Грань света

Конкурс был не только официальным. Помимо объявленных мест существовали и другие, негласные правила игры. Моими конкурентами были дети профессоров, абитуриенты подготовительных факультетов и те, кто пытался поступить не первый год.

В какой-то момент мне стало казаться, что шансов нет.

В ночь перед первым экзаменом – сочинением по русскому языку и литературе – я неожиданно проснулся около двух часов с настойчивым желанием перечитать две возможные темы. Я и без того переживал, поэтому решил ещё раз освежить их в памяти.

На следующий день, войдя в огромную аудиторию, я увидел, что обе предложенные темы совпали именно с теми, которые я повторял ночью.

Через несколько дней был экзамен по истории. И снова – около двух ночи. Чёткое ощущение: нужно повторить два вопроса из трёхсот. На второй экзамен я шёл уже с прямой спиной. Впервые за долгое время – без ощущения, что иду на расстрел.

В один из тех дней у меня появилось странное ощущение в левой кисти. Под кожей словно находился продолговатый твёрдый предмет размером с маленький транзистор – сантиметра четыре в длину. Каждый раз, когда я пытался сосредоточиться на этом ощущении, внимание будто уводило в сторону, и я мгновенно о нём забывал.

На последние два экзамена я шёл уже уверенно, без привычного комка в груди.

И вот настал день, когда я увидел своё имя в списке поступивших. Радость будущих сокурсников была неописуемой. На лицах тех, кто не прошёл – на третью или даже пятую попытку, – читалась тяжёлая, немая боль. Тут же начали завязываться первые знакомства среди счастливчиков.

Тогда ещё не было мобильных телефонов, и новость о моём поступлении я смог сообщить маме и отчиму только вечером. Их радость и гордость не знали границ.

В то время мы жили в старом трёхэтажном доме, построенном ещё в середине XIX века. Тёмно-красный кирпич, стены толщиной почти в метр – как у крепости. Когда-то во дворе находилось кладбище, а в самом доме располагался военный госпиталь. Говорили, что до революции в нашей квартире на втором этаже жил священник.

В детстве отчим пытался найти в квартире «поповский клад» и даже взорвал старый камин в большой комнате. В послевоенные годы дети часто находили то, что можно было назвать «эхом войны». Однажды он вместе с мальчишками притащил домой найденную гранату. Все были уверены, что клад спрятан в камине. Не раздумывая, они бросили гранату внутрь.

Взрыв потряс весь дом, из камина вылетели кирпичи, на полу осела пыль. Взрослые, прибежавшие на шум, в наказание всыпали им по первое число. Камин разобрали, но никакого клада, конечно, не нашли.

В этом доме со мной происходило немало странных и таинственных событий, но одно из самых ярких и запоминающихся случилось с моей семьёй в первую же ночь после того, как я узнал о том, что меня зачислили в университет.

Где-то около двух часов ночи я снова проснулся от жжения в районе левой кисти. Боль была довольно сильной – как будто под кожей что-то резко нагрелось или дёрнулось.

Открыв глаза, я сразу понял: что-то не так.

Стены, потолок и даже воздух были залиты густым красным сиянием. Оно казалось почти материальным, словно медленно разливалось по комнате и пропитывало всё пространство. Красный свет лежал на полу, на мебели, на моих руках, и от этого вся комната выглядела чужой и непривычной.

Я сел на кровати и несколько секунд просто оглядывался вокруг, пытаясь понять, откуда идёт этот свет. Только потом стало ясно: источник находится за окном.

Я поднялся и подошёл к нему.

Теперь я увидел, откуда всё это шло.

Напротив нашего дома, прямо в воздухе висела огромная красная сфера.

Она была очень близко и казалась по-настоящему большой – метров восемь, а может быть, и десять в диаметре. Она находилась на уровне второго этажа, почти как небольшой дом, зависший в воздухе. От неё исходил плотный красный свет, направленный прямо в окна нашей квартиры.

Я остановился у стекла и некоторое время просто смотрел на неё.

В этот момент меня охватило странное чувство. Это был не столько страх, сколько глубокая и почти физическая чуждость происходящего. Всё внутри меня словно отказывалось принимать сам факт существования этой вещи.

И постепенно стало ясно: дело не только в свете.

За этим светом кто-то был.

Я не видел ничего внутри сферы, но ощущение было таким отчётливым, будто из её глубины на меня смотрит чей-то внимательный и тяжёлый взгляд. Было чувство, что меня внимательно рассматривают.

По спине медленно пробежал холод. Я попытался отступить от окна, но неожиданно понял, что не могу. Тело словно перестало мне принадлежать. Я хотел позвать родителей, закричать, но голос не слушался меня так же, как и ноги.

Я продолжал стоять у окна и смотреть на сферу.

И у меня было ощущение, что она смотрит на меня.

В голове мелькали обрывки мыслей:

«А родители?»

«Видят ли это соседи?»

«Нужно кому-то позвонить… журналистам… милиции…»

И тут я снова вспомнил о жжении в руке.

Я опустил взгляд на кисть – и в тот же момент почувствовал, как боль резко усилилась. Под кожей что-то заметно дрогнуло. Я увидел, как продолговатый предмет, который столько дней ощущался там, будто начинает постепенно исчезать прямо у меня на глазах.

Через несколько секунд от него уже ничего не осталось.

Тело немного отпустило, и я направился в соседнюю комнату. Двигаться всё равно было тяжело – казалось, воздух вокруг стал густым и вязким.

Перед окном стояли мама и отчим. Они не двигались и не разговаривали – просто смотрели вперёд. На полу также неподвижно замерли кошка и собака.

Я проследил их взгляд.

Сфера всё ещё висела напротив дома.

Через некоторое время она слегка дрогнула, затем медленно сместилась в сторону и начала подниматься вверх. Красный свет постепенно слабел. Через несколько секунд она превратилась в маленькую точку в небе – и исчезла.

В комнате ещё какое-то время стояла тишина.

Потом родители словно очнулись. Мама молча отошла от окна и легла. Отчим так же молча последовал за ней. Кошка и собака тоже разошлись по своим местам.

Никто ничего не сказал.

Внезапно на меня навалилась тяжёлая усталость, как после долгой болезни. И всё же уснуть я не мог.

Меня не покидала мысль, что к утру всё может стереться, словно ничего и не было.

Несколько раз за ночь я вставал, включал свет и внимательно рассматривал левую кисть.

Ничего.

Ни шрама, ни ожога.

В следующие дни нам всем было плохо – навалилась слабость, болела голова, подступала тошнота. Даже животные двигались вяло и почти не ели.

Мы ещё не раз возвращались к той ночи, вспоминали детали и пытались понять, кто что видел. Но кроме наших воспоминаний ничего не осталось – ни следов, ни доказательств.

Постепенно события той ночи начали стираться, растворяясь в тихой рутине обычных дней.

После этого случая отчим неожиданно увлёкся всем необъяснимым и начал покупать журналы по уфологии и эзотерике. Некоторые из этих старых, пожелтевших номеров до сих пор лежат у меня на полке.

Иногда я беру их в руки – и каждый раз вспоминаю ту ночь.

Я до сих пор не знаю, что это было.

Но тогда я знал одно —

под кожей больше ничего не было.

Глава 8

Я давно не живу в том старом доме с толстыми кирпичными стенами, зелёным двором и картой мира на стене. Но когда я вспоминаю его, прежде всего приходит на ум одна странная история, долго не дававшая мне покоя.

Класса с шестого я увлёкся собиранием иностранных монет. Я бесконечно перебирал их в руках, раскладывал в разном порядке и любовался их формами, рисунками и письменами на непонятных языках. Я вкладывал в них столько внимания и сил, что постепенно они перестали быть просто монетами.

Стоило только взять какую-нибудь монетку и подойти с ней к карте мира на стене – и вот я уже отчётливо видел саванну, где на фоне Килиманджаро прогуливаются жирафы и осторожные антилопы. Это, конечно, монеты Кении и Танзании. А вот слоны, украшенные гирляндами, и танцующие женщины в пёстрых платьях – это монеты далёкой Индии. Каждая монетка была окном в определённое место на земле – далёкое и манящее.

Но скоро начали происходить странные вещи. Монетки, которые я оставлял на полу или на столе, временами пропадали. Поскольку это была огромная, почти сакральная ценность для меня и я их бесконечно перекладывал и пересматривал, ошибиться я не мог. В какой-то момент стало ясно: это уже не совпадение.

В числе других пропала моя любимая монета из Египта со Сфинксом и монета Шри-Ланки – квадратной, необычной формы, с красивым рисунком.

Я жил тогда с мамой и отчимом. Никаких других детей в доме не было. Из домашних животных у нас была только маленькая белая болонка по прозвищу Даша и полосатый кот по прозвищу Маркиз. Сначала я было грешил на них, но трудно было представить, что, например, мой кот ворует монетки и где-то аккуратно складывает их в укромном месте. Тем не менее я старательно обыскал все углы, но так ничего и не нашёл.

В конечном итоге я решил устроить засаду. Как бы невзначай оставив на полу несколько не самых ценных монет, я выключил свет и стал ждать.

В квартире стало тихо.

Ждать пришлось недолго.

В то, что произошло дальше, сам бы никогда не поверил, если бы не оказался непосредственным участником этих событий.

Как я уже упоминал, мы жили в очень старой квартире, о которой ходили слухи, что до революции в ней жил священник. Она была коммунальной, и нам принадлежали две комнаты, между которыми располагалась маленькое помещение, когда-то служившее прихожей. Если отклеить обои за холодильником, можно было найти дверь, крепко забитую и ведущую на бывшую парадную лестницу. Этот вход давно не использовался.

И вдруг оттуда по полу неожиданно застучали маленькие быстрые ножки – слишком лёгкие для взрослого человека и слишком быстрые для собаки или кошки. Вот они уже в моей комнате, а вот и где-то рядом с оставленными монетами. Привыкший с детства ко многим странным вещам, я быстро вскочил и включил настольную лампу. На секунду мне показалось, что сейчас я что-то увижу.

Не буду выдумывать, что передо мной возникла фигурка крошечного мохнатого старичка, который, словно молния, метнулся прочь. Нет, ничего такого я не увидел. Но произошло другое: из трёх монет две исчезли, а одна откатилась в сторону, как будто её бросили в спешке.

Я потом предпринимал ещё несколько попыток поймать с поличным неведомого крохотного воришку, шаги которого звучали явно по-человечески, а не как у собаки или кошки, но все мои попытки были тщетны. Поймать его никак не удавалось. Тогда я стал грешить на домового – других объяснений у меня не было.

Переговоры с невидимыми существами требовали дипломатии. В итоге я придумал такую уловку. Вместо ценных и красивых иностранных монет я стал оставлять монеты советские: 3 копейки, 5 копеек и 20 копеек. «Забирай, дедушка, мне не жалко», – щедро приглашал я. Видимо, домовой не был нумизматом, и поэтому, несмотря на то что копейки периодически пропадали, иностранные монеты исчезать перестали. Экономическое сотрудничество оказалось взаимовыгодным.

Домовой особенно «полюбил» мою маму. Одной из его излюбленных шуток было дождаться, когда она останется в квартире совершенно одна, пойдёт мыться в ванну и, заперев дверь снаружи, выключить в ванной свет. Так моя мама и сидела там в темноте, колотилась в дверь и звала на помощь, пока не приходил я, отчим или наши соседи и не выпускали её оттуда – злую и обессиленную.

В такие моменты становилось тревожно. Одно дело – пропавшие монеты или быстрые шаги в коридоре. И совсем другое – запертая в темноте мама. В её голосе звучала уже не досада, а растерянность, и тогда происходящее переставало казаться безобидной шалостью.

Были и другие проявления. Иногда в квартире раздавался звук текущей воды или не выключенного чайника. Стоило добежать по длинному коридору до кухни – чайник оказывался холодным, а кран плотно закрыт. Довольно часто в комнатах сам по себе включался или, наоборот, гас свет.

Ко времени поступления в университет я всерьёз увлёкся фольклором – как русским, так и иностранным. Я взахлёб читал эпосы, сказки, легенды и мифы, которые находили отклик в тех необычных событиях, что происходили в моей жизни. Разумеется, я подробно собирал информацию и о феномене, который в русской традиции принято называть домовым. Тогда, в начале девяностых, я просто читал и мысленно примерял прочитанное к тому, что уже видел сам.

Писали, что подобные явления чаще проявляются в старых домах с историей. Я невольно вспоминал нашу квартиру – и это совпадало. Дальше говорилось, что они, как правило, не враждебны, но любят шалить и прятать вещи. Тут я только усмехался – с этим у меня уже не было никаких сомнений.

Отдельно упоминалось про уважение и некую «дань». Я сразу подумал о копейках, которые оставлял на полу, – и снова всё сходилось. Потом шёл пассаж про людей с сильной, но ещё не устоявшейся внутренней энергией – подростков, детей. И здесь стало по-настоящему тревожно: в тот момент это описание подходило ко мне слишком точно.

Почти все источники сходились в одном: такие сущности крайне редко показываются человеку напрямую и предпочитают оставаться незримыми. И, наконец, последняя мысль: в редких случаях он может принимать облик кого-то из членов семьи или домашнего животного. С последней мыслью из прочитанного была связана одна история, о которой я тогда предпочёл бы не вспоминать.

Мой домовой был существом маленьким, юрким и скрытным. Тем не менее некоторые верят, что в критические моменты, угрожающие жизни или благосостоянию хозяев, он может явиться в облике кого-то из членов семьи или домашнего животного.

Как я уже говорил, у нас была болонка – умная, добрая, но поразительно шумная собака. Когда она гуляла и с громким звонким лаем гоняла голубей, ворон или бездомных кошек, это слышал весь двор. «Даша гуляет», – обычно доносилось из того или иного окна. Честно говоря, звучало это как «Барыня гуляет».

Как-то раз я вернулся домой из университета и, ещё не успев войти в комнату, услышал, как Даша изнутри комнаты прыгает на дверь и лает, радуясь приходу кого-то из хозяев. Я открыл дверь, отбился от её подпрыгиваний, погладил по голове и сел на кровать.

– Подожди, Даша, я пять минут отдохну, и пойдём гулять, – примирительно сказал я.

Моя собака была умной и, похоже, её этот ответ устраивал. Она удовлетворённо села на пол и стала ждать.

В это время произошло невероятное. Из-за окон во дворе громко и отчётливо раздался её заливистый лай – тот самый, который невозможно было перепутать. Я машинально посмотрел на неё ещё раз и даже слегка тюкнул пальцем по голове. Подойдя к окну, я увидел во дворе отчима, выгуливавшего Дашу. Она носилась по двору и с тем же звонким лаем гоняла птиц и кошек.

Холодок пробежал по моей спине. Я обернулся – комната была пуста. Не оказалось её ни в прихожей, ни в соседней комнате.

Я сел на кровать. В комнате было тихо, но тишина стала какой-то плотной. Вдруг стало ясно: пространство может быть ненадёжным, привычные вещи не обязаны оставаться теми, чем кажутся. Я попытался вспомнить, как именно она смотрела на меня, когда сидела у двери. Было ли в её взгляде что-то чужое?

Мысли были тяжёлыми и мрачными. Мне вспоминались пугающие страницы из книжек по русской демонологии – о грозных предупреждениях хозяевам.

Через несколько минут с улицы вернулся отчим с собакой. Как всегда, Даша первым делом попыталась прыгнуть с грязными лапами на кровать. Мы синхронно шикнули на неё и повели в ванную мыть лапы. Всё было как всегда. И от этого становилось ещё тревожнее.

Снова и снова перечитывал я страницы собраний русских суеверий, пытаясь найти там успокоение. Толкования расходились: одни писали, что появление в облике кого-то из близких может сулить беду, другие – что это, наоборот, знак заботы и защиты.

Несколько недель я ходил как в воду опущенный, ожидая болезни кого-то из членов семьи или чего ещё хуже. Но недели шли за неделями, месяцы – за месяцами, и ничего плохого так и не произошло, поэтому эта удивительная история вскоре забылась в суете других дел.

Позже, когда мы окончательно собирались переезжать в новую квартиру, меня долго не отпускал один вопрос – стоит ли звать домового с собой. Я даже приготовил старую коробку из-под обуви. Но, памятуя все его проказы, историю с собакой и моё, по правде сказать, тогда ещё довольно поверхностное понимание этого феномена, я подумал: «Да ну его нафиг».

Я сложил в коробку какой-то ненужный хлам и, выходя из квартиры в последний раз, мысленно поблагодарил этого странного соседа хотя бы за то, что все мы были живы и здоровы.

Оглядываясь назад на события тех дней глазами человека, который впоследствии неоднократно сталкивался с духами и хранителями мест в Азии и Африке, теперь природа подобных явлений видится иначе.

Половину жизни я провёл в пространствах, где у каждого дома есть свой алтарь – место почитания духов, охраняющих благополучие семьи. Там это не выглядит чем-то необычным – это часть повседневности.

Перед важными событиями – свадьбой, рождением ребёнка, переездом – люди обращаются к тем, кого считают хранителями места. Формы этих обращений различны, но суть одна: дом – не просто стены.

Сегодня, вспоминая произошедшее, даже мне эта история кажется почти сказкой. Но тогда это сказкой не было.

Дом не ощущался пустым. В нём всегда было что-то ещё – не злое и не доброе, просто присутствующее.

Поэтому тот, кто скажет, что крохотных бородатых дедушек не существует, будет прав.

Но правы будут и те, кто утверждает, что видели нечто иное.

Они всегда выглядят так, как человек готов их увидеть.

И иногда – так, как человек совсем не готов.

Глава 9

На восточном факультете, куда я поступил, студенческая компания представляла собой пёструю смесь людей: утончённых интеллектуалов и уверенных в себе блатных, ребят из союзных республик, приехавших по квотам, суровых парней, прошедших армию, и тех, кто поступил после подготовительных курсов. Ну и, разумеется, нашлось место для нескольких лоботрясов вроде меня – оказавшихся здесь почти случайно, будто по недоразумению.

Первым делом нас отправили «на картошку» – в колхоз, собирать овощи. В этом была своя романтика: жизнь на природе, песни под гитару, еда в колхозной столовой и стычки с местной шпаной.

По давней традиции местному трактористу – пьяному, в сапогах – почему-то непременно хотелось подцепить профессорскую дочку, тогда как интеллигент-очкарик, напротив, мечтал замутить с местной дояркой. Наш весёлый курс эти перипетии тоже не обошли стороной, но подобные приключения нас только сплотили.

Когда мы прибыли на место, с оказалось, что наши бараки стоят вплотную к кладбищу – и не простому, а древнему: со шведскими или финскими могилами, которым, судя по всему, было не меньше двухсот лет. Запах гнили, который порой приносил ветер, объяснялся просто – старые захоронения были разворошены чёрными копателями. В самом центре кладбища возвышалась старая оборонительная башня.

– Говорят, некоторые могилы по ночам светятся фосфором, – таинственным голосом заметил кто-то.

– Интересно, свежие или древние? – зачем-то уточнил я.

Мнения разделились: одни отмахивались, другие клялись, что видели такое своими глазами. Не до конца было ясно, что именно тянет меня – желание разоблачить выдумку или, наоборот, надежда, что не всё в этом мире объясняется просто. Скорее всего, и то и другое. Но в тот день мы были слишком заняты обустройством.

После того как мы расселились по баракам, студенческая жизнь пошла своим чередом: днём мы пропадали на картофельных полях, вечером на дискотеке дрались с местной шпаной из-за девушек, а перед сном замирали, слушая, как парень с иранской филологии виртуозно перебирал струны гитары и выводил русский рок. Лирические слова Цоя и пронзительные тексты Кинчева вплетались в ночь, разрывая её на живые, оголённые звуки.

Наконец я вспомнил о незакрытом вопросе – о загадочном свечении могил.

– Кто хочет сегодня ночью пойти со мной на башню?

На удивление, желающие нашлись, и мы договорились выдвигаться около одиннадцати. Дорога была короткой – всего триста–четыреста метров, – но к назначенному времени пришли лишь двое: Сергей из Новосибирска и Эдик из Оренбурга.

Мне было всё равно, с кем идти: мысль о фосфорическом сиянии уже заполнила воображение, и, освещая путь слабым фонариком, мы двинулись в ночь.

Было чуть больше одиннадцати, когда нам с трудом удалось занять более или менее устойчивое положение на втором ярусе башни. Пол давно прогнил и местами провалился, стены осыпались, и мы кое-как устроились в углу. Я выключил фонарик. Стало темно и, как назло, зябко. Я невольно прислушивался к собственному дыханию, стараясь сделать его тише. В такой тьме любой звук начинал казаться чужим.

Ночной лес – а бараки и кладбище стояли прямо на его краю – всегда полон звуков. Где-то вдалеке ухает птица, где-то под чьими-то лапами тихо потрескивают сухие ветки. Так прошло около тридцати минут. С каждой минутой ожидание становилось тяжелее самой темноты вокруг. Хотелось либо увидеть хоть что-то, либо признать, что всё это было глупостью.

Мы вглядывались в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, но вокруг была лишь непроглядная ночь.

И вдруг – слева. Не звук – скорее шевеление, будто сама тьма сдвинулась с места. Через мгновение из неё выползли приглушённые голоса – хриплые, неразборчивые, будто произнесённые мёртвыми ртами. Мы до боли напрягли слух, вглядываясь в пустоту.

– Показалось?.. – выдавил я, но ответом стало новое шуршание – ближе, настойчивее. Ещё. И ещё.

– Мертвецы! – сорвался Сергей. Его крик прозвучал так, словно страх разорвал ему горло. Он не слез – он скатился с башни, глухо ударился о землю и, не оборачиваясь, помчался к баракам, перепрыгивая через могилы, цепляясь за ограды, словно они пытались его удержать.

Сердце резко ударило в грудь, и почти машинально я сделал шаг вперед. Но в ту же секунду возникло другое чувство – упрямое и холодное: если сейчас уйти, ответа уже не будет.

Через секунду вслед за Сергеем бросился и Эдик.

Когда я остался один, я медленно спустился с башни и, стараясь не шуметь, пошёл в ту сторону, откуда раньше доносились голоса. Кладбище снова стало тихим, и от этой тишины было не по себе. Я обходил могилы и ограды, внимательно вслушиваясь и вглядываясь в темноту.

Не дойдя метров пяти–семи, я вспомнил о фонарике и включил его. Тусклый свет выхватил две фигуры в фуфайках. Они сидели почти на земле, прижавшись к старой шведской могиле, явно стараясь оставаться незамеченными. У надгробия стояли лопаты, брошенные второпях.

«Чёрные копатели», – сразу понял я.

Мысль о том, что меня могут ударить лопатой и тут же закопать, вдруг стала слишком реальной. Я почувствовал, как ладони стали холодными и влажными.

Я выключил фонарик, сделал вид, что ничего не заметил, и медленно пошёл к дороге, не оглядываясь. Лишь дойдя до барака, я немного успокоился, разделся и лёг, надеясь, что ночь на этом закончится.

Лёжа в темноте, я перебирал в памяти лица ребят на башне – и собственное тоже.

С момента зачисления в университет прошло пару месяцев, и я успел немного узнать Эдика и Сергея и понять, что привело каждого из нас туда. Лёжа в темноте, я прокручивал в голове эти мысли, пытаясь сложить впечатления в цельную картину.

Сергей и Эдик шли разными путями. Для Сергея всё было проще: он, как и многие подростки, искал острых ощущений. Ночные звуки были для него не столько угрозой, сколько возможностью проверить себя.

Эдик же стремился к другому. Его притягивало сверхъестественное – то, что может существовать по ту сторону жизни. Смерть он воспринимал не как конец, а как дверь к новому знанию, а возможно, и к скрытой силе.

Я пытался понять, чем отличаюсь от них. Не смелостью – это было бы слишком просто. И не хладнокровием. Скорее, меня удерживало упрямство: если вопрос задан, на него нужно ответить. Иначе он останется внутри.