После развода. Право на счастье

«Все будет хорошо, Ром. Мы вернемся уже втроем».

Втроем…

– Мы готовы выплатить компенсацию, – прохрипел главврач, потирая ушибленное плечо. – Любую сумму. Мы покроем все расходы на похороны, мы создадим фонд имени вашей супруги…

Я расхохотался. Страшным каркающим смехом, который царапал горло, как битое стекло.

Деньги. Он предлагает мне деньги.

– Ты думаешь, что сможешь откупиться? – я медленно подошел к нему. – Ты думаешь, я не в состоянии купить эту клинику и сровнять ее с землей вместе с тобой? Я уничтожу вас. Я засужу вас так, что вы до конца дней будете работать санитарами в морге. Мои адвокаты пустят вас по миру. Но это будет потом…

Я посмотрел на дверь. Там, за матовым стеклом, маячили тени.

– Введите его, – бросил я коротко.

Дверь распахнулась. Мои парни, Антон и Сергей, втолкнули в кабинет человека в зеленом хирургическом костюме. Он упирался, его ноги волочились по полу, глаза бегали, как у загнанной крысы.

Карлов. Репродуктолог. Тот, чьи руки должны были сотворить чудо, а вместо этого сотворили смерть.

Антон толкнул его, и Карлов рухнул на колени прямо посреди разгрома, порезав ладони об осколки стекла. Он зашипел от боли, но тут же зажал рот рукой, глядя на меня снизу вверх с ужасом.

– Роман Александрович… Я не виноват… Анестезиолог… Это все реакция… – забормотал он, срываясь на фальцет.

Я подошел к нему и присел на корточки. Теперь наши лица находились на одном уровне. Я видел, как расширены его зрачки, видел, как дергается жилка у него на шее. И кто бы знал, как руки чесались свернуть эту шею. Прямо сейчас.

Хруст позвонков принес бы мне секундное облегчение.

– Где мой ребенок? – спросил я тихо. И от этого тихого голоса в кабинете стало холоднее, чем в морге.

Карлов сглотнул. Кадык дернулся.

– Эмбрион… Мы не успели… Когда у Марины Викторовны остановилось сердце, процедура еще не началась… Точнее… – он путался, заикался, его взгляд метался по комнате, ища поддержки у главврача, но тот сам находился в состоянии полуобморока.

– Точнее! – рявкнул я, ударив кулаком по полу рядом с его коленом.

– Материал… Он погиб. Вместе с ней. Мы не могли… Мы спасали мать, Роман Александрович! Приоритет жизни пациентки!

Погиб.

Слово повисло в воздухе, тяжелое, как могильная плита. Значит, все. Конец. Род Гориных прервался.

Я медленно выпрямился. Внутри меня разрасталась ледяная пустыня. Больше ничего не будет. Ни детского смеха, ни топота маленьких ножек, ни глаз Марины, смотрящих на меня с детского личика.

– Вы не понимаете… – прошептал я, чувствуя, как ярость, горячая и красная, снова закипает в венах, вытесняя скорбь. – Вы даже не представляете, что вы уничтожили.

Глава 5

Роман Горин

Я развернулся и со всей силы ударил кулаком в стену. Гипсокартон хрустнул, проломившись под ударом, и моя рука ушла в пустоту по запястье. Боль прострелила плечо, но это отрезвило меня лишь на секунду. Я выдернул руку, осыпая белую пыль.

– У вас будут еще дети! – вдруг выкрикнул Карлов, пытаясь спасти свою шкуру. – Вы молодой, здоровый мужчина! Мы подберем суррогатную мать, донора яйцеклетки, все сделаем! Роман Александрович, медицина сейчас творит чудеса!

Меня словно током ударило. Я медленно повернул голову к этому идиоту.

Не будут.

Никогда.

– Заткнись, – прошипел я. – Заткнись, если хочешь жить.

Но Карлов, ведомый паникой, продолжал:

– Мы возьмем ваш биоматериал! У нас отличный банк спермы, мы…

Я подлетел к нему в два шага, схватил за горло и вздернул вверх. Он захрипел, суча ногами в воздухе. Его лицо начало багроветь.

– Нет у меня больше биоматериала! – прорычал я ему в лицо, и каждое слово было как удар молота. – Ты слышишь меня, коновал? Нет! Я бесплоден! Тот эмбрион… Тот единственный эмбрион, который вы сегодня должны были подсадить Марине… Это был последний. Последний шанс. Больше ничего не осталось. Я пустой. Стерильный.

Я сжал пальцы сильнее. В глазах Карлова лопались сосуды.

– Вы убили не только мою жену. Вы убили мое будущее. Моего наследника. Единственного.

Я видел, как жизнь уходит из него. Видел этот животный ужас перед неминуемой расправой. И мне было плевать. Я хотел, чтобы он сдох. Прямо здесь, в моих руках.

– Он жив! – вдруг прохрипел Карлов. Звук вырвался еле слышным, сдавленным, но я его разобрал.

Я ослабил хватку. Карлов рухнул на пол, жадно глотая воздух, кашляя и держась за горло.

– Что ты сказал? – мой голос упал до шепота.

– Он… Жив… – сипел врач, растирая шею. Слезы текли по его лицу, смешиваясь с соплями. – Не убивайте… Прошу… Я все скажу. Произошла ошибка. Чудовищная ошибка.

В кабинете повисла мертвая тишина. Даже главврач перестал дышать.

– Говори, – приказал я.

Карлов поднял на меня взгляд. В нем плескалось столько отчаяния, что я понял: он не врет. Он сейчас продаст душу дьяволу, лишь бы выйти отсюда живым.

– Мы перепутали… – он всхлипнул. – Когда началась реанимация Марины Викторовны… В лаборатории творился хаос. Ассистентка… Она перепутала пробирки. Эмбрионы… Ваш эмбрион, Роман Александрович… Он не погиб.

Сердце пропустило удар. Потом еще один. Время остановилось.

– Где он? – я шагнул к нему, нависая как скала. – В криокамере? Заморожен?

Карлов замотал головой, вжимаясь в пол.

– Нет. Он… Его подсадили.

– Кому? – рявкнул я так, что зазвенели остатки стекол в оконной раме.

– Другой пациентке. Параллельная процедура. Операционные находились рядом. Мы поняли это только сейчас, когда проверили маркировку пустых пробирок…

Мир покачнулся.

Мой ребенок. Моя кровь. Частица Марины. Он где-то там. Живой. Растет в чужом теле. В чужой женщине, которая даже не подозревает, что носит наследника империи Горина.

Ярость, которая секунду назад застилала глаза красной пеленой, вдруг схлынула, уступив место чему-то другому. Холодному, расчетливому, острому, как лезвие бритвы.

Цель. У меня появилась цель.

Я не все потерял.

– Имя, – потребовал я, протягивая руку. – Немедленно.

Карлов дрожащими руками полез в карман брюк, достал смартфон. Пальцы не слушались, он несколько раз ронял телефон, пока наконец не открыл базу данных.

– Вот… – он протянул мне гаджет. – Горская. Елизавета Андреевна. 28 лет.

Я выхватил телефон. На экране светилась фотография. Обычная, с документов. Бледное лицо, светлые волосы, испуганные глаза.

Елизавета Горская.

Я впился взглядом в это лицо, запоминая каждую черточку. Этот «инкубатор» сейчас носит в себе мою жизнь. Мою надежду.

– Адрес? – спросил я, не отрывая взгляда от экрана.

– Здесь все есть… В карте, – пролепетал Карлов. – Она ушла… Час назад выписалась. Мы не успели ее остановить.

Ушла.

Она гуляет по городу с моим ребенком внутри. Без охраны. Без присмотра. Может, она пьет кофе? Или спотыкается на лестнице? Или садится в раздолбанное такси с лихачем за рулем?

Паника ледяной иглой кольнула сердце. Нет. Я не позволю.

Я швырнул телефон Антону.

– Найди ее. Подними всех. СБ, детективов, ментов – мне плевать. Чтобы через час я знал, где она, что делает, что она ест и с кем спит.

– Понял, шеф, – Антон кивнул и тут же начал набирать номер, выходя из кабинета.

Я повернулся к врачам. Они смотрели на меня как на безумца, который вдруг обрел смысл жизни. И они были правы.

– А вы… – я посмотрел на Карлова, который все еще стоял на коленях. – Молитесь. Молитесь, чтобы с ней ничего не случилось. Потому что если с головы этой Горской упадет хоть волос… Если мой ребенок пострадает… Я лично вырежу всю вашу родню до седьмого колена. Вы поняли?

– Д-да… – хором выдохнули они.

– Медкарту Горской мне на стол. Оригинал. Все анализы, все скрининги. И копию видео с камер наблюдения, когда она выходила. Живо!

Главврач кинулся к сейфу, путаясь в собственном халате. Карлов пополз к выходу, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Я подошел к разбитому окну. Ветер ворвался в душный кабинет, шевеля портьеры. Внизу шумел город. Где-то там, в этом муравейнике, находилась она. Лиза Горская.

Я прижался лбом к холодному стеклу уцелевшей створки.

«Прости меня, Марина, – мысленно прошептал я. – Я не сберег тебя. Но я клянусь… Клянусь тебе всем, что у меня осталось: наш ребенок будет жить. Я заберу его. Воспитаю. Он будет знать, какой прекрасной была его мать».

Я не знал эту женщину, Горскую. Не знал, кто она, чем живет, чего хочет. Но это не имело значения. Теперь она – моя собственность. Мой сейф. Мой контейнер.

И я вскрою этот сейф, чего бы мне это ни стоило.

Телефон в кармане вибрировал. Антон уже раздавал приказы. Охота началась. Я чувствовал, как внутри натягивается пружина, готовая распрямиться в любой момент.

Горе никуда не ушло. Оно свернулось тугим клубком в солнечном сплетении, тяжелое и черное. Но теперь рядом с ним горел огонь. Огонь одержимости.

Я найду тебя, Лиза Горская. Ты никуда от меня не денешься.

Я резко развернулся, наступая на осколок зеркала, в котором на секунду отразилось мое лицо. Искаженное, страшное, с глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Только холодный расчет и голод хищника.

– Машину к входу, – бросил я в пустоту коридора, перешагивая через порог разрушенного кабинета.

Я выходил из руин своей прошлой жизни, чтобы начать строить новую. И фундаментом для нее станет эта случайная женщина, которой не посчастливилось встать на моем пути.

Я заберу свое. И горе тому, кто попытается мне помешать. Даже если это будет сама судьба. Я сломаю ей хребет так же, как сломал этот кабинет.

Потому что Горин никогда не отдает свое. Никогда.

Я сжал кулаки так, что кожа на костяшках побелела. Вперед. Только вперед. Найти. Забрать. Сохранить.

А скорбеть… Скорбеть буду потом. Когда мой сын закричит у меня на руках. Не раньше.

Глава 6

Лиза Горская

Такси растворилось в клубах дорожной пыли, оставив после себя лишь едкий запах выхлопных газов и звенящую, оглушающую тишину.

Я стояла у покосившихся ворот, сжимая ручку чемодана так, что пальцы побелели, превратившись в безжизненные крючья.

Ветер, гуляющий по заросшему бурьяном двору, швырнул мне в лицо горсть сухих листьев, словно приветствуя новую хозяйку этого царства запустения. Дом смотрел на меня пустыми глазницами темных окон.

Бабушкин дом. Когда-то здесь пахло пирогами с капустой и парным молоком, а теперь от бревен веяло сыростью, гнилью и безнадежностью.

Дом умирал. Медленно, в одиночестве, зарастая крапивой и мохом. Прямо как я.

– Ну, здравствуй, – прошептала я, и мой голос прозвучал чужеродным скрежетом в этом застывшем воздухе.

Ключ, спрятанный много лет назад в расщелине над притолокой, оказался на месте. Ржавый, холодный, он с трудом провернулся в скважине, сопротивляясь вторжению.

Дверь отворилась с протяжным, жалобным стоном, впуская меня в темноту сеней.

Запах.

Он ударил в нос тяжелой волной – смесь старой пыли, мышиного помета и застоявшегося воздуха.

Меня передернуло. Желудок, и без того измученный стрессом и гормональной бурей, сжался в тугой комок, подкатив тошнотой к самому горлу.

Я привалилась плечом к косяку, жадно хватая ртом воздух, пытаясь унять головокружение.

«Дыши, Лиза. Дыши. Ради него».

Рука привычно легла на живот. Плоский, пустой, но теперь – священный. Там, в глубине, в темноте моего истерзанного тела, должно было свершиться таинство.

Или не должно. Я не знала. Но вера – это все, что у меня осталось. Я не имела права сломаться сейчас, когда от каждого моего вдоха зависела крошечная жизнь.

Я шагнула внутрь, нащупывая выключатель. Щелчок. Под потолком тускло вспыхнула единственная лампочка без абажура, озарив убогое убранство кухни.

Облезлая клеенка на столе, гора немытой посуды в раковине (видимо, кто-то из местных алкашей все же наведывался сюда), паутина, свисающая черными гирляндами с закопченных углов.

Какое же дно.

Вчера я выбирала итальянскую плитку для ванной в нашей с Вадимом квартире. Спала на шелковых простынях. Вчера я была любимой женой успешного, как мне казалось, человека.

А сегодня я стою посреди грязной избы в глухой деревне, в дизайнерском плаще, который стоит дороже, чем сам этот дом, и чувствую себя бездомной собакой, которую пнули под ребра.

Слезы, которые я так старательно сдерживала всю дорогу, вдруг хлынули из глаз горячим, неудержимым потоком.

Я сползла по стене на грязный пол, закрыла лицо руками и завыла. Громко, страшно, раскачиваясь из стороны в сторону.

Почему? За что?

Картинка измены вспыхнула в мозгу с новой силой, яркая, детальная, тошнотворная. Рыжие волосы Аллы на моей подушке. Взгляд Вадима – пустой, оценивающий, без капли раскаяния.

«Инкубатор». Он назвал меня инкубатором.

– Ненавижу! – выкрикнула я в пустоту, и эхо метнулось по углам, пугая мышей. – Будь ты проклят, Вадим! Будь проклят!

Истерика накатывала волнами, выворачивая душу наизнанку. Мне хотелось крушить, ломать, рвать на себе одежду. Боль предательства была физической – она жгла кожу, ломала кости, выкручивала суставы.

Я столько лет жила ради него. Я растворилась в нем, потеряла себя, стала удобной функцией, придатком к его эго.

А он просто вытер об меня ноги.

– Хватит!

Я резко замолчала, вытирая мокрые щеки грязными ладонями. Тишина в доме стала плотной, давящей.

Если я продолжу истерить, наврежу ребенку. Кортизол убивает. Я читала об этом. Мне нужно успокоиться.

Я с трудом поднялась с пола, отряхивая плащ. Взгляд упал на ведро, стоящее у печи. Вода давно испарилась, на дне – лишь ржавый осадок.

Надо работать. Труд лечит. Труд отключает мозг.

Переодевшись в старые джинсы и растянутый свитер, которые нашла в чемодане, я повязала голову какой-то тряпкой и принялась за уборку. Драила полы с остервенением, словно пыталась отмыть не грязь, а собственную память.

Ледяная вода из колодца обжигала руки до костей, но я не чувствовала холода. Тряпка ходила ходуном, стирая слои многолетней пыли. Я выскребала углы, выметала паутину, мыла окна, через которые с трудом пробивался вечерний сумрак.

Каждое движение сопровождалось воспоминанием.

Вот я тру подоконник – и вижу, как мы с Вадимом выбираем шторы в детскую.

«Только не розовые, Лиз, это пошло», – морщится он.

И я соглашаюсь. Всегда соглашалась.

Вот я выкидываю битую чашку – и вспоминаю, как он разбил мой любимый сервиз, когда напился после провала очередного тендера.

Я тогда ползала по кухне, собирая осколки, и утешала его, говорила, что он гений, что все наладится.

Дура. Какая же я была дура.

К ночи я валилась с ног. Дом, конечно, не засиял чистотой, но перестал напоминать склеп. Я натопила печь – руки помнили, как это делается, спасибо бабушке. Дрова нашла во дворе, в старой поленнице.

Огонь загудел, весело пожирая сухое дерево, и живительное тепло начало растекаться по комнате, выгоняя сырость.

Я сидела на старом диване, глядела на пляшущие в топке языки пламени и жевала печенье, купленное по дороге. Есть не хотелось, но надо было закинуть в себя хоть что-то.

Мой старенький телефон лежал на столе черным кирпичом. Я боялась к нему прикоснуться. Боялась включить и впустить в этот хрупкий мир осколки того кошмара, от которого сбежала.

Но Юля ждала моего звонка. Единственный человек, которому я могла доверять.

Я нажала кнопку включения. Экран засветился, резанув по глазам. Сеть есть. Слабая, одна палочка. И тут же – вибрация. Входящий.

– Алло? – голос дрогнул.

– Лиза! Господи, ты жива! – Юлькин вопль едва не оглушил меня. – Я уже думала, тебя волки съели или маньяки украли! Почему молчала так долго?!

– Я убиралась, – уголки моих губ дернулись в кривой улыбке. – Связь плохая. Юль, как ты? Как… Там?

– Как я? Нормально. А вот твой благоверный… – Юля сделала эффектную паузу, и я услышала, как она с наслаждением втягивает воздух. – Он в бешенстве, Лиз. Просто в ярости.

Сердце пропустило удар. Страх, липкий и холодный, снова шевельнулся в животе.

– Он звонил?

– Звонил? Ха! Он приперся ко мне в офис! – торжествующе выдала подруга. – Ворвался, как ураган, орал, требовал сказать, где ты. Выглядел, кстати, паршиво. Мятый какой-то, глаза красные. Видимо, рыжая его не сильно утешила.

– Что ты ему сказала? – я сжалась, представляя Вадима.

Его лицо, искаженное гневом, всегда пугало меня до дрожи. Он умел давить. Умел уничтожать словами.

– А что я могла сказать? Послала его. Сказала, что понятия не имею, где ты, и что ты просила передать, чтобы он сдох. Ну, это я от себя добавила, прости.

– Юля…

– Не бойся, – голос подруги стал жестким, серьезным. – Он ничего не узнает. Я сказала, что ты улетела к отцу в Ниццу. Пусть ищет тебя на Лазурном берегу, козел. Он, кстати, угрожал. Ха! Сказал, что ты украла у него деньги.

Я посмотрела на рюкзак, где лежал конверт с наличными.

– Я взяла свое. Это моя компенсация.

– Он еще приползет вымаливать прощение, вот увидишь. Как только деньги закончатся, и тесть перекроет кислород, он приползет к тебе на коленях, – горячо поддержала Юля

– Поздно, – тихо сказала я. – Мне от него ничего не нужно. Только чтобы он исчез.

– Он ищет тебя, Лиз. Активно ищет. Нанял кого-то вроде частного детектива, я слышала, как он кому-то звонил в коридоре. Так что сиди там тихо, как мышь под веником. Телефон лишний раз не включай. Я сама буду набирать в определенное время.

– Хорошо.

– Ты как сама-то? Живот не тянет? Крови нет?

– Вроде нет. Тошнит только. И устала очень.

– Это нормально. Береги себя, слышишь? Ты – будущая мама, тебе за двоих отвечать. Все, отбой. Завтра наберу.

Глава 7

Я отложила телефон, словно ядовитую змею. Он ищет меня. Не потому, что любит. Не потому, что раскаивается. А потому что я – его билет в красивую жизнь.

Думал, что я никуда от него не денусь? Что проглочу его измену и сделаю вид, что ничего не было?

Нет! Мосты сожжены. Пусть ищет. Об этом доме он не знает. Никто не знает, кроме Юльки. Мама умерла, с дальними родственниками я не общалась. Так что и рассказать уже некому.

Я подошла к окну. За мутным стеклом царила непроглядная тьма, лишь где-то вдалеке лаяла собака.

В глуши, время текло иначе. Здесь не было офисов, пробок, лицемерия и гламурных секретарш. Здесь властвовала суровая, голая правда жизни.

Усталость взяла свое, и я прилегла на диван, накрывшись колючим шерстяным пледом, пахнущим нафталином. Сон не шел. Я лежала, глядя в потолок, по которому плясали отсветы от печи, и думала о том, что происходит внутри меня.

Жив ли он? Прикрепился ли?

«Держись, малыш, – мысленно прошептала я, поглаживая живот. – У нас с тобой нет папы. Но у нас есть мы. И мы справимся. Я зубами выгрызу для нас счастье, слышишь? Только останься со мной».

Утро началось не с будильника, а с пронзительного холода. Печь остыла, и дом мгновенно выстудило. Днем солнце припекало жарко, но вот ночи стали холоднее. Особенно здесь, вдали от цивилизации.

Я вылезла из-под пледа, стуча зубами, и натянула на себя все теплые вещи, что нашла.

Вышла на крыльцо.

Мир утопал в молочном тумане, плотном и влажном. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Ни машин, ни голосов. Только робкое чириканье какой-то птахи в кустах сирени.

Я спустилась по ступенькам, чувствуя, как роса липнет к кроссовкам. Заросший и одичавший сад показался мне сказочным лесом. Старые яблони, скрюченные, покрытые лишайником, тянули ко мне свои ветви, словно верные подруги, желающие обнять.

Ноги сами понесли меня к реке. Тропинка едва угадывалась в высокой траве.

Вода в узкой протоке текла медленно, величаво, не обращая внимания на мои трагедии. Ей невдомек, что Лизу Горскую предали. Ей было плевать на Вадима, на ЭКО, на мои разбитые мечты. Она просто текла, как текла сто и двести лет назад.

И в этом равнодушии природы я вдруг нашла странное утешение. Моя боль, казавшаяся вселенской катастрофой, среди этих вечных вод и туманов, превращалась в песчинку.

Я стояла на берегу, вдыхая запах тины и мокрой травы, и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Страх отступал, уступая место холодной, злой решимости.

Я выживу. Я рожу этого ребенка. Я построю дом. Я буду счастливой назло всем.

Вдруг в кустах что-то хрустнуло. Я вздрогнула, резко обернувшись. Сердце заколотилось в горле.

Вадим? Нашел?

Из зарослей ивняка высунулась рыжая морда. Лиса. Настоящая, живая лиса. Она посмотрела на меня янтарными глазами, дернула носом, принюхиваясь, и, махнув пушистым хвостом, бесшумно скрылась в тумане.

Я выдохнула, чувствуя, как слабеют ноги. Нервы ни к черту.

– Ты сходишь с ума, Лиза, – произнесла вслух. – Это просто лиса. Здесь никого нет.

Но тревога осталась. Слова Юли о том, что Вадим нанял детектива, сидели на подкорке занозой. Я знала мужа. Он не отступит, пока не выжмет все до последней капли. Или пока не найдет новую жертву.

Мне нужно менять документы. Срочно. Стать другой. Исчезнуть по-настоящему.

Я вернулась в дом, полная решимости. Заварила чай из трав, которые нашла в пучках под потолком, и достала ноутбук. Заряда батареи оставалось процентов сорок. Интернета не было, но я собиралась только набросать план.

Пункт первый: развод. Заявление подано. Через месяц я буду свободна. Галочку на смену фамилии проставила на автомате. Не хочу, чтобы мой ребенок носил имя предателя.

Пункт второй: смена паспорта. Я верну девичью. Изотова. Лиза Изотова. Звучит так, будто и не было этих шести лет грязи.

Пункт третий: работа. Деньги Вадима закончатся. Мне нужно будет на что-то жить, растить ребенка. Диплом экономиста пылился где-то на дне чемодана. Кому я нужна без опыта, беременная, в бегах? Ладно, займусь этим вопросом позже. Найду что-нибудь. Обязательно.

Я захлопнула ноутбук. У меня есть месяц, прежде чем я окончательно стану свободной.

А потом я начну новую жизнь.

Продуктов я купила с собой немного, поэтому собралась и отправилась в магазин, который находился на въезде в деревню.

Местные косились на меня, здоровались. Но я не горела желанием общаться. Пока нет. Может, позже.

Ассортимент в продуктовой лавке небогатый, но мне много и не надо. Спросила у продавщицы, не продает ли кто свойских яиц и молока. Она живо указала мне двор, где держат корову, а где разводят домашнюю птицу. Закупившись крупами, мукой и консервами, нагруженная под завязку, я вернулась в дом.

С соседями пришлось познакомиться.

– А, внучка Захаровны, стало быть! – протянул любопытный дедок с куцей бородкой. – Помню, как же! Убралась уже года три, как уже. Дом совсем обветшал без ухода. Ты, дочка приходи, ежели чего надо. Картошки там, овощей или яиц. Все свое, своими руками посаженное и выращенное.

Потратив почти полдня на пополнение запасов, я занялась готовкой. Теперь и омлет смогу на завтрак сделать, и блинчиков напечь. Надо только к печке приноровиться.

Он думал, я не справлюсь? Что буду цепляться за него? Что я совсем никчемная и не выживу одна?

Как бы не так!

Я улыбнулась. Впервые за эти сутки. Криво, зло, но улыбнулась.

Жизнь продолжалась. И в этой жизни больше не было места предателям.

Глава 8

Роман Горин

Черный внедорожник летел по вечерней Москве, игнорируя светофоры и разметку. Я сидел на заднем сиденье, сжимая в руке папку с личным делом Горской, и чувствовал, как внутри меня, в той черной дыре, где раньше находилась душа, разгорается холодное пламя.

Антон, сидящий рядом с водителем, постоянно висел на телефоне, отдавая короткие, рубленые команды. Его голос звучал глухо, как из бочки. Мои люди работали быстро. Слишком быстро для закона, но недостаточно быстро для меня.

– Адрес подтвержден, – бросил он, не оборачиваясь. – Квартира мужа. Машина на парковке. Свет в окнах горит.

– Ломайте, – скомандовал я, даже не моргнув. – Если дверь не откроют через три секунды – выносите ее вместе с косяком.

Мы въехали во двор элитной новостройки. Шлагбаум взлетел вверх, напуганный видом моей охраны.

Лифт нес нас на двенадцатый этаж. Я смотрел на собственное отражение в зеркальной стене кабины и не узнавал себя. Серый костюм покрылся белой пылью от гипсокартона, на рукаве – пятнышко чужой крови. В глазах – ледяная пустота. Зверь вышел на охоту, и его не интересовали правила приличия.

Двенадцатый этаж. Дверь из темного дерева с золотой фурнитурой. Дорого. Пошло. Типичное жилье выскочки, который хочет казаться значимее, чем есть на самом деле.

Звонок в дверь. Тишина. Три секунды.