«Три кашалота». Стиратели свидетельства побед. Детектив-фэнтези. Книга 69

– Так, так! Значит, Салтыковы способствовали развитию династии Романовых! Это многое объясняет! – сказал Халтурин. – Шансы найти золото, товарищ генерал, увеличиваются!

Бреев улыбнулся и попросил:

– Объясните для товарища полковника и для всех нас, какова роль Салтыковых в этой проблеме.

– Благодарю, товарищ генерал, – сказал Халтурин.

– С удовольствием это сделаю для вас, Михаил Александрович, – согласился Загвоздкин, поворачиваясь к нему. – Салтыков, используя свое положение, явился главным виновником интриги, жертвой которого стала через три года после восшествия Романовых на престол, первая невеста молодого царя Михаила Федоровича – Мария Хлопова. Будучи уже официальной невестой царя, она вдруг заболела – как свидетельствовали, – ее «рвало, и ломало нутро, и опухоль была». Ее дядя Гаврила Хлопов, объяснял, что, дескать, болезнь приключилась от неумеренного употребления сладкого. Несмотря на благоприятные отзывы врачей и на то, что она вскоре выздоровела, Салтыков, которому был поручен общий надзор за лечением, объявил, что болезнь девушки неизлечима, ее сослали в Тобольск, а спустя пять лет перевели в Нижний Новгород. Словом, его влияние на развитие династии Романовых очевидно. Его сын Петр уже в эпоху реформ патриарха Никона, владея селом Ершово, стал видным администратором и был одним из наиболее близких лиц к царю Алексею Михайловичу.

– Не следует забывать, что Алексей Михайлович придал соседнему с Ершово Саввино-Сторожевскому монастырю статус первой в России лавры, и лишь затем такой же получили Киево-Печерская и Троице-Сергиева обители. Не превзошел его и построенный патриархом Никоном Новоиерусалимский монастырь…

– Кстати, Салтыков был ярым противником Никона, и, когда последний был в опале, он стал во главе следственной комиссии для расследования «всяких вин» патриарха, даже присутствовал при окончательном приговоре суда над ним. Словом, влияние Салтыковых росло, а село оставалось небольшим. Почему? Важен был конкретный его участок! При императоре Петре в нем значилось всего до пятидесяти небольших дворов с двумястами крестьянами. В это самое время Салтыковы время от времени между собой именуют поездку на село – «поездкой на Лисички».

– Чем это все-таки объясняется?

– Некоторые историки, в частности, профессор Самуил Петрегин объясняет это аллегорией: дескать, едем в другой мир, летим на другую планету или на другое созвездие. Не мудрено, если в те годы столица была аж в Санкт-Петербурге! А созвездие Лисички к тому времени астрономами было открыто, можно сказать, совсем недавно. Кстати, это созвездие было причислено к так называемым «тусклым». Вот и ехали в свои тусклые Лисички.

– Что о созвездии знаем подробнее?

– Оно относится, к так называемому летнему треугольнику. Это означает, что рассмотреть его в Северном полушарии можно только в теплые месяцы года. Так что, когда хозяева ехали из Санкт-Петербурга в Ершово в летнюю пору, они как бы говорили: едем смотреть на Лисички. Это и дань моде, и тому, что люди, особенно влюбленные пары часто присваивают себе какое-нибудь созвездие. Тем более, что в то время, в отличие от большинства других созвездий Северного полушария, с Лисичками не было связано никаких легенд и сказаний, а в просвещенных кругах господствовали христианские ценности. Соответственно, ни о каких мифах речи уже не шло. Скорее всего, Лисичками владельцы имения могли считать подземные источники обогащения или исцеления.

– Но тогда и этому должны быть свои объяснения…

– Разрешите! – вдруг прервала капитан Космакова. Она встала, передернула плечами, прислушалась к себе и, оставшись удовлетворенной итогом, заявила: – Лично я, товарищ генерал, прихожу к выводу, что подземные коммуникации или залежи, вероятно, сильно напоминали открытое в семнадцатом веке астрономом Говелием это самое созвездие. Какое оно? Оно состоит из шести звезд, где пять связаны линией: одна звезда символизирует нос зверька, вторая – голову, третья – сердце, четвертая копчик или начало хвоста, пятая же хвост или его конец, а отдельная, шестая звезда, – с ними прямой не связанная, – на шее.

– Значит, пять связанных звезд! – задумчиво вдруг произнес Халтурин. – Товарищ генерал! – сказал он, приложив большой указательный палец ко рту, согнув его и постучав по губам, словно, не давая времени ускользнуть важной, только что посетившей его мысли. – В документах пропавших геологов железнодорожного ведомства, насколько я помню, что-то говорилось о какой-то аномалии в районе какой-то пентаграммы, то ли пятиугольника, а, может, и пятиконечной звезды. А что если имелись в виду вот эти самые пять точек.

– Изучите этот вопрос подробнее! – сказал Бреев.

– Да, да, конечно! – сказал Халтурин.

V

Заместитель заведующей архивом хранения документов граждан, в прошлом подвергавшихся проверкам органов госбезопасности и признанных частично невменяемыми, или «архивом сумасшедших» в составе архива Инюрколлегии Нана Витовтиевна Царева-Хуцыева подняла трубку. Звонили из Главархива и передали требование ведомства «Три кашалота» по розыску драгоценностей, поступившее из службы «Сократ» полковника Халтурина. Запрос касался документов о геологах довоенного времени, которые в районе Звенигорода нашли признаки россыпных месторождений и указывали на столкновение с непреодолимыми силами некоего портала, перемещающего в иную реальность.

– Это как раз по адресу! – сказала Нана Витовтиевна. – Хорошо, мы поищем эти материалы! – С этими словами, успев сделать пометку, она положила трубку.

– Нам бы сюда компьютер! – сказал, слыша весь разговор, вчерашний практикант, только что получивший должность в «архиве сумасшедших», Матвей Вертов.

– Я помню это дело! – сказала Нана Витовтиевна, – потому что оно касалось лично моего отца!..

Вертов, оторвав взгляд от папки рукописей, с которой начал знакомство, изумленно поднял голову.

– Вот этот документ! – подала она папку, сама подойдя к его столу.

Вертов с удивлением посмотрел на нее и принял из ее рук увесистый аргумент, доказывающий, что все сказанное было правдой.

– Вторым геологом, – начала она рассказ, – был отец известного вам художника, профессора Аркадия Игнатьевича Краеугодина. Игнат работал в довоенном «Мосзолоте» и был прикреплен к моему отцу, который занимался разведкой грунтов и почв, как считалось официально, для прокладки железной дороги. Но на самом деле инженерно-геологические работы тогда велись для прокладки секретных подземных тоннелей из Кремля до ближней сталинской дачи на Поклонной горе, через Измайлово в одну сторону и в район Кубинки в другую, что сегодня уже ни для кого не является большим секретом. Где еще не было буровых установок, там вручную копали шурфы. Отец был физически очень сильным человеком. Перед войной над ним и Краеугодиным началось следствие, они будто бы видели подземные залы с золотым песком и какой-то удивительной растительностью в верхних ярусах. Работали они у монастырских стен, но, словно бы, попадали в другие измерения. После них ничего там не нашли, и списали их фантазии на то, что они надышались подземными газами и наслушались легенд о белобородом юродивом старце Симеоне, будто бы обладавшем способностью подземной телепортации в каких-то холодных потоках энергии тектонических напряжений земных пластов. Вы понимаете, о чем речь?

– У меня отец был связан с атомной энергетикой и испытаниями ядерной бомбы. Кое в чем я разбираюсь.

– Вы можете собрать и испытать бомбу? – спросила Нана Витовтиевна,

– Да, могу. Только не ту, о которой вы подумали, – ответил он. Загадочная улыбка показалась ей страшнее, чем если бы он владел тайной управления ядерным зарядом.

– Словом, – продолжила, вздохнув в этом месте своего рассказа, Нана Витовтиевна, – оба они подлечились в Доме отдыха железнодорожников в том же районе, в селе Ершове. А потом вдруг, объявив их где-то исчезнувшими, их направили куда-то под Казань на постоянное место жительства. Там они оказались также возле известного монастыря, бывшего в то время тюрьмой, где продолжали вести геологические изыскания. Потом напарник помог совершить побег из тюрьмы одной иностранной шпионке. Было следствие. И хотя отец лично в этом не был замешан, он должен был и сам угодить в тюрьму, но ему посчастливилось – перед самой войной его направили в район Звенигорода, где он должен был указать командованию на какие-то, открытые им ранее с Краеугодиным, подземные коммуникации и тем самым помочь железнодорожному ведомству, имеющему какие-то тайные проекты на маршруте железнодорожной ветки Хлюпино-Звенигород.

– И обо всем этом сведения в этой вот папке? – Все еще, словно, не веря ни своим глазам, ни своим ушам, спросил Вертов. На папке он видел фотографию низкой железнодорожной насыпи, посреди болота, рельсы крупным планом, уходящий по ним маленький паровоз и несколько вагончиков, которые были доверху загружены ярко-желтой рудой или песком, и был виден человек с винтовкой.

– Эту фотографию, как и некоторые другие на папках архива, также сделала я сама! – сказала Нана Витовтиевна. – Когда началось следствие, отец указал мне три места, которые я зачем-то должна была сфотографировать по его просьбе. Первым был обыкновенный холм. Но когда я приехала туда, увидела, что к холму была протянута узкоколейка, и он был почти весь выработан.

– Это было под Звенигородом?

– Да, между ним и Рузой. Второй снимок, который я должна была сделать уже под Звенигородом, я не сделала, потому что здесь также уже была осуществлена выработка, и на месте холма, о котором говорил отец, был овраг, и в нем я отчетливо видела вход в пещеру, который заваливался ковшом допотопного трактора. Третий снимок было необходимо сделать в Троекурово, где, когда я приехала, осушалось какое-то болото, были горы грязи. Здесь меня задержали, но я сказала, что приехала сделать снимки для университетской стенгазеты, посвященной победе в Отечественной войне восемьсот двенадцатого года, и что здесь Наполеон ждал ключи от Москвы. Узнав об этом, мне даже дали сопровождающего, это был прекрасный молодой человек! С ним мне удалось снять и сам троекуровский особняк, и церковь, и несколько построек, а также один большой деревянный дом писателя и знаменитые готические ворота…

– Значит, пока шло следствие, началась срочная выработка месторождений, на которые руководству «Мосзолота» указывал ваш отец вместе с геологом Краеугодиным? Но вот и причина, по которой следствие об ими обнаруженных аномалиях прекратили, а их отправили под Казань!..

VI

Спустя полчаса на совещании у полковника Халтурина подполковник Седлотертов дал знак капитану Огурискину.

– Начинайте, Трофим Иванович.

– Итак, из «архива сумасшедших поступили новые данные о том, что в Троекурово могла производиться добыча золотой руды коренного месторождения, но ее могло быть немного, и месторождение уже выработано. Это было накануне войны… Никаких данных о золотодобыче под Рузой и в Троекурово пока не поступило. Поэтому вернемся к Ершово… Итак, спустя несколько месяцев после начала войны, уже в конце октября, в результате прорыва можайской линии обороны немцы близко подошли к Москве, захватили Рузу, и для прикрытия шоссе Руза-Звенигород была переброшена сто сорок четвертая дивизия генерал-майора Пронина. Именно на звенигородском направлении семьдесят восьмая немецкая дивизия впервые встретила серьезное сопротивление. С двадцатого октября город находился на осадном положении. Все взрослое население вышло на строительство укреплений. И вот именно у дороги на Ершово превратился в противотанковый ров один из небольших оврагов, который указали геолог Краеугодин из «Мосзолота» и сотрудник железнодорожного ведомства Хуцыев. Здесь на самом деле оказался подземный туннель, оказавшийся важным для отхода наших войсковых команд. На улицах установили «ежи», все важные здания подготовили к подрыву на случай захвата города. Прошло около месяца и на некоторых участках звенигородского фронта немцы возобновили наступление. Они хотели занять дорогу на Истру, наступая на Звенигород с севера и востока. В течение нескольких дней бои шли в двух километрах от города, но двадцатого декабря район был от немцев полностью освобожден. Однако в селе Ершово произошло огромное бедствие, которое некоторые историки связывают с некоей тайной операцией вермахта на этом пятачке подмосковной земли. В ходе боев Ершово и соседнее село Скоково несколько раз переходили из рук в руки. Но напоследок фашисты сожгли Ершово, согнали в церковь раненных солдат и мирных жителей и взорвали ее. Позже здесь будет открыт мемориал братской могилы с прахом около трехсот солдат. В войну серьезно пострадало и здание графской усадьбы.

– Таким образом, именно на территории усадьбы были остановлены немецкие войска? – заметил Халтурин.

– Совершенно верно! И, между прочим, сбылось одно из пророчеств старца Семенушки, что здесь будет стоять стеной подземная сила цветущего молодого сада, а враг отсюда и далее на Звенигород и в сторону Москвы так и не пройдет.

– Говорят, что ведутся исследования о том, как складывается жизнь в семьях погибших в той трагедии родственников, ибо старец обещал оберегать их потомков.

– Вообще, товарищ полковник и товарищ подполковник, – продолжала далее старший лейтенант Ольга Васильевна Устрецова, являя собой образцовый манекен, который стоял недвижно, лишь ровно поворачивая голову, – данное место силы притягивает к себе различных исследователей, не говоря уже о том, что сегодня это большой центр отдыха и поддержки здоровья со множеством современных услуг. – Манекен ровно наклонился, взял пульт, включил большой экран монитора, взял лазерную указку и с ее помощью продолжил комментировать то, что демонстрировалось на экране. – Однако следует иметь в виду, что Ершово, всегда являвшееся привлекательным, как объект изучения с точки зрения вскрывавшихся здесь загадочных аномалий, до сих пор продолжает оставаться лабораторией. История ее деятельности, правда, имеет как ряд запретных тем, так и целый ряд своих загадок, которые не дают покоя местным краеведам.

– Но это и не может быть по-другому на объектах, которые курируют секретные ведомства! – заметил Седлотертов.

– Так точно! Как известно, с сорок третьего военного года по приказу Сталина и под личным патронажем Берии в стране была создана сверхсекретная «третья» лаборатория гениальных физиков, возглавляемая Курчатовым, с целью создания атомной бомбы. Со временем «лаборатория» преобразовалась в Министерство среднего машиностроения, которое возглавило всю военную и мирную атомную промышленность, появился свой профсоюз и началось создание собственной сети санаторно-курортных учреждений. В строительстве здравницы участвовал и один из сотрудников министерства Федор Захарович Вертов, кстати, отец инженера-атомщика Льва Вертова и дед Матвея Вертова, ставшего ныне сотрудником «архива сумасшедших». Лев Федорович Вертов занимался проблемой смены земных полюсов и влиянием тектонических сдвигов пространства на создание новых алгоритмов взаимодействия межпространственных и межвременных оболочек космической памяти…

– Разрешите! – тут же поспешил взять слово капитан Огурискин. – Мой виртуальный робот Роберт Окоемов, благодаря установленным в архиве приборам, – а это чернильница квадриги Аполлона и бронзовая люстра, – держит непрерывную связь с тем, что происходит в «архиве сумасшедших» и частично с сознанием Вертова. Так вот, он передает, что, пролистывая черновики «Архива Аристарха», Вертов обратил внимание на строки героини одной из повестей, улетавшей на планету Лисичка, заявившей буквально следующее: «Не печалься! Мы расстаемся, но мы теперь всегда будем еще ближе – на расстоянии вытянутой руки!»

VII

«Документы хранились на скамьях, на столах, на полу, а то и в лукошках – в старинных описях архивов можно встретить слова “в трех ларях и пяти лукошках”…» – Эти слова Вертов прокручивал в голове, пролистывая страницы черновиков рукописи «Архива Аристарха». Строки, по которым, словно, блуждал его все еще рассеянный взор, роились мошкарой. Его мозг будто не желал осознавать себя подчинившимся обстоятельствам – механически выполнять архивные обязанности, имея даже свой производственный план. Вертов читал, как Аристарх, строя монастырь, полюбил девушку Лукерью, а затем кто-то забрал ее на воздушном корабле на какую-то планету Лисичка. Слова Луши, брошенные ему напоследок, должны были облегчить участь Аристарха, но, отозвавшиеся в сознании Вертова, указывали лишь на безысходный конец: «Не печалься! Мы расстается, но мы теперь всегда будем еще ближе – на расстоянии вытянутой руки!»

«…Повествовательный темперамент превратил эти дневники в документ, близкий к литературному», – подумал Вертов, покачал головой и решил вернуться еще раз к уже прочитанному отрывку повести. «Аристарх пробудился от страшного крика и открыл глаза. Ему почудилось, что он слышал крик сразу многих людей, и приподнялся, обеспокоенный внезапным сотрясением стен его монашеской кельи; сквозь них до него доносился странный шум, происхождение которого он никак не мог себе объяснить. Это не могло быть рёвом монастырских быков, которые могли быть согнаны во двор, если бы им угрожала внезапная опасность нападения со стороны степных бандитов-кочевников, время от времени делавших длинные набеги вглубь Руси. Это не могло быть скрипом тысяч водяных мельниц, которые могли бы вдруг все разом оказаться во дворе монастыря, если бы река Сетовати изменила русло и продолжила свой путь через холм, на котором стоял монастырь. Это не могло быть громогласным криком русских дружин, потому что сколько бы воинов ни собралось внутри крепостных стен, их глотки не способны были бы издать такого жуткого, наводившего ледяной ужас шума. Это, скорее, могли быть тысячи адских котлов, в которых кипела и бурлила вода, если бы вдруг из преисподней все разом они были извлечены для того, чтобы сварить в них одновременно всех грешников, живущих на земле.

Это могло быть правдой, потому что, когда Аристарх распахнул створки узкого окна, заставленного выкрашенными пластинками слюды, переливающейся в свете какого-то огня, в него ворвался шум вырывающегося звериным рыком из невидимого кратера страшного огня, пожирающего воду и превращающего её в пар.

Перед ним плыли клубами облака, обдавшие его лицо горячей волной.

Аристарх сложил руки на груди и приготовился предстать перед своим судиёй. Под окном стоял на коленях какой-то человек и смотрел в ту сторону, где, по-видимому, происходила эта страшная борьба огня и воды; он осенял себя крестным знамением и ударялся лбом оземь. Сверху на него лил горячий дождь, и, совершая поклоны в дымящейся луже воды, образовавшейся под ним, он принял свою участь, уже не беспокоясь о том, что через несколько минут окажется в кипятке. Все живое было подавлено внезапным пришествием. Все ждали конца света и потому никто не кричал, парализованный этой мыслью, со страхом и покорностью ожидая конца своей судьбы.

Аристарх, также завороженный, но не теряющий духа также, как и все, отдавал последние молитвы господу богу, надеясь, однако, что честно заслужил свое право на рай, и приготовился оказаться перед его златыми вратами. Но вот дождь прекратился, потоки воды, заполнившие все низменные места монастырского двора, стали понемногу стекать в водосточные канавы, выходящие к реке. Прекратился шум кипящей воды: она не выплёскивалась больше из гигантского сосуда. Его заменило равномерное кипение пламени, выбрасываемого из-под кузнечного меха, и размеры этого пламени даже трудно было себе вообразить. Повеяло сухим, сильно нагретым воздухом; он прошёлся по земле, поднял тучи водяного пара, и скрыл от глаз лежащего внизу ничком человека.

Аристарх почуял в келье запах раскалённого кирпича; не в силах больше дышать воздухом, обжигающим лёгкие, он бросился бежать вниз по лестнице, решив принять смерть, если она неминуема, под открытым небом. То, что он увидел, заставило его рухнуть на колени и пытаться класть поклоны на монастырские кресты, как это делал один из монахов, почти обваренный в луже и корчившийся от невыносимых телесных мук.

Над водонапорной башней висел в воздухе серебряный храм, устремлённый в небо острой пикой своего шатрового купола. Из-под его основания вырывался столб пылающего синим огнём ровного пламени; пламя было направлено в самое нутро башни и вытопило из неё всю воду. Все чувства, кроме желания смотреть на это жуткое явление, покинули монаха, и потому он, будто не чувствуя боли, остался на месте недвижимый и с поднятой седой головой.

Тем временем небесный корабль стал медленно опускаться; огненный столб исчез в опустошённой башне: в последний раз языки его пламени прощупали нутро башни, частично вырвавшись с паром через верх, и исчезли в них. Затем оттуда повалил коричневый едкий дым, и, когда наконец он также рассеялся, Аристарх, воздевающий руки к небесам, увидел людей в толстых одеждах; они стояли, словно, на краю башни и разглядывали золочёные купола собора по сторонам.

Аристарх, не вставая с колен, зашептал молитву. Непрестанно крестясь, он встал, шатаясь, подошел ближе к башне и остановился в ожидании, пожирая глазами невиданных пришельцев с неба. Они заметили его. От них отделился один и стал спускаться по винтовой лестнице.

Аристарх ожидал его приближения с таким трепетом, как если бы сейчас перед ним предстал сам воплотившийся архангел. Но не ангел, а человекоподобный спускался сверху, неторопливо и величаво оглядывая смертных, ползающих вокруг на коленях и взирающих на него испуганными и жаждущими чуда глазами. Время тянулось медленно. Аристарх не терял присутствия духа, хотя и очень страдал, молясь и надеясь на милость всевышнего.

Он закрыл глаза, и, когда почувствовал присутствие рядом с собою живого существа, приоткрыл смеженные веки. Голова его закружилась, но по всему телу побежал ток свежей бодрящей крови; ноги его, как бы под магнитом небесного взгляда, выпрямили ставшее будто невесомым его утомленное тело. Он увидел перед собой женщину невообразимой красоты».

С первого взгляда немало заинтересованный красивой удивительной женщиной, которая много веков назад прилетала на землю из космоса с планеты Лисичка и стала на время любимой женщиной Аристарха, Лукерьей, Вертов медленно закрыл папку. Ее слова о том, что, хотя они и расстанутся, но он всегда будет рядом с нею на расстоянии вытянутой руки, вновь заставили его глубоко задуматься над их содержанием.

VIII

Если быть рядом с любимыми и не иметь возможности общаться с ними, – подумалось Вертову, – то легче забыть их, чем страдать от вечной разлуки. А причина? Она может быть какой угодно: старые счеты, дрязги, что есть работа лукавых, а также какой-то закон, создающий ситуации и явления, заставляющий людей и любить, и страдать, глядеть друг на друга и отводить взгляд, писать письма и не отвечать… «Бумаги, бумаги… Они рассыпаются по столу, сложенные вчетверо, засунутые в большие и маленькие конверты… Между ними попадаются письма…» – процитировал Вертов чью-то мысль, подвернувшуюся кстати, и взял в руки оказавшийся на перевернутой странице папки надписанный конверт: «Хуциевой лично в руки». До сих пор он не прочитал ни единого письма из хранившихся в архиве, поскольку до сих пор был здесь лишь практикантом, и не желал вмешиваться в «чужие дела», но этот конверт он развернул в крайнем любопытстве, как искатель приключений, надеющийся, что, вероятно, в нём он найдёт нерасшифрованное послание, отправленное из космоса, с той самой планеты Лисички прямо на письменный стол Ореста Дьякова, когда-то сочинившего своё произведение «Архив Аристарха». «Нередко это уже не рукописи в буквальном смысле слова – то есть не от руки написанные, а главным образом отпечатанные на машинке», – мелькнула в голове вполне здравая мысль, и Вертов почувствовал лёгкое разочарование, увидев, что лист бумаги, сложенный вдвое, был самым обыкновенным, в школьную линейку, и от него не пахло никакими духами и пряностями, которые могли бы потреблять женщины монастыря Аристарха. У них не могло быть и пишущей машинки, тогда как, развернув письмо, Вертов увидел строки, плотно отпечатанные на машинке, а не написанные рукой каким-нибудь особо изящным, пусть и нервным, каллиграфическим почерком. На конверте же он был каллиграфический. Возможно, последнее обстоятельство сыграло немаловажную роль, когда, вначале желая отложить чтение этого письма и собираясь засунуть его обратно в конверт, взор его жадно ухватился за слова: «Уважаемая Нана Витовтиевна». И, пробежав по строкам, Вертов тут же заглотил содержание письма в своею память. «А на обороте листка с автографом … он увидит текст полученной … телеграммы, установит ее отправителя и обозначит на обложке – кем послана, кому и когда…» – подумал Вертов, начиная какой-то свой анализ: «Уважаемая Нана Витовтиевна, – говорилось в письме, – помните, Вы спрашивали меня о деле Дьякова Ореста Михайловича. Сегодня, когда у нас проводилась экспертиза ценности документов, Ваше дело вдруг нашлось; вместе с другими документами оно также передаётся в ваш архив, как не заслуживающее вечного хранения. Зачем оно понадобилось Вам? Я слышала наверху: через год-два Ваш архив собираются чистить и даже, может, заберут помещение. Это сделали бы уже сейчас, но вмешались влиятельные силы, и аргументом стало, что в архиве много дел с надуманными обвинениями, и требуется тщательная работа по реабилитации. В частности, и по делу вашего отца, и делу Краеугодина, и делу Дьякова, и других. Не знаю, случайность это или нет, но сегодня приходил Дьяков и требовал свой «Архив Аристарха». Надеюсь, вы знаете, что часть этих материалов была опубликована под контролем служб госбезопасности в неизвестных целях, но давно ходят слухи – для того, чтобы навести английских и немецких шпионов на ложный след золотых месторождений в долине Сетуни в Троекурово и под Звенигородом. Когда же я Дьякову отказала, он ушел, но затем принес справку из психиатрической больницы, что он совершенно здоров. Но ему сказали, что он больной в том смысле, что требует документы, хранящиеся под контролем специальных ведомств. Странность ситуации также и в том, что он требовал документы под предлогом, что, якобы, слышал, что документы должны быть подвергнуты экспертизе и будут прочитаны, и при этом он клялся сжечь свои документы у нас на глазах, но только чтобы никто их не смел прочитать. Там, видите ли, тайна, которую нельзя знать нашим врагам. В самом деле, дело запутанное, и не возьму в толк, кто ему мог сказать об экспертизе. Если он придёт в архив, проявите к нему больше внимания, вы понимаете, о чем я говорю. Мы не знаем, насколько он болен или здоров. Пишу всё это потому, что вы сами интересовались этим делом. Ей богу, не возьму в толк для чего, но хотя и подогрета любопытством, оставляю все на ваш суд и вашу предусмотрительность. С уважением, ваша НН».