Под именем де Монтревель

Рука мужа уверенно лежала на её талии, очерчивая невидимую зону безопасности. Он наклонялся к ней, тихо называя имена важных гостей: «Э...вон там, слева — принц Жан Орлеанский, граф Парижский. А справа от него — старый чудак де Брольи, он до сих пор появляется в свете с моноклем. Не обращайте внимания». Его низкий, спокойный голос был её единственной опорой в этом зале, где люстра весила больше, чем вся её прошлая жизнь. Знакомств было так много, что вскоре лица и имена превратились в размытое, текучее пятно.

Позже других появился тот самый Габриэль Дельмас. Клэр почувствовала его раньше, чем увидела — каким-то шестым чувством, доставшимся от профессии. В зале словно повеяло сквозняком. Дельмас был высок, седовлас, с лицом аскета и глазами ростовщика. Сразу стало видно: он явился с одной-единственной целью — изучить жену своего злейшего врага. Увидев Монтревеля, он подошёл с нарочито-безупречной улыбкой, обменялся ледяными любезностями: «

— Как поживает ваш фонд, Адриен? Всё ещё собирает крохи с чужих обедов? — и устремил на Клэр тяжёлый, оценивающий взгляд — такой же липкий и неприятный, как прикосновение слизня.

— Очаровательны, — произнёс он, целуя её руку чуть дольше, чем следовало. — Надеюсь, вы знаете, на что идёте. Брак с Монтревелем — это не прогулка по Елисейским полям. Это война.

Пожелав «молодым» счастья тоном, не оставляющим сомнений в искренности пожелания, он быстро удалился, растворившись в толпе, но оставив за собой шлейф недоброжелательности — как старый табачный дым.

Монтревель, глядя ему вслед, процедил сквозь зубы так тихо, что Клэр едва расслышала:

— Змей.

Она с первого взгляда почувствовала в этом человеке безжалостную, почти хирургическую целеустремлённость. И с ужасом, пробившимся сквозь шампанское и огни, осознала: они ввязались в игру, где ставки выше, чем она могла вообразить. Ей стало по-настоящему страшно. Впервые за этот вечер.

Когда круг обязательных приветствий наконец замкнулся — после десятого рукопожатия, двадцатой дежурной улыбки и тридцатого «Как мило, что вы пришли», — Монтревель отвёл её в сторону, к изысканно накрытому фуршетному столу, где горкой возвышались устрицы на льду и розовело мясо в тесте. Взяв два бокала шампанского, один он протянул ей.

— Вы держитесь молодцом, — тихо сказал он, отпив из своего бокала. Лёгкая тень одобрения скользнула по его лицу. — Прошу вас, потерпите ещё немного Впрочем, — он вдруг бросил взгляд через её плечо, и в его глазах мелькнула редкая, почти мальчишеская искорка, — я думаю, вам не будет здесь скучно.

Клэр повернулась и застыла. Рядом с Лораном, в элегантном вечернем платье цвета бордо — том самом, которое она помогала выбирать Марго год назад — стояла её подруга. Их взгляды встретились, и на лице Марго расцвела удивлённая, но безудержно счастливая улыбка, которая бывает только у тех, кто встретил чудо в мире, где чудес не ждут. Лоран, заметив их реакцию, одобрительно подмигнул Адриену — как сообщник сообщнику.

— Я пригласил её, — пояснил Адриен, отвечая на немой, полный изумления вопрос в глазах Клэр. — Подумал, вам будет спокойнее, если рядом будет друг.

Он говорил ровно, деловито, будто речь шла о составлении графика встреч. Но эта простая и такая глубокая забота тронула Клэр до слёз. Словно камень, который она не замечала у себя на груди все эти полтора месяца, вдруг свалился. Она с облегчением выдохнула — и с новой, удивительной силой сжала руку мужа. Впервые это было не жестом для публики. И, уверенно следуя с ним к месту, где ждали Лоран и Марго, она поймала себя на мысли: «А ведь он умеет быть человечным».

Благотворительный бал прошёл невероятно успешно: молоток аукциониста опускался раз за разом, собирая внушительную сумму — почти три миллиона евро — для детей с онкологическими заболеваниями. Клэр стала главным предметом восхищения. Знаменитые гости наперебой поздравляли Монтревеля, интересуясь, где он отыскал «столь прекрасный алмаз». Женщины провожали её завистливыми взглядами, измеряя стоимость её колье и глубину декольте, мужчины — откровенно-восхищёнными, которые скользили по её фигуре дольше, чем позволял этикет.

От выпитого шампанского, этого водоворота лиц, имён, фальшивых улыбок и настоящих интриг Клэр почувствовала смертельную усталость — такую, когда всё тело становится ватным, а мысли — тягучими, как мёд. Но она стиснула зубы, понимая: финальный аккорд ещё не прозвучал.

И тогда, когда оркестр заиграл вальс — ту самую мелодию из «Метрополиса», которую крутили по радио — Адриен, к её изумлению, склонился перед ней в изящном, почти театральном поклоне.

— Я не уверена, что помню все па, — смущённо прошептала она, чувствуя, как кровь приливает к щекам, к шее, к самой кромке декольте. — В моей школе танцев учили только двигаться в такт, не наступая на ноги партнёру.

— Доверьтесь мне, — ответил он, и его рука уже легла на её талию — твёрдо, уверенно, не спрашивая разрешения. — Я поведу.

И он повёл. Его движения оказались поразительно грациозными — полными скрытой, хищной мощи и абсолютного, математического контроля. Он был рождён, чтобы танцевать. Или чтобы управлять. Или чтобы вести за собой в бой. Клэр забыла о зрителях, о Габриэле Дельмасе, который наблюдал из тени с бокалом портвейна, о притворстве и опасной игре. Она просто парила в такт музыке, чувствуя твёрдую опору руки мужа на своей спине и его пристальный взгляд, от которого щёки горели огнём.

Впервые за всё время их странного, договорного брака Клэр не ощущала ни напряжения, ни неприязни, ни желания поскорее сбежать в свою комнату. Вместо этого она ощущала нечто новое — хрупкую, пугающе сладкую связь, протянувшуюся между их ладонями. И когда он, выполняя очередное вращение, мягко, но властно притянул её ближе — так, что она почувствовала тепло его тела даже сквозь плотную ткань смокинга, — на её губах расцвела искренняя, счастливая улыбка. Первая за этот долгий, изнурительный вечер.

Марго, наблюдая за ними со стороны с бокалом шампанского, позже нашла момент, чтобы прошептать подруге на ухо, когда они вдвоём вышли в дамскую комнату:

— Клэр, он он потрясающий. — В голосе Марго звучало не просто восхищение, а тревога. — Вы вместе выглядите так, словно созданы друг для друга. Поверь мне, я вижу это со стороны. Слишком хорошо.

По дороге домой, в уютной, заворожённой тишине салона лимузина, где пахло кожей и дорогим коньяком, Клэр, всё ещё находясь под властью вальса, осмелилась задать вопрос, терзавший её с самого начала.

— Адриен — она помедлила, подбирая слова, — вы так прекрасно танцевали. Откуда? Если не секрет.

Он слегка улыбнулся — той своей редкой улыбкой, которая не трогала шрам на виске, но как-то странно смягчала его лицо.

— Спасибо. Я когда-то увлекался бальными танцами. Правда, это было в юности, в лицее.

Она снова взглянула на его лицо — на шрам, рассекающий левую бровь и тянувшийся к виску, на неровную линию губ, из-за которой улыбка всегда казалась кривоватой, почти насмешливой. И решилась.

— Откуда у вас этот шрам?

Он не ответил сразу. За окном мелькали неоновые огни — синие, красные, зелёные — они отражались на его лице, превращая его то в маску клоуна, то в статую командора.

— Афганистан, — наконец тихо проронил он. Голос был ровным, почти безжизненным. — Французский контингент, две тысячи десятый год. Наше подразделение попало в засаду в ущелье Панджшер. Зацепило осколком гранаты. Сначала шрам был безобразным — лицо напоминало лоскутное одеяло, мне буквально зашивали кожу, как порванную обивку. Потом, спустя целый ряд дорогостоящих пластических операций — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья, — мне удалось восстановить его. А моя улыбка — он коснулся пальцем уголка губ, — результат контузии. Повреждён лицевой нерв. Ничего не поделать.

Он произнёс это ровно, без тени самосожаления или бравады. Просто как неоспоримый факт своей биографии — как дату рождения или цвет глаз. Но за этими скупыми словами для Клэр разверзлась бездна: мир боли, несгибаемой воли и мужества, о которых она не могла и догадываться. Она смотрела на его профиль — прямой нос, жёсткая линия подбородка, этот шрам, который теперь казался не уродством, а наградой — и прежнее раздражение от его холодности, от его стальной, непроницаемой вежливости растворилось без следа. Уступая место глубокому, пронзительному уважению.

— Мне жаль, — выдавила она.

— Не надо. — Он повернулся к ней и пристально посмотрел в глаза. Лёгкая, едва заметная усмешка тронула уголок рта. — Жалость — плохой советчик. К тому же, Клэр, я давно научился превращать свои недостатки в достоинства. Этот шрам, например, — он усмехнулся уже открыто, — отлично работает на публику. Ни один партнёр по переговорам не знает, пуля это или осколок, и предпочитает лишний раз не рисковать.

В эту ночь, вернувшись в особняк на набережной Бранли, Адриен не сразу скрылся в своих апартаментах. Они ещё немного постояли у огромного панорамного окна — Клэр в бальном платье, он без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки, — молча глядя на уснувший в бисерных огнях город. Сена внизу казалась чёрной лентой, Эйфелева башня мерцала золотыми искрами, как новогодняя ёлка.

И та ледяная стена, что разделяла их — из контракта, из недоверия, из чужих обид, — дала заметную трещину. Сквозь неё пробился лучик тепла. Клэр не знала, хорошо это или плохо. Но знала одно: спать сегодня она будет с улыбкой.

___________________________________________________________________________________________

Прошло почти полтора месяца с того дня, когда Клэр Деверо, журналистка без гроша за душой, но с острым пером и ещё более острым языком, стала мадам де Монтревель. Время, проведённое в золотой клетке в особняке де Монтревеля, где за завтраком подавали не только кофе и круассаны, но и чёрную икру, научило её многому — скрывать истинные чувства за маской светской улыбки, носить роскошные наряды как вторую кожу (она больше не спотыкалась на каблуках и не поправляла каждые пять минут бретельку платья) и, самое главное, читать едва уловимые оттенки в поведении мужа.

Их странное сосуществование медленно, но верно эволюционировало. После того бала, где они впервые предстали как гармоничная пара, последовала череда мероприятий, расписанных в календаре Адриена с военной точностью. Они посетили ежегодный ужин Французско-Американской Торговой Палаты в отеле «Крийон», где Клэр, к своему удивлению, блестяще поддержала разговор с министром экономики о перспективах ветроэнергетики в Нормандии (статья, которую она писала два года назад для делового приложения, вдруг оказалась бесценной). Была премьера оперы «Кармен» в зале Плейель, после которой они с Адриеном, забыв о необходимости поддерживать образ, всю дорогу домой горячо спорили о трактовке образа главной героины — он считал её жертвой обстоятельств, она — архитектором собственной гибели. А на благотворительном аукционе Fondation Louis Vuitton в поддержку современного искусства Адриен неожиданно купил и преподнёс ей абстрактную картину молодой парижской художницы, заметив: «В ней есть ваш характер — линии резкие, но палитра полна скрытого тепла».

Эти жесты, эти редкие моменты, когда его ледяная броня давала трещину — и он становился не «графом Монтревелем», а просто мужчиной с усталыми глазами и шрамом на лице, — заставляли сердце Клэр биться чаще. Она ловила на себе его взгляд через стол во время званого ужина — задумчивый, изучающий, лишённый прежней высокомерной насмешки. Он начал советоваться с ней не только о её статьях (которые, к слову, он читал первым, даже раньше редактора, и всегда делал одно-два дельных замечания), но и о пресс-релизах для своей компании, и её мнение, высказанное однажды вечером за чашкой чая «Эрл Грей» с бергамотом, на следующий день могло отразиться в официальном документе.

Они не спали в одной постели. И не целовались. Но между ними появилось то, чего Клэр не умела назвать — доверие? привычка? нечто большее, чем просто контракт? — и это пугало её сильнее, чем любой враг.

Однажды поздним вечером Адриен засиделся в своём кабинете в офисе компании. . Ему требовалось найти старый фамильный документ — подтверждение прав на аренду одного земельного участка в Бордо, которое хранилось в архиве его матери. Он редко копался в этих бумагах, свято храня завет Анн-Мари: не жить прошлым, не ворошить то, что было до.

В тяжёлой папке с тиснёной гербовой печатью, под аккуратно подшитыми хозяйственными договорами и письмами адвокатов, его пальцы наткнулись на нечто иное — тонкий кожаный кошелёк, прошитый по краям вручную и потускневший от времени до цвета старой бронзы. Внутри не было денег — лишь несколько пожелтевших фотографий и сложенный вчетверо листок веленевой бумаги, ломкий, как сухой лист.

На первой фотографии его мать, Анн-Мари совсем молодая, смеялась с беззаботностью, которую Адриен никогда у неё не видел. Ветер развевал её светлые волосы, а глаза сияли тем особым, небесным светом, какой бывает только у женщин, которые любят и любимы. Рядом с ней, вполоборота, стоял высокий, статный мужчина в сутане католического священника. Его лицо было частично скрыто в тени широкополой шляпы, но поза — лёгкий наклон к ней, рука, замершая в воздухе у её локтя, — выражала доверительную, почти интимную близость. На обороте чётким, не материнским, мужским почерком было выведено: «Бордо, 1986. А. Ф.».

Вторая фотография была официальной — его мать на ступенях церкви Сен-Сюльпис с человеком, которого он знал как своего отца. Их позы были отстранёнными, почти чужими, взгляды направлены в объектив, но не друг на друга. Между ними можно было мысленно провести невидимую, но непреодолимую стену — выше любой церковной ограды.

Последней была расписка, выцветшая от времени, о крупном пожертвовании на «восстановление исторической справедливости и поддержку семьи де Монтревель в трудный час», подписанная теми же инициалами — «А. Ф.». Дата 1986 год.