеялся: «Конечно, ты же лучший провожатый. И самовар умеешь разжигать». Николай мог бы добавить, что у бойца и фамилия порохом пахнет, и стреляет он – каждому б так. Да и вообще он парень то, что надо. Где ты сейчас, товарищ Пульный? Сейчас так нужен твой совет…

3.

Такого шума не было ни разу. Ачкасов мигом оказался на ногах, глянул в окно через стекло и прутья из металла. Решётки были только в двух комнатах: в ружейной и в этой, приспособленной под мини-гауптвахту.

Батальон грузился на машины. Метались командиры и бойцы, гудели русские, немецкие, французские моторы. Трофейный бортовой «Рено», нашедший третьих владельцев в части РККА, пыхнул сизым выхлопом и повёз на запад встревоженный взвод.

Вот ещё один автомобиль сорвался с места. Минута, как на досках кузовов других машин возникли свежие царапины и сколы – цинковые коробки с патронами, ящики с гранатами солдаты погрузили мигом; уселись сами с лицами, на которых прорисовались черты не страха, а пугающей неизвестности. Почти все бывали в рейдах, посылали пули в цель. И видели поверженных фашистов. Но то были мелкие, кратковременные сшибки с захватчиками. И победные. Сегодня так уже не будет. Оттого и взоры у бойцов совсем не вчерашние.

Сквозь гудение моторов и бесчисленные крики пробились отдалённые выстрелы. Следом – очередь, другая. И тут же то ли малокалиберные пушки громыхнули, то ли гранаты взорвались – было трудно разобрать. Сержант Ачкасов кинулся к двери, забарабанил, не жалея кулаков:

– Часовой!

Ни шагов, ни слов в ответ.

– Часовой! – взревел истошно арестант. Что есть мочи рванул дверную ручку; вместе с ней, взмахнув руками, отлетел на пару метров. Тогда он, развернувшись, сиганул к окну. Под сапогом шумливо брызнули стекляшки.

– И-эй! – подал зычно голос. Он будто потонул в неразберихе. Тогда сержант вновь гаркнул: – Где комбат?

Но и этот выкрик, очевидно, не достиг ушей красноармейцев. Николай с рёвом зверя-подранка подскочил к ненавистной двери. Выплёскивая злость, припечатал к ней подошву сапога. И чудо – в коридоре зародился разговор; был он нервным, рваным и коротким.

– Шо значыть – ключ нэ пэрэдалы?

– Ну, говорю же: тот, что раньше…

– Растяпы! Дуй к машине мухой!

За топотнёй – стук в дверь:

– Ключа нэмае… Обэрэжно! Осторожно, товарищ сержант!

Спаситель с двух шагов бацнул плечом о деревянную преграду. Ещё раз – теперь с трёх. И застонал.

– Ногой попробуй, – предложил сержант Ачкасов. Вместо этого дверь задрожала под ударами приклада. Но устояла. Ну, ногой тогда. И снова неудача. Пыхтя, боец прислушался к совету. С разгону приложился к деревяшкам кирзачом. Дверь дрогнула, но не поддалась.

– Никак? – сочувственно изрёк сержант; на исход этой битвы человека и предмета он повлиять не мог, отчего вдруг ощутил себя кузнечиком, запертым в спичечном коробке, при открывании которого удача той или иной стороны прямиком зависела от такого качества, как проворство.

– От курва! – донеслось из коридора. Разбег красноармейца был большим. Взлетев, боец задрал повыше ноги и с силой разогнул их у двери. Ачкасов вовремя «приклеился» стене. Дверь сорвало с петель. Вместе с оседлавшим её избавителем сержанта от неволи она завершила движение посередине комнаты.

Пульный встал, потирая бока:

– Ты дывысь-ка, на совесть зробылы.

– Рёбра целые? – обеспокоился Ачкасов.

– Та хто их знае, – отмахнулся Пульный вслед; глянув в проём, вернулся к языку устава. – Там карабины. Мой и ваш.

– Ты молодец, Петро. Спасибо, – мягко промолвил помкомвзвода. Он был уже в распахнутой шинели. – Теперь найти бы мой ремень.

Они устремились к трёхъярусным нарам, туда, где лежанка сержанта была. В проходах валялись опрокинутые табуреты-самоделки, матрасы, ветошь, сапожные щётки. Ремень не попадался на глаза.

– Да где же он?.. – взъярившись, чертыхнулся Николай. Пульный уже шнырял в подсобке. Нашёл пропажу в старшинском шкафу, на гвозде. Без оглядки выскочил и молча протянул Ачкасову кожаную опояску, продетую в шлёвки подсумка для патронов.