Под именем де Монтревель

Это не было платье. Это был костюм — из тончайшей шерсти цвета слоновой кости, с жакетом строгого кроя и юбкой до колена.

- Ты идешь не под венец, а на подписание важнейшего контракта в твоей жизни, — сказала Марго, вручая ей туфли-лодочки.

Вместо фаты — элегантная шляпка-таблетка. Вместо букета — кожаный портфель, где лежали паспорт и заверенная копия брачного договора.

Мать, Франсуаза, молча помогла ей надеть пальто. В её взгляде читалась горечь и понимание.

- Он не позволит обидеть тебя, — тихо повторила она утренние слова, будто пытаясь убедить саму себя.

Клэр поймала себя на мысли, что очень сожалеет о своём решении всё-таки дать согласие на этот брак. Написав в тот роковой вечер сообщение со словами "Я согласна", она в глубине души надеялась, что Монтревель напишет ей что передумал или просто не станет отвечать на ее сообщение. Но к ее глубокому разочарованию, буквально через пятнадцать минут после отправки смс сообщения на экране смартфона высветилось сообщение - "Регистрация в пятницу в 12, купите любое платье на ваш выбор, я все оплачу!".

Вместо радости, которое должна была ощутить девушка, которой выпал такой счастливый билет -выйти замуж за миллиардера, Клэр ощутила страх и горечь и впервые с момента, когда она узнала о наследстве отца, девушка дала волю эмоциям и заплакала навзрыд на плече у подруги.

Церемония была назначена в мэрии седьмого округа — выбрано за сдержанную элегантность и удалённость от папарацци. У подъезда их уже ждал чёрный лимузин с тонированными стёклами. Первый барьер был взят.

Внутри царила тишина, нарушаемая лишь эхом каблуков по мраморному полу. Всё было правильно, красиво и бездушно: несколько гостей -Марго, Лоран, мать Клэр и ее брат, мелодичный голос чиновника, разносящийся под сводами.

И ОН!!! Адриен де Монтревель, человек, которого, как ей казалось, она ненавидит всей душой.

Он стоял у стола, безупречный в чёрном костюме, словно только что сошёл со страницы финансового отчёта. Его осанка, прямой взгляд, лёгкий наклон головы — всё излучало холодную уверенность. Когда она подошла, он кивнул ей, как деловому партнёру, явившемуся на совещание вовремя. Ни тени волнения, ни намёка на сомнение. От него веяло таким ледяным спокойствием, что по коже Клэр пробежали мурашки. Это не было волнением. Это была физиологическая реакция на что-то чуждое, подавляющее.

Чиновник заговорил о любви, верности и семье. Слова висели в воздухе неуместным, почти кощунственным фарсом. Клэр чувствовала, как её пальцы холодеют. Она на мгновение взглянула на профиль своего новоявленного мужа и ловила себя на мысли, насколько отталкивающей казалась ей эта бесстрастная красота, эта выверенная до миллиметра гармония. Он был как идеально отполированный клинок — восхищал мастерством, но пугал своим предназначением.

Кульминацией стал обмен кольцами. Это были не обручальные кольца, а массивные платиновые печатки с гравировкой — его фамильный герб. Когда он взял её руку, его пальцы были сухими и прохладными. Прикосновение длилось мгновение, но она успела почувствовать шероховатость кожи и скрытую в ней силу. Он надел кольцо на её палец с той же целеустремлённой точностью, с какой подписывает документ. Взгляды их встретились. И она не увидела в его глазах ничего — ни торжества, ни любопытства, ни даже простого человеческого участия. Только концентрацию на выполняемой задаче. Её тошнило от этой пустоты.

«Объявляю вас мужем и женой по закону Французской Республики».

Фраза прозвучала как приговор. Они повернулись к мнимым гостям. Адриен предложил ей руку. Рукав его пиджака был из тончайшей шерсти, но прикосновение к нему жгло кожу словно раскалённый металл. Она едва сдержала порыв отдёрнуть ладонь.

На выходе из ратуши их ждал сюрприз. Вспышка. Одинокая, резкая. Фотограф, притаившийся за колонной, успел сделать два кадра, прежде чем подоспевший человек в тёмном костюме мягко, но настойчиво увёл его в сторону.

Де Монтревель не дрогнул. Он лишь чуть сильнее сжал её локоть, не как знак поддержки, а как сигнал: не оборачивайся, не показывай слабость. Это был их первый враг, и он уже здесь. От этого осознания стало ещё холоднее.

Он помог ей сесть в лимузин. Двери закрылись, отсекая внешний мир. В салоне пахло кожей и дорогим парфюмом, который он использовал. Запах был приятным, но он вызывал у Клэр тошноту. Она прижалась к своему окну, стараясь занять как можно меньше места.

Машина тронулась. Он не смотрел на неё, уставившись в планшет. — Первая публичная апробация пройдена, — произнёс он, не отрывая взгляда от экрана. — Вы держались достойно.

Она не ответила. Слова застревали в горле комом обиды и унижения.

Он привёз ее в свой особняк на набережной Бранли. Лифт поднялся на самый верх, открыв дверь в пространство, больше похожее на музей современного искусства, чем на жилой дом: панорамные окна, полированный бетон, сталь, несколько лаконичных предметов мебели. Все это казалось Клэр безупречным, но одновременно таким стерильным и абсолютно бездушным.

Монтревель провёл её по залу, его шаги гулко отдавались в пустоте. — Ваши апартаменты — слева, — он указал рукой на коридор. — Там всё необходимое. Мои — справа. Элен, экономка, будет к вашим услугам с утра. Спокойной ночи, Клэр.

Он произнёс её имя впервые, но это прозвучало не как интимность, а как официальное утверждение нового статуса. На мгновение он остановился, как будто ждал от неё ответа, но так и не дождавшись ответа, развернулся и ушёл в свою часть дома. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Клэр осталась стоять одна в центре гигантской гостиной. Глухая тишина давила на уши. Она подошла к окну, упираясь лбом в ледяное стекло. Внизу раскинулся Париж, сияющий и безразличный. Она сжала в кулаке платиновую печатку, впившуюся в палец. С силой стянув её и зажав в ладони, почувствовала, как металл нагревается от тепла её кожи.

Она обвела взглядом стерильное великолепие вокруг. Это не был дом. Это была самая роскошная тюрьма в мире, а её смотритель — человек, который вызывал у неё лишь леденящую неприязнь. И первый шаг в этой вынужденной близости был сделан. Самый трудный — пересечь порог и остаться здесь наедине с тем, кто отныне был её мужем.

Глава 7

Первая ночь в особняке на набережной Бранли стала для Клэр бесконечной пыткой осознания. Она лежала на огромной кровати под стерильно-белым покрывалом в своей спальне той, что Адриен цинично назвал «гостевой», и не могла сомкнуть глаз.

Комната была воплощением безупречного вкуса и дорогого минимализма: панорамное окно от пола до потолка, открывающее вид на сияющий огнями Париж, стены цвета слоновой кости, пара абстрактных картин в тонких рамах. Ни одной лишней вещи. Ни намёка на уют. Пространство из глянцевого журнала идеальное и безжизненное. Воздух, густой и неподвижный, пах кожей и холодным дорогим ароматизатором с нотками сандала. Каждый вдох напоминал: ты здесь чужая.

Клэр скучала по дому до физической боли. По запаху маминого яблочного пирога с кухни. По назойливым вопросам брата Поля. По скрипу старого паркета в коридоре. По той живой, пусть и скромной, жизни, которую у неё отняли.

Весь день слёзы подступали к горлу, но она сжимала кулаки, не позволяя им пролиться. Малейшая слабость и их замысел раскроется. Но сейчас, когда никто не мог её видеть, Клэр дала волю эмоциям и почти беззвучно заплакала, уткнувшись лицо в подушку, чтобы не услышали за дверью.

Утром её встретила Элен, экономка женщина лет шестидесяти с седыми волосами, убранными в строгий пучок, и внимательным, всё замечающим взглядом. Её движения были выверены и бесшумны, а почтительное «мадам де Монтревель» звучало как отточенная годами формальность. В этой преданности, обращённой исключительно к хозяину, Клэр почувствовала себя чужой на этой территории незваной гостьей, которую терпят из вежливости.

Завтрак подали в столовую, где один только обеденный стол из тёмного полированного дерева мог вместить всю её семью. Адриен уже ждал её, уткнувшись в планшет. Он был одет не так элегантно, как в день свадьбы: чёрные джинсы, светлая кофта. И Клэр внезапно поймала себя на мысли, что даже в повседневной одежде её новоявленный муж выглядит безупречно. Слишком безупречно. Словно сама небрежность была тщательно выверена.

— Доброе утро, — произнёс Монтревель, не поднимая глаз. — Присаживайтесь.

Она молча заняла место напротив. Между ними лежала не просто широкая столешница целая пропасть.

Элен поставила перед Клэр завтрак: тарелку с тонко нарезанным авокадо на поджаренном хлебе, чашку дымящегося кофе с идеальной молочной пенкой. Когда экономка удалилась, Монтревель отложил планшет. Его взгляд наконец упал на неё: тяжёлый, оценивающий, как у антиквара, рассматривающего сомнительную драгоценность.

— Я полагаю, нам следует обсудить условия нашего сосуществования — начал он ровным, деловым тоном. — Ваш распорядок дня - ваше личное дело. Вы можете продолжить учёбу и работу в Le Clairon. От вас требуется лишь присутствовать рядом на официальных мероприятиях. Ужины, благотворительные вечера, светские рауты. Публика должна видеть счастливую и гармоничную пару.

Клэр невольно фыркнула, но тут же подавила порыв. Счастливую? Чтобы изображать счастье, ей нужно учиться не на журналиста, а поступать в театральный.

Он заметил её реакцию - в уголках его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку.

— Игра, мадам, требует жертв.

Он достал из кармана чёрную матовую карту и протянул ей через стол.

— Ваш личный бюджет. Без ограничений. Одежда, книги, всё, что сочтёте нужным.

Клэр послушно взяла карту. Пластик был холодным и скользким как и весь этот брак. Она положила карту на стол рядом с собой и посмотрела на Адриена. Внутри клокотала смесь гнева и унижения. Он купил её. Её молчание. Её улыбки на публике. Её игру в послушную супругу.

— А что насчёт моей настоящей жизни? — тихо спросила она. Голос дрогнул к её собственному ужасу.

— Что вы имеете в виду под этим выражением, мадам? — в его тоне прозвучала лёгкая насмешка.

— Свою работу. Свои привычки. Свою семью, — перечислила она, глядя ему прямо в глаза. — Всё, что делает меня мной.

— Всё это остаётся при вас, — холодно парировал Монтревель. — Как и моя жизнь - при мне. Но вынужден предупредить, мадам: будьте осторожны. Никаких любовных связей на виду. Не попадайтесь журналистам в неловких ситуациях. И, — его голос стал ледяным, — не вздумайте забеременеть. Я не признаю этого ребёнка. Это прописано в брачном контракте, если вы помните.

Клэр буквально вспыхнула. Как он смеет? Считать её способной на такое? Ей хотелось бросить в ответ какую-нибудь убийственную колкость, но слова застряли в горле. Она смотрела на него и чувствовала, как предательски краснеют щёки. Что происходит? Почему она робеет каждый раз, оставаясь с ним наедине?

Он встал и его тень снова, как вчера, на мгновение закрыла от неё свет.

— Наши апартаменты разделены. Эта дверь, — он кивнул в сторону коридора, ведущего в его крыло, — будет всегда закрыта. Для нас обоих. Хорошего дня, мадам.

Он вышел из столовой. Шаги быстро затихли в глубине дома.

Клэр осталась сидеть, глядя на чёрную карту. Она чувствовала себя птицей в золотой клетке: есть всё, кроме главного - свободы. Права на собственные чувства.

Адриен де Монтревель, закрыв за собой дверь кабинета, прислонился к косяку и с силой провёл рукой по лицу. Вид наполненных тоской глаз Клэр сводил его с ума. Он видел, как она сжалась, когда он протянул эту чёртову карту. Видел отторжение и боль в каждом её вздохе.

Ему, привыкшему к женскому вниманию, было мучительно от того, что в её глазах он был не спасителем, а похитителем. Тюремщиком, который ради своей выгоды сломал её жизнь. Он хотел закричать, что это не так. Объяснить, что этот брак единственный щит, который он смог придумать. Против Дельмаса. И для неё самой. Оставшись одна с таким наследством, она была бы сметена и уничтожена.

Но он не мог. Слишком многое стояло на карте. Слишком много врагов поджидало его слабины. Прояви он хоть каплю мягкости они оба погибнут. Эта мысль была его единственным утешением и вечным проклятием.

Он подошёл к бару, налил неразбавленного виски, и залпом осушил бокал. Жгучая жидкость обожгла горло, но не смогла заглушить жгучую жалость к Клэр и странную, щемящую нежность, которую он чувствовал каждый раз, глядя на её упрямый подбородок и прячущую боль улыбку.

Как же она была красива. Зелёные глаза то насмешливые, то полные боли. Точёная фигура. Золотые волосы, то рассыпанные по плечам, то убранные в строгую причёску. Ему хотелось, чтобы она смотрела на него иначе. Хотелось увидеть на её лице улыбку не ту, фальшивую, для гостей, а настоящую. Но вместо этого он видел а её глазах лишь отвращение и ненависть.

Дело сделано. Он загнал её в эту роскошную тюрьму. И теперь ему оставалось лишь молча наблюдать из-за решётки собственного одиночества, как она в ней томится.

_____________________________________________________________________________

Следующие две недели Клэр старалась проводить в холодном великолепии особняка как можно меньше времени. Она с головой погрузилась в учёбу и работу. Днём лекции в университете. Вечером редакция Le Clairon, где она засиживалась до поздней ночи, готовя материалы.

Главный редактор Бернар Лемуан лишь удивлённо пожимал плечами, наблюдая за её рвением. В конце концов, его подчинённая теперь явно не нуждалась в заработке. Коллеги и однокурсники, осмелев, допытывались о семейной жизни с миллионером. Клэр ловко отшучивалась, боясь, что кто-то разглядит в её глазах правду.

После работы она часто навещала маму и брата. В их уютной, пропахшей выпечкой квартире она снова чувствовала себя собой, не мадам де Монтревель, а просто Клэр. Помогала на кухне. Покупала продукты. Досаждала Полю расспросами об учёбе.

Франсуаза несколько раз осторожно пыталась завести разговор об Адриене, но, видя, как дочь замыкается, в конце концов оставила попытки. Только однажды, уже на пороге, сказала тихо:

— Присмотрись к нему, дочка. Поверь, он не плохой человек. Он не причинит тебе зла.

Клэр машинально кивнула, поцеловала мать в щеку и вышла к поджидавшему у подъезда лимузину ещё одному символу своей новой, чужой жизни.

С мужем она виделась урывками за утренним завтраком и изредка вечером. Несколько раз их беседа заходила о её статьях. Адриен, к её удивлению, давал дельные советы. Предложил дополнить материал о достопримечательностях Парижа историческим экскурсом и подробно, с цитатами из Виктора Гюго и Вольтера, рассказал о Соборе Парижской Богоматери и Триумфальной арке. В эти минуты, увлечённые разговором, они оба забывали о фарсе своего союза и могли засиживаться далеко за полночь. Ложась в постель, Клэр ловила себя на мысли, что, возможно, они смогут остаться друзьями, когда срок их контракта истечёт. Эта мысль приносила ей странное умиротворение.

Однажды вечером, когда Клэр читала в своей комнате, в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, на пороге появился Адриен. В его руках были две коробки одна большая, от известного дома моды, вторая миниатюрная, бархатная, размером с ладонь.

— Завтра вечером благотворительный бал моего фонда, — сказал он, ставя коробки на диван. — Вам понадобится соответствующий наряд. Я взял на себя смелость.

Клэр сдержанно кивнула, вновь почувствовав себя вещью, для которой подбирают упаковку. Он, казалось, уловил её настроение.

— Примерите? — спросил он неожиданно мягко, протягивая большую коробку. — Я хотел бы убедиться, что всё в порядке.

Удивлённая его тоном, она на мгновение замерла, но всё же взяла коробку и удалилась в гардеробную.

Внутри лежало не просто платье произведение искусства. Струящийся шёлк цвета морской волны, тончайшие бретели, глубокий вырез, открывающий плечи и шею. Оно было одновременно строгим и невероятно чувственным. Надев его, Клэр едва узнала себя в зеркале. Ткань облегала фигуру, подчёркивая каждую линию.

Не решаясь выйти, она всё же сделала шаг в комнату.

Адриен стоял у панорамного окна, но, услышав её шаги, обернулся. И замер.

Его обычная холодная маска на мгновение дрогнула, уступив место неподдельному восхищению. В черных глазах вспыхнул быстрый, горячий огонь от него у Клэр перехватило дыхание.

— Идеально, — наконец выдохнул он, и его голос прозвучал чуть хрипло. — Абсолютно идеально.

Он подошёл ближе. Его пальцы обычно такие твёрдые и уверенные с неожиданной нежностью поправили соскользнувшую бретельку. Прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, но оно обожгло её кожу.

— Теперь это, — он открыл вторую, бархатную коробку.

На чёрном ложе лежало ожерелье. Не современная безделушка старинное, тяжёлое, из крупных сапфиров и бриллиантов в причудливой золотой оправе. Оно дышало историей и благородством.

— Это принадлежало моей матери, Анн-Мари, - тихо сказал Адриен. — Она была бы рада видеть его на вас.

Клэр не нашлась что ответить. Что значит этот жест? Собравшись с мыслями, она произнесла:

— Благодарю вас, месье, но я не могу принять ожерелье вашей матери. Это по меньшей мере несправедливо по отношению к её памяти.

— И в чём же заключается несправедливость? — с лёгкой иронией спросил Адриен. — Если вы наденете его на бал?

— Такое ожерелье должна носить женщина, которую вы выбрали по любви. А наш брак... — она запнулась, подбирая слова, - простите, но не кажется ли вам, что это лишнее?

Он не стал спорить. Молча достал ожерелье из коробки и жестом предложил ей повернуться.

Она повиновалась. Его пальцы тёплые и удивительно ловкие застегнули застежку у неё на шее. Сапфиры холодно легли на кожу, но внутри у неё всё плавилось от странного волнения.

Когда она снова повернулась к нему, он, не скрывая восхищения, произнёс:

— Идеально. Мадам, вы будете самой ослепительной женщиной на завтрашнем балу. - Он помолчал, и его голос стал тише, почти интимным. — Клэр, вы хотя бы осознаёте, насколько вы прекрасны?

Она подошла к зеркалу. Отражение в длинном платье цвета морской глубины, с сияющим на шее сапфировым водопадом, заставило её смущённо улыбнуться. В этот миг она чувствовала себя не пленницей принцессой из старой сказки.

Адриен всё это время наблюдал за ней, сражаясь с почти неконтролируемым порывом подойти, обнять её, прикоснуться к её губам, сделать своей по-настоящему. С внезапной ясностью он осознал: он влюблён. Как мальчишка. Эта мысль одновременно восхищала и пугала.

Влюбиться в единственную женщину, которая его презирает, разве не это высшая ирония судьбы? Есть ли у него шанс завоевать её расположение? Её любовь? Кто бы мог подумать, что он, граф де Монтревель, потомок древнего рода, будет робеть перед девушкой, с которой его связали обстоятельства. Один его звонок мог привести в спальню любую красавицу из записной книжки. Но он не хотел никого другого. Только её. Эту неприступную, гордую и такую невероятно прекрасную женщину.

Молчание затянулось. Первым его прервал Адриен.

— Мадам, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я хочу, чтобы это ожерелье принадлежало вам. Примите его. Считайте это благодарностью за то согласие, которое вы дали. За ту роль, которую вы вынуждены играть. — Он сделал паузу. — Я вам искренне благодарен.

С этими словами он вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Клэр осталась стоять посреди комнаты, прикасаясь пальцами к холодным сапфирам, которые уже начинали согреваться теплом её кожи. И чувствовала, как в душе у неё что-то переворачивается.

Она не знала, что это было страх, надежда или начало чего-то, что она пока не осмеливалась назвать.

Глава 8

Следующим вечером лимузин плавно подкатил к сияющему фасаду особняка, откуда доносились приглушённые, словно через вату, звуки оркестра. За тонированным стеклом проносились огни Парижа — растянутые в световые нити, они превращали город в декорацию к чуждой, дорогой сказке. Сердце Клэр тревожно стучало. Она ловила на себе восхищённые взгляды прохожих, но внутри всё сжималось от липкого, незнакомого холода, а пальцы, лежавшие на бархатной клатче, буквально леденели.

Адриен, сидевший рядом, внешне был воплощением спокойствия — статуя, высеченная из мрамора и одетая в смокинг. Однако в его пристальном, сосредоточенном взгляде, устремлённом в одну точку за стеклом, читалась напряжённая работа мысли. Прежде чем шофёр распахнул дверь, Монтревель неожиданно повернулся к ней.

— Клэр — произнёс он, и её имя в его устах прозвучало не как формальность, а как сокровенное слово, обрётшее вдруг вес и значение. — Не бойтесь. Просто будьте собой. Вы прекрасны. И помните: я рядом.

Эти простые слова подействовали сильнее любого заклинания. Он не требовал играть роль — он просил её быть собой. Это дарило странную, щемящую уверенность. Она кивнула, глубоко вздохнула — так ныряльщик набирает воздух перед прыжком в бездну — и вложила свою дрожащую руку в его протянутую ладонь. Его пальцы оказались сухими и тёплыми. Этот контраст с её ледяной кожей почему-то запомнился ей ярче всего.

Едва они ступили на пурпурную дорожку, их ослепила яростная какофония вспышек. Море репортёров, похожих на единый, беспокойный организм с сотнями глаз-объективов, вздыбилось за ограждением. Вопросы — неразборчивые, резкие, жадные — сыпались со всех сторон, сливаясь в оглушительный гул, от которого закладывало уши. Паника — холодная, липкая, как медуза — подступила к горлу, перехватила дыхание. Клэр в отчаянии взглянула на мужа. Монтревель, привыкший быть мишенью для чужих фотообъективов, лишь подмигнул ей с лёгкой, едва заметной усмешкой и, крепче сжимая её руку — настолько крепко, что это почти причиняло боль, но эта боль была спасительной — решительно повёл сквозь этот хаос, не останавливаясь ни на секунду.

В золочёном вестибюле, под сводами, расписанными в стиле рококо, было тише. Но внимание — плотное, почти физически ощутимое, как стена тёплого воздуха у печи — никуда не исчезло. Шёпот за спиной: «Это она?..», «Боже, какое платье», «Говорят, она журналистка». Вспышки камер из-за колонн, взгляды, которые раздевали, оценивали, взвешивали. Каждый из них был прикован к Клэр. Сегодня новоявленная графиня де Монтревель впервые появлялась на публике.

Ей вдруг страстно, по-детски захотелось развернуться и бежать — прочь из этого ослепительного зала, не думая о последствиях, о контракте, о деньгах. И она уже мысленно сделала первый шаг к отступлению, как вдруг Адриен, будто угадав её порыв, сжал её руку ещё крепче. А другой рукой — небрежно, словно поправляя прядь — коснулся её обнажённого плеча. Жест был коротким, почти мимолётным, но в нём читалось: «Я здесь. Ты не одна». От этого — твёрдого, собственнического и одновременно обнадёживающего — жеста тревога чуть отступила, сменившись странной, непрошеной благодарностью.

«Странно, — промелькнуло в голове, пока они медленно двигались сквозь строй блестящих глаз и драгоценностей, — я ведь сама была по ту сторону баррикад. С блокнотом и диктофоном в руках, с вечно ноющей спиной от долгого стояния, преследовала очередную знаменитость. Щёлкала их улыбки и слёзы. А теперь я — та самая знаменитость». И она с внезапной, почти жестокой остротой поняла, почему те люди — с потухшими глазами и застывшими улыбками — с таким раздражением и усталостью отшатывались от навязчивых объективов.

Рука мужа уверенно лежала на её талии, очерчивая невидимую зону безопасности. Он наклонялся к ней, тихо называя имена важных гостей: «Э...вон там, слева — принц Жан Орлеанский, граф Парижский. А справа от него — старый чудак де Брольи, он до сих пор появляется в свете с моноклем. Не обращайте внимания». Его низкий, спокойный голос был её единственной опорой в этом зале, где люстра весила больше, чем вся её прошлая жизнь. Знакомств было так много, что вскоре лица и имена превратились в размытое, текучее пятно.

Позже других появился тот самый Габриэль Дельмас. Клэр почувствовала его раньше, чем увидела — каким-то шестым чувством, доставшимся от профессии. В зале словно повеяло сквозняком. Дельмас был высок, седовлас, с лицом аскета и глазами ростовщика. Сразу стало видно: он явился с одной-единственной целью — изучить жену своего злейшего врага. Увидев Монтревеля, он подошёл с нарочито-безупречной улыбкой, обменялся ледяными любезностями: «