«Три кашалота». Шокотерапия для индуктора. Детектив-фэнтези. Книга 68

Третья вещь также напомнила Габру Обручевичу какого-то страшного типажа, тоже будто прилизанного, низкого и хромого, который, будь у него десятиметровая борода, явил бы собой образ злого карлика, похитившего чужое счастье. Чтобы не омрачать сознания, Габр Обручевич не желал больше вдаваться в подробности об этом злодее, кто в своем бункере не пожалел ни то что своей жены, но и многочисленных детей, участь которых повторила участь миллионов других детей, над которыми сомкнулась толща сырой земли, навсегда закрыв от них свет чуда жизни.

Как и предположил Габр Обручевич, на четвертой рамке, сменившей третью, то есть на ее холсте, возникли очертания лица толстяка Геринга, вождя «Люфтваффе», которого, хотя тот и отравил себя в тюремной камере в дни Нюрнбергского процесса, художник представил все еще живого, все с той же наглой, будто бы несломленной улыбкой, с которой, должно быть, он и покончил с собой; он, тот нацистский преступник, кто руководил бомбардировками его, Габра Обручевича, родной Югославии…

Стала казаться отвратной и личность самого профессора, меняющего старые виниловые пластинки с немецкими песнями на патефоне.

– Еще во времена Аристотеля, – продолжал он свою лекцию, очевидно не в силах работать молча, – хорошо понимали, что искусство необходимо делить на зрительное и слуховое. Детей заставляют слушать Дебюсси и слышать журчащий ручеек! – Он чуть ли не со смехом повернулся к гостю. – Ну, не заблуждение ли это? – спросил старик, в очередной раз отрываясь от своей картины.

– Ни в коем случае! – срезал Габр Обручевич. – Это разные вещи! – констатировал он, почти не расслышав вопроса.

– Именно! Именно! Вы правы! Все должно существовать само по себе! История – отдельно, реальность – отдельно! Между ними нет ничего общего! Ну, не так ли? – С этим вопросом художник почти подсел под картину, сделав кругообразное движение телом и головой, и, казалось, адресуя вопрос как раз своему мерзкому созданию.

Габр Обручевич мог бы и поговорить, тем более что для этого сюда и явился, но хозяин мастерской, если что-то спрашивал, то сам же и отвечал. Габр Обручевич мог бы и не слушать, а сам задавать вопросы, но это могло не отвечать требованиям выполняемого ответственного задания. Он уже получил информацию. Немецкий великовозрастный турист заказал художнику написать главную четверку из верхушки третьего рейха. Для чего – еще предстояло выяснить, как и то, – разжигал в себе любопытство Габр Обручевич, – каков был первый пробный портрет, который Ганс унес с собой. Но о нем ничего в материалах следствия по его убийству не сообщалось. Кто на нем, для кого, куда он мог подеваться? Стал размышлять над этим и его приемник, индуктор Вертов.

V

Впрочем, следящий за Матвеем Вертовым виртуальный робот Роберт Окоемов, сейчас глубоко задумался своим железным мозгом – кто он по отношению к Вертову? Вертов по отношению к Габру Обручевичу, а последний к ним обоим, не подозревающий, что каким-то непостижимым образом находится под этим двойным колпаком? Роберт тут же запросил ответа у системы «Сапфир», от которой питался, и получил такой ответ: «Индукция может быть направленной и осознанной, например, в рекламе и политике. Психологическое влияние индуктора и реципиента взаимно, то есть реципиент своим поведением и высказыванием способствует усилению продукции индуктора. Что такое психологическая индукция можно рассмотреть на примере индукции бредового расстройства личности. Психические процессы и в норме отличаются высокой индуктивностью. Легче индуцируются дети и подростки, лица с низким интеллектом, инфантильные взрослые, а также лица с низкой самооценкой и слабовольные. В основе механизма индуцирования лежит эффект аудитории, толпы или «социального облегчения», то есть такого механизма, при котором конкретное поведение осуществляется быстрее, если оно наблюдается у других. Убогие не так остро будут ощущать свою ущербность, если кто-то еще разделяет их участь».

Роберт Окоемов, сам того не подозревая, автоматически передавал на стол своему начальнику отдела «Око» капитану Огурискину даже свои мысли, чем помог ему ответить на ряд важных вопросов, из которых затем можно будет составить важный предварительный отчет для генерала Бреева.

В то же самое время и агент генерала Коржикова старший лейтенант Габр Обручевич интуитивно почувствовал, что он явился для профессора важным звеном в его работе. Художник Краеугодин воспользовался его присутствием, чтобы сделать свою работу. Но кто из них сейчас выступил в качестве индуктора, а кто – реципиента, можно было только гадать. Возникло даже подозрение, что профессор, словно бы, пытался внушить своему гостю свои понятия об истине и, тем самым, склонить его на свою сторону и завербовать. Выдерживая любые паузы и па, добросовестно слушая профессора уже в течение долгого времени, Габр Обручевич терпеливо ждал своего часа. Он еще даже не показал художнику своей картины, а тот, казалось, уже и не думал о ней, может быть, вообще забыв, зачем к нему заглянул этот столь покладистый и умеющий вежливо слушать, книгопродавец.

Будто решив до конца испытать своего гостя, каждое свое слово Краеугодин продолжал произносить с паузами либо в растяжку и медленно, делая внутренние усилия и наверняка про себя громко кряхтя; по количеству произнесенных слов можно было судить о том, сколько мазков тем временем было нанесено на холст, но во время длинных пауз он брал мастихин и стирал с полотна большие куски своего творения. То, что уже можно было считать созданным портретом, раза два-три меняло свой облик, цвета и тени, но всегда это оставалось тем, за чем смутно Габр Обручевич угадывал очень знакомое и вызывающее гамму отрицательных эмоций лицо. В своих ощущениях он до конца не был уверен лишь потому, что это всегда было лицо уже очень старого и седого человеческого образца. И даже, если бы он сейчас предстал во всей своей чудовищной узнаваемости, Габр Обручевич не хотел бы конкретизировать в нем ничего, всегда имея большое желание задвинуть память о нем в самые глубокие тайники своего уязвленного сознания. Еще слишком глубоки в его сердце были раны, нанесенные натовской коалицией по его родному Белграду, откуда его отец вывез семью в Москву, верный памяти подвигов своих отцов.

– Мысль конкретизировать искусство, конечно же, неглупа. Но искусство не терпит группировки, – говорил художник. – Без искусства в себе человек уценен, и то, что он про себя там думает безо всякого искусства, – все это чушь! Это мысли толпы!..

«В основе механизма индуцирования лежит эффект аудитории, толпы или «социального облегчения», то есть такого механизма, при котором конкретное поведение осуществляется быстрее, если оно наблюдается у других, – неожиданно услыхал в своей голове чьи-то мысли Габр Обручевич, и будто ответом на заданный им самом себе вопрос. – Убогие не так остро будут ощущать свою ущербность, если кто-то еще разделяет их участь».

VI

Огурискин был на совещании у полковника Халтурина, когда робот Роберт Окоемов, утвержденный генералом в виртуальном мире штатным сотрудником в звании младшего лейтенанта, подсказал мысль о том, какой сферой деятельности мог быть занят художник, профессор Аркадий Краеугодин. Пока лишь обсуждались некоторые факты из беседы, записываемой агентом другого ведомства, Габром Обручевичем, и анализировалось как психологическое состояние фигуранта, так и социальная карта его мировоззрения и предпочтений.

Психолог, старший лейтенант Нинель Винокурова, женщина маленького роста, чем-то напоминающая композитора Пахмутову и тоже имевшая музыкальное образование, стоя ровно и положив руки на крышку стола, как на клавиатуру рояля, на вопрос полковника о влиянии немецких патефонных песен на мозги русских людей, отвечала:

– Представьте, да, Михаил Александрович, это очень даже влияет! И, разумеется, не только в отрицательном плане!

– Да, конечно, я это понимаю! Музыка – это музыка!

– Вот именно! Более того, при помощи звуков разных инструментов можно излечить не только человека, но и животных, и растения! Представьте!.. Скрипка, например, лечит душевные болезни, помогает достичь гармонии с собой, учит сострадать, успокаивает. Орган исцеляет позвоночник, помогает собраться с мыслями. Пианино очищает щитовидную железу, лечит почки, мочевой пузырь. Барабан нормализует сердечный ритм, оздоровляет кровеносную систему. Арфа лечит истерию, нормализует давление и работу сердца. Саксофон активизирует сексуальную энергию, балалайка исцеляет пищеварительную систему, труба избавляет от радикулита…

– Вот почему у него на рисунках в мастерской так много музыкальных инструментов! Он всюду болен! – высказался майор Сбарский.

– Никто не вечен! – прервал его Халтурин. – Что еще, Нинель Михайловна?

– А я думаю о вечности! Вы уж простите, товарищ полковник! Вы знаете, я не стала музыкантом, но училась музыке! И училась не только созерцать инструменты, брать их в руки, пытаться правильно держать, играть и извлекать из них правильные ноты! Я уже заранее слышу их звуки, вспоминаю мелодии, непрерывно исцеляющие плоть и дух. И при этом, товарищ майор, – повернулась она к Сбарскому, – не надо быть больным ни на всю плоть, ни на всю голову!

– Нужны доказательства, не правда ли, товарищ полковник?! – ерничал тот.

– Да, у вас есть доказательства?

– Вы издеваетесь!.. – вспылила Винокурова, что ей, благодаря неисправимому свойству характера часто перечить, всеми прощалось. – Вы только вдумайтесь!.. Вы только прислушайтесь!.. Покойные Чайковский и Таривердиев, вечно молодая Пахмутова – они успокаивают… нет – они вселяют оптимизм! И они, если хотите знать, даже избавляют от раздражительности и лечат неврозы! Да, да! А, например, «Вальс цветов»! – разошлась не на шутку задетая за живое Винокурова, – лечит язву желудка также, как и балалайка! У вас нет гастрита, товарищ полковник? А то я бы рекомендовала вам это средство!..

– Благодарю, я здоров.

– А, седьмая соната Бетховена! Она-то исцелит безоговорочно, вы можете даже не сомневаться!

– Может, пройдемся по циклу времен года? – не унимался Сбарский, наблюдая за симпатичной женщиной, вставшей всей своей прямой и тугой грудью на защиту классики. Он представил ее рядом с Пахмутовой. «Ну, скажем, исполняющими «Утро» Чайковского!» – подумал он. И он, как реципиент, ее чутким музыкальным слухом благодарного индуктора был немедленно услышан.

– Представьте, это было бы вам очень полезно! «Утро» Грига, романс «Вечерний звон», песня «Русское поле» избавят вас от стресса и воспрепятствуют быстрой утомляемости.

– В самом деле, Нинель Михайловна? – уже с подчеркнутым уважением и даже заинтересованно спросил Халтурин.

– Ну, конечно же! Ну, конечно!.. Также снимут стресс, успокоят и расслабят соната соль минор Баха, – она стала загибать свои на удивление длинные крепкие пальцы, – ноктюрн номер три Листа… Так, что еще?.. Ага!.. вальс номер два Шопена. Или, хотя бы, давайте возьмем марш Дунаевского из кинофильма «Цирк» или «Болеро» Равеля!

– А, может, еще и танец с саблями?

– Хачатуряна? О, да! И все, все они пробудят фантазию и творческие способности!

– Хорош и «Свадебный марш» Мендельсона, не правда ли? – зачем-то спросил Халтурин. Видимо, ему импонировало, как младший по званию офицер с азартом готов ответить на любой, даже самый каверзный вопрос командира.

– Он, товарищ полковник, нормализует ваше давление и работу сердца. Это я вам точно говорю!

– Можно подумать, первоначальным замыслом композитора было сделать марш кардиолога!

– Ну, конечно! Все, все создается для гармонии и красоты! Для душевного, духовного и физического здоровья!

– У животных и растений нет духа!

– Но есть душа! Она цветет!.. Спросите у влюбленных!

– Я сам влюблен, и уж поверьте так, что голова болит от этой гармонии!

– Да? – медленно и изучающе произнесла Винокурова. – По вам этого так сразу и не скажешь!.. Но «Полонез» Огинского и сюита «Пер Гюнт» Грига могли бы вас и успокоить, и снять головную боль. При этом они улучшат сон и работу мозга…

– Это может сделать и развод, и безо всякой вашей музыки! – вдруг встрял в разговор присутствовавший здесь капитан Страдов, от которого его женщина, начальник отдела Вержбицкая когда-то ушла к майору Сбарскому.

– Не шутите такими вещами! Развод – это очень болезненно. Но, если с вами стрясется такая беда, то знайте: самое положительное воздействие окажет музыка Моцарта, ее можно слушать в любых ситуациях, и она прописана при всех заболеваниях. Даже от безумной ревности к женщине, которая, увы, может нежиться в постели в чужих объятиях… – Голос Винокуровой отчего-то дрогнул и быстро затух. – Я сяду! – Она села, показывая над столом только часть плеч и всю аккуратную голову с шапкой волос на макушке, удлиняющей ее сантиметров на десять.

VII

– Вот что, друзья мои! – сказал Халтурин. – Отвлеклись, а теперь собирайтесь с духом! Спасибо вам, старший лейтенант Винокурова!.. Пораскинем мозгами, что может означать рисунок на золотых слитках, обнаруженных в подполье «архива сумасшедших». Как известно, это крыса, играющая на флейте.

– Я всю голову сломала, товарищ полковник, но ответа так и не нашла! – сказала Винокурова с места. Она, видно, выдохлась, подавленная внезапно нахлынувшим воспоминанием, но о своем долге помнила. – Флейта, Михаил Александрович, исцеляет болезни бронхов и легких, а также лечит несчастную любовь, избавляет от раздражения и агрессии. Вот почему дудочка, напоминающая флейту, так помогает душевнобольным.

– Точно, а еще подвергшимся тяжелому року, не слышали?! – продолжал Сбарский. – Недавно было выяснено, товарищ полковник, что из-за повторяющихся низких частот легкие начинают вибрировать, нарушается дыхательный ритм, и это может спровоцировать развитие болезни.

– Низкие частоты… низкие частоты… Это что-нибудь дает нам к нашему расследованию дела?.. Нет?! Что ж!.. Значит, музыка дает ответы не на все вопросы. Но логика нам поможет. Кто у нас ее имеет? – обратил взор на собравшихся Халтурин.

– Не сочтите за нескромность, но разрешите дать слово мне! – попросил Огурискин. – Благодарю, товарищ полковник… – Не для кого не секрет, – начал он, – что один немецкий крысолов, когда горожане, обещавшие ему заплатить золотом за избавление их от нашествия крыс и не выполнившие обещания, взял флейту и, использовав силу музыки, о которой нам только что поведала товарищ старший лейтенант, увел множество ребятишек куда-то под землю и безвозвратно!

– Я протестую! – с неизвестной обидой буркнула Винокурова под стол.

– Принимается! – сказал, как судья, Халтурин. – Это некорректно. Продолжайте, Трофим Иванович!

– На слитках золота – все наоборот. На тиснении – играющая на флейте крыса! Тиснение, как мы его называем, – конгревное, то есть выпуклое, в данном случае даже многоуровневое, словно бы, создающее голографический эффект. Это может олицетворять многоуровневые звенья немецкой разведки и контрразведки. Так?.. Полы в архиве не поднимались с довоенного времени, то есть, если начать отсчет со времени начала второй мировой войны, – где-то с девяносто лет! Золото, из которого эти слитки изготовлены, – местное, подмосковное! То есть, получается, что здесь под носом у всей службы безопасности НКВД где-то работал на немцев небольшой заводик, фабрика или мастерская. Так?.. Так! – при всеобщем молчании вынужден был ответить сам себе капитан. – Архив до сих пор подведомственен организации, так или иначе связанной с драгметаллами. Значит, и в самом этом здании до войны могли быть свои секретные лаборатории.

– Вот в них-то и выплавили это золото! – сделал вывод Халтурин. – Только тайно, в одну из смен, когда в ней работали свои проверенные люди! Так? – Полковник обвел всех возбужденным радостным взглядом?

– Так, товарищ полковник. Только чему радоваться? Немцы и накануне войны хозяйничали у нас, как крысы в чужом огороде.

– Ничего, ничего! Давайте порадуемся, если есть чему! Молодцы! А теперь идем дальше! При этом не забудем, – добавил он, поглядев в свой монитор, – что нам тут сообщают!.. А сообщают, что наш живописец, профессор Краеугодин выполняет заказ Ганса на изготовление четырех портретов верхушки рейха! – С этими словами от нетерпения раскрыть это дело полковник потер свои тяжелые мясистые ладони….

VIII

«…А описание фотографий! Это напряженное, долгое вглядывание в глаза, нос, брови давно умерших, неведомых ему людей – в тщетной попытке отождествить юношу с лихими усиками и девичьим подбородком – и зрелого мужа с отяжелевшим лицом… Надписывайте фотографии, сдавая их в архивы!..»

– Кстати, вы ничего не знаете о курносом носе? – вдруг неожиданным вопросом задался Краеугодин, лукаво взглянув на Габра Обручевича; на месте последнего кто-то мог бы и ужаснуться, видя, с каким хладнокровием художник обезображивает свои шедевры. Профессор как раз вновь поставил на мольберт первый холст, видимо, до сих пор делая первоначальные заготовки. Однако Габр Обручевич то ли вновь не успел, то ли не желал ничего отвечать, а мастер продолжал дальше развивать свою путаную мысль:

– Гм, это тоже наука, друг вы мой, – и потрогал свой нос, словно находя удовольствие оттого, что этот предмет, столь важный для науки, самым естественным образом пока еще является частью его самого. – Каждая часть человеческого тела содержит некий смысл и выражает определенный характер… – Краеугодин, как по давно писаным лекциям, говорил с такою долею артистизма, что Габр Обручевич волей-неволей постигал смысл озвучиваемых им слов. При этом продолжала играть немецкая музыка, и стало казаться, что становится понятной и речь немецкого пения. В мыслях начало что-то запутываться в клубок. – Сама мысль о курносости, – изрыгала глотка художника, – связана с мыслю о носе: ведь курносый – это тот же вогнутый нос. Очевидно, поэтому, что и определение плоти, глаз и всего остального надо брать в сочетании с той особенностью, что выражает вообще суть черт человеческих. Как вы думаете, каким образом художнику определить суть любой вещи? Того же носа. Как курносого или, скорее, как вогнутого? Не знаете? – испрашивал сам у себя профессор, орудуя кисточкой и по-прежнему мастихином; вероятно, его стиль работы был связан как с созиданием, так и разрушением, и первого без второго не существовало. – О! Эта наука о сущем, как таковом, и как об отдельно в нем существующем! И ее надлежит считать той же, что и учение о природе и о тех же социальных явлениях жизни. Вы понимаете? Я вижу, вы неглупый человек. Из этого всего следует, что есть наука, отличная от этих обеих, если только существует такого рода сущность. Я имею в виду ее как существующую в самом себе, и об этом, так или иначе, должна быть высказана вся правда, и это будет первое и самое главное начало.

«Бред! Сплошной бред!» – подумал Габр Обручевич, с чем не согласился засевший в его голове шпион Вертова, но о чем с сомнением начал свой электронный анализ робот Роберт Окоемов.

– Мы боимся посмотреть правде в глаза! Нас убивали и убивают! Над нами стояли и стоят грандиозные силы! И мы боимся посмотреть им в глаза! Мы отводим взор от истории, не признавая гениев среди врагов, но, может, у них стоит поучиться?

«Итак, удочка точно закинута! – сделал незамедлительный вывод младший лейтенант робот Роберт Окоемов. – Ну, держись, лейтенант!»

Говоря свое, художник не спеша наносил и снимал краски, пласт за пластом, и Габру Обручевичу казалось, что не краска, а живая человеческая кожа клочок за клочком то прилипала, то отставала от желтого подкожного жира белого холста. Слушая профессора, он со все возрастающим и даже уже многое постигающим интересом следил за ходом мыслей философа-живописца. Но смысл их проникал в его сознание отрывочно, рвано, вместе с движениями мастихина. Художник по-прежнему орудовал рапирой и хладнокровно, методически наносил удары то одному, то другому беспомощному противнику в лицо, оставляя страшные раны. Его слова, отрывочные, как и коварные выпады, хотя, порой, и казались адресованными тому, кто сейчас, потеряв оба уха и рот, не мог ни слышать его, ни отвечать своей самоуверенной наглой улыбкой, тем не менее, были адресованы именно гостю.

– Маниакальный страх показать себя непобедимой силой и закрепить это в сознании всего мира раз и навсегда, в том числе, и через искусство, заставляя уверовать массы, что искусство для всех порождает у других чувство неуважения к нам, безразличия и презрения! Именно такое унижение заставило немецкий народ во главе с фюрером не только восстать, поднять голову, но и сочинить о себе до сих пор неувядаемый миф белой расы! Ну, – продолжал нести свое Краеугодин под звуки немецких песен, – так за чем же дело стало в России?!

– Как я понял, вам заказали срочно написать четыре портрета четырех фюреров? – спокойно спросил Габр Обручевич.

Художник в этот момент выдавил тюбики, обмакнул в них кисть, навел колор и с широким замахом бросил кисть руки с кисточкой в лицо портрета, словно бросил ему перчатку, вызывая на дуэль. Затем, словно разминаясь перед поединком,

опять отошел, опять что-то прикинул, затем вновь приблизился, присел, повертел туловищем и головой, прищурился и прицокнул языком!

– Неплохо, неплохо!.. Но, посудите сами, – нес нелепицу, но, может, и отвечая на заданный вопрос, художник. – Если же курносый нос и вогнутый нос – одно и то же, то одним и тем же будет и курносое, и вогнутое. А если нет, тогда как обозначать курносое, не обозначая того, какого характера свойство оно есть само по себе, что дает художнику путь к разгадке истинности красоты через его свободу!

– И через демократию! – поддакнул Габр Обручевич.

– Какую демократию? К черту демократию!.. Но, если курносое – это не вогнутое, и невозможно обозначать курносое, не обозначая того, свойством какого характера оно является само по себе…

– Да, да, я понял! И какому характеру оно принадлежит, а, значит, – дает художнику некий путь к какой-то там неведомой демократии, не знаю, или недемократической бесовщине, с которой вы не согласны. Все это я понял, и все это прекрасно, Аркадий Игнатьевич! Но я хотел бы перейти к делу, ради которого я пришел к вам, не рассчитывая отнять у вас столько вашего драгоценного времени!

Но пластинка была перевернута, и сбить Краеугодина со взятого курса оказалось вовсе не так просто. Он, пока Роберт Окоемов искал в электронной памяти расшифровку слова «хреновень» в единственном и множественном числах, как ни в чем не бывало, продолжал:

– Вы, я вижу, хорошо понимаете это, судя по тому, какое выражение имеет ваше лицо! – сказал он и на целых полминуты оторвал взгляд от картины, чтобы еще раз воочию увериться в том, что его слушают с первоначальным, не притупленным вниманием. И, соскоблив очередной кусок краски, он вдруг посмотрел в лицо молодого человека с тем же выражением, примериваясь, слегка покручивая тело с головой и даже слегка присев, как только что смотрел на своего изуродованного толстяка. – Так вот: если обо всех природных вещах говорится в таком же смысле, – в растяжку и как в старом патефоне с ослабшей пружиной завода, медленно продолжил он затем, нехотя отрывая взгляд от лица Габра Обручевича и поворачиваясь к нему спиной, – то есть, в таком же смысле, как о курносом носе, глазах, лице, плоти, костях, как живом существе, о листьях, кореньях, коре и растении вообще, то ясно, как нужно, когда дело идет об этих природных вещах, искать и определять не суть их как таковую саму по себе, а сущность их души, заключенную в этой сути и явно показывающую их характер.

В этот момент песня на пластинке закончилась, и художник немедленно отступил от картины на несколько шагов, но уже лишь для того, чтобы оценить результат своего очередного разрушения. К тому времени с полотна исчезло все лицо, и Аркадий Игнатьевич замолчал, как и патефон. Видимо, в глубинах памяти, откуда, благодаря ей, он извлекал свои умозаключения, не было сказано о страшных лицах, худых и жирных шеях, или же художник вовсе не мог философски судить о том, что материально не представало перед его глазами…

IX

Совещание у полковника Халтурина получило очертание вектора, направленного к своему апогею.

– Итак, – говорил он, – остается получить ответ: для кого именно предназначались золотые слитки, которые разведка Германии тайно изготовила в нашей же лаборатории, и спрятала столь внушительный запас золота под полом одного из помещений в этом же здании? Неужели, на тот случай, если бы пришлось отступать, и тогда всученный нужному человеку такой подарок служил бы гарантией его использования в будущем?

– А что? Вполне возможно, товарищ полковник! – сказала начальник службы «Карта» старший лейтенант Южнова. – Все добропорядочные граждане в те годы должны были сдавать золото государству, а тех, кто расставался с ним, скрепя сердце, и чтобы только не быть ни в чем заподозренным и репрессированным, таких тоже хватало. Большой слиток золота в руках мог свести с ума многих.