Грань света

Вскоре после того, как мы отплыли от пристани, я заметил водолазов, сосредоточенно исследовавших дно реки.

«Как им повезло. И мне бы так», – подумал я. Но едва я успел позавидовать, как один из вожатых сказал:

– Пришлось мне как-то в армии вытаскивать утопленника из сетей. Не самое, скажу вам, приятное зрелище.

– Зачем ты при детях? – резко оборвал его второй.

Но слова уже было не вернуть.

Пока мы плыли вдоль поворота реки, перед глазами всплывало распухшее, посиневшее тело с полуоткрытым ртом и неподвижными глазами. Я попытался отогнать этот образ, но он возвращался снова – слишком отчётливо, будто я видел это сам.

Чуть позже, проплывая мимо песчаного обрыва, мы заметили крест на его вершине. Говорили, что когда-то здесь произошёл обвал, и под песком остался ребёнок. Его не стали откапывать, а лишь установили на вершине памятный крест. Правда это была или очередная лагерная история – мы так и не поняли.

Но мысль о том, что кто-то навсегда остался там, под землёй, почему-то зацепилась. Она не пугала открыто – просто тихо присутствовала.

После похода я неожиданно приобрёл среди сверстников авторитет. Мой прежний опыт и два странных случая, пережитых в походе, сделали своё дело – я стал главным рассказчиком страшных историй в лагере.

Обычные пионерские байки о «чёрной руке» и утонувшей девочке Маше меня больше не занимали. Я начал сочинять собственные истории – мрачные, с медленным нарастанием напряжения. Злобный мельник, повесившийся на своей мельнице и продолжающий сторожить богатства, и ведьма, изводящая людей по ночам, постепенно начинали жить собственной жизнью.

Я быстро научился управлять вниманием: понижать голос до шёпота, выдерживать паузу, а затем резко обрывать тишину.

Иногда мне даже казалось, что я не просто рассказываю – а как будто запускаю что-то в пространство.

В палате становилось так тихо, что слышно было дыхание и скрип железных пружин в кроватях. После каждого рассказа дети выходили в коридор, держась за руки, опасаясь того, что за ними из леса наблюдают чёрные глаза ведьмы.

Пожалуй, в тот момент мне нравилось быть страшнее любого вожатого.

Со временем я начал бояться собственных историй. Ночью я уже не решался идти в туалет один. То, что рождалось из воображения, возвращалось ко мне же.

Меня перестали задирать, а те, кто прежде пытался мной помыкать, теперь предпочитали держаться рядом.

Развязка оказалась неловкой. Один мальчик, над которым часто посмеивались, однажды ночью стал просить, чтобы кто-нибудь пошёл с ним в туалет: он был уверен, что там его ждёт ведьма. Мы отмахнулись.

На следующее утро мне было уже не так смешно.

Выяснилось, что он не выдержал страха и «сходил» прямо в кровать.

Тогда я впервые почувствовал неловкость за собственные слова и поступки.

То, что вчера казалось игрой, наутро оказалось чужим страхом.

Вожатые устроили настоящий разбор полётов, и меня вызвали на разговор. Мне прочитали лекцию о вреде страшных историй для детской психики и даже пригрозили исключением из лагеря.

– Ты хочешь, чтобы мы позвонили твоей маме на работу? – спросила воспитательница.

– Нет, – ответил я, уже представляя её лицо.

После разговора с вожатыми мои страшные рассказы сошли на нет. Вместе с ними исчез и заработанный страхом авторитет.

Стало тише. Но тишина была уже другой.

В ней больше не было той лёгкости, с которой раньше рождались мои истории.

В ту смену мы стали свидетелями ещё одной странной истории. Один из мальчиков оказался лунатиком. Ночью он поднимался с кровати и, не открывая глаз, медленно ходил по палате с вытянутыми руками, словно ощупывая невидимую стену.

Сначала мы думали, что он притворяется, и пытались его щипать. Потом кто-то сказал:

– Не надо. Он может упасть.

В конце концов мы оставили его в покое.

Тогда я впервые увидел, как человек может идти, не просыпаясь. Это выглядело почти так же странно, как мои собственные сны.

Через какое-то время его ночные блуждания прекратились. Но я ещё долго просыпался и прислушивался – не скрипнет ли пол.

А утром всё снова становилось обычным лагерным днём.

Стоя на утренней линейке, я уже думал о том, как сбежать в лес. Там не было правил – только мох, тишина и черника, которую я ел прямо с кустов, как медведь.

Недалеко от поляны, куда детей обычно выводили на прогулку, рос большой дуб. Он казался древним и сказочным.

Однажды, проходя мимо, я заметил под ним следы чьего-то недавнего присутствия. На пеньке лежала игральная карта – большая, красивая. Кажется, дама.

Карта лежала так, будто её оставили нарочно.

Слишком аккуратно.

Я протянул руку.

И в тот же момент внутри прозвучало:

«Не бери».

Голос был спокойный. Без угрозы. Без эмоции.

Просто факт.

Я замер. Сердце резко ударило – слишком громко для такой тишины.

В следующую секунду меня охватил страх – не от карты, а от самого этого голоса.

Я отдёрнул руку и, не оглядываясь, побежал в лагерь.

Отдышавшись, я понял, что это был тот самый голос, который время от времени приходил ко мне во сне. Он никогда не приказывал – только предупреждал.

Через неделю после случая с картой произошло ещё одно странное событие. Возвращаясь из леса, я подошёл к воротам лагеря. За воротами стояла цыганка в ярких одеждах. Она ожесточённо спорила с одним из вожатых. Их голоса звучали резко, почти угрожающе. Поодаль стояло ещё несколько цыган, наблюдавших за сценой.

В руках у неё были купюры. Я не понял, давала она их вожатому или забирала – всё происходило слишком быстро.

Когда я проходил мимо, её взгляд встретился с моим – пристальный, внимательный. Казалось, она видела то, что скрыто от остальных.

Лёгкая дрожь пробежала по спине. В голове снова всплыла карта под дубом. Я понял: рассказы о цыганах – не выдумка. Лес, дуб и этот взгляд – всё было связано. Привычный мир лагеря уже не казался полностью безопасным.

После этого я продолжал ходить по лесу, лежать на мху и есть чернику, но к дубу больше не подходил.

Иногда, проходя по тропинке в стороне от него, мне казалось, что кто-то наблюдает за мной. Взгляд был спокойный и пристальный, но в то же время чужой. Он не угрожал, но и не обещал безопасности. Этот взгляд напоминал, что граница между знакомым и неизвестным всегда рядом. И я понимал: лучше её не переступать.

Глава 5

В 1988 году я сменил школу и оказался в пёстром обществе – детей актёров, художников, музейных работников и отъявленных хулиганов из неблагополучных семей.

Мне приходилось участвовать и в потасовках за место под солнцем, и в драматических представлениях. На сцене я нередко играл главные роли и даже получал призы.

Роли, впрочем, почти не менялись: герой-любовник или подлец. С моей «загадочной внешностью» мне редко доставались образы простых, добрых и смелых парней – и это задевало. Видимо, для зрителя я выглядел подозрительно.

В какой-то момент я отказался играть очередного рокового негодяя. Как ни уговаривали, я не уступил, и руководителю драмкружка пришлось отменить спектакль – он не видел в этой роли никого другого.

Очень скоро общество детей актёров и художников стало меня утомлять.

На одном из дней рождения я вдруг ясно увидел: они переносят театр прямо в жизнь. Вместо обычных поздравлений звучали шекспировские монологи – с широкими жестами и обязательной благородной позой.

Всё было талантливо, даже красиво – но почему-то не по-настоящему. Слова казались слишком правильными, манеры – слишком выверенными. Я ждал, когда это закончится, чтобы можно было просто поговорить – без роли и без заранее выученного текста. В конце концов я перестал появляться на таких встречах.

Некоторое время я ещё продолжал ходить в театр. Но однажды, сидя в первом ряду, вдруг ясно понял: передо мной не жизнь, а её отражение – усиленное, доведённое до нужной высоты.

Мне захотелось другого: не играть и не смотреть представление, а просто видеть то, что есть.

И тогда я перестал ходить в театр.

Я больше не хотел примерять на себя чужие роли. Но желание управлять происходящим никуда не исчезло – только теперь уже не на сцене.

Казалось, что станет спокойнее. Но не стало. Во мне по-прежнему что-то бурлило и требовало выхода.

Не умея ещё выражать себя через творчество и не будучи готовым к отношениям с противоположным полом, я начал упражняться на знакомых и незнакомых людях.

Тогда я жил на Петроградской стороне. Я и сейчас иногда вижу её во снах. Снова и снова иду к квартире на улице Чапаева и, не дойдя нескольких метров, вдруг вспоминаю, что давно там не живу и никого из родных уже нет, а улица теперь называется иначе.

Там, где стояли старые дома с покатыми крышами, по которым мы бегали мальчишками, теперь высятся элитные здания, а на месте завода, где бабушка проработала много лет, – офисы.

Дорога от школы до дома занимала минут пятнадцать. Их нужно было чем-то заполнять.

Однажды впереди меня шёл мужчина с бутылкой пива. Он держал её за горлышко и лениво покачивал рукой, будто никуда особенно не спешил и шёл просто так, без цели. Я и сам не могу сказать, почему именно в тот момент мне захотелось попробовать.

Я сосредоточился.

Сначала ничего не происходило. Потом внутри появилось странное напряжение – будто что-то собиралось в одну точку. Мужчина шёл своей походкой, слегка сутулясь и глядя под ноги.

И вдруг он оступился.

Бутылка выскользнула из его руки, ударилась об асфальт и с глухим звоном рассыпалась на зелёные осколки. Пиво растеклось по пыльному тротуару тёмной лужицей.

Мужчина остановился и долго смотрел на неё, словно пытался понять, как это произошло. Потом медленно провёл ладонью по лицу.

В его взгляде было столько тихого разочарования, что мне стало неловко.

Я стоял у него за спиной и чувствовал неприятное сжатие внутри – как будто всё это произошло не случайно. Впервые мне пришло в голову, что такие вещи могут иметь продолжение.

И вместе с этим появилось другое чувство – осторожное, почти детское любопытство: можно ли сделать это ещё раз.

Вскоре у меня появилась возможность это проверить.

В то время я в основном жил у бабушки – школа была рядом. Но иногда оставался у мамы с отчимом на Пионерской и тогда ездил в школу на трамвае. Дорога занимала почти сорок минут и тянулась бесконечно.

Постепенно трамвайные поездки стали частью моих странных опытов.

Иногда я ловил себя на том, что заранее выбираю человека и жду удобного момента.

Так продолжалось довольно долго.

Пока однажды не произошло то, после чего мне впервые стало по-настоящему не по себе.

Трамвай уже тронулся от остановки.

Я выбрал мужчину у окна. Он сразу мне почему-то не понравился – даже не могу объяснить почему. Просто внутри появилось ощущение: с этим человеком можно попробовать.

Я сосредоточился.

Через несколько секунд мужчина вздрогнул, будто его окликнули. Он резко поднялся, оглянулся и пошёл к двери.

– Откройте! – сказал он водителю. – Мне нужно выйти.

Пассажиры начали ворчать. Трамвай уже шёл между остановками, и водитель не собирался открывать двери.

Мужчина постучал по стеклу.

– Откройте!

Я смотрел на него и чувствовал знакомое напряжение – то самое, которое всегда появлялось перед тем, как что-то должно было случиться.

И вдруг он остановился. Медленно повернул голову и посмотрел прямо на меня – будто искал именно этот взгляд.

Это был странный взгляд. Не злой и не удивлённый – скорее внимательный, будто он пытался что-то вспомнить.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. И в этот момент у меня вдруг появилось чувство, что он видит во мне больше, чем просто мальчишку из трамвая.

Потом он тихо сказал:

– Зачем ты это делаешь?

У меня внутри всё оборвалось. На секунду стало холодно – будто меня поймали за руку.

Наконец водитель всё-таки открыл двери, и мужчина вышел.

Когда трамвай снова тронулся, я ещё видел его через стекло. Он стоял между путями и металлической оградой и смотрел вслед трамваю. Ограда тянулась далеко, почти до самой «Горьковской». Через несколько секунд он опустил голову и медленно пошёл вдоль неё к метро.

Впервые за всё время мне стало по-настоящему не по себе.

С тех пор я больше так не делал. Мне вдруг показалось, что я зашёл дальше, чем сам понимал.

В тот момент я впервые ясно почувствовал: дело уже не только во мне – я будто задел что-то, что могло ответить.

Эта встреча оставила во мне странное напряжение.

Тогда же я начал чувствовать, что сам становлюсь слишком заметным.

Порой я ловил на себе внимательные взгляды из толпы – такие, будто меня пытаются рассмотреть.

Иногда происходило и другое. Кто-то подолгу стоял возле дома или школы, словно ждал меня.

В моих вещах появлялись предметы, которых я туда не клал. А из школьной раздевалки, наоборот, пропадали предметы одежды.

Часто меня охватывало странное томление – без имени и направления, словно меня куда-то зовут.

Однажды на Невском проспекте я заметил мужчину, резко выделявшегося из толпы. В его облике было что-то тревожное – слишком чёткое, словно на неправильно сфокусированной фотографии.

Он смотрел на меня и медленно выводил руками в воздухе какие-то незнакомые пассы.

На мгновение мне показалось, что он делает это не для меня.

А проверяет что-то невидимое между нами.

Как-то раз женщина лет сорока остановила меня у метро.

– Ты не понимаешь, кто ты, – сказала она тихо. – Тебе нужно учиться управлять этим.

Она назвала сумму – большую. Сказала, что есть люди, которые ждут.

Я смотрел на неё и не понимал, что именно они увидели во мне.

В другой раз в портфеле я нашёл сложенную записку без подписи.

Внутри было только одно слово:

Согласен?

В тот день ко мне никто не подходил.

Всё это казалось то игрой, то приманкой. Иногда – приглашением.

Я чувствовал, что могу воздействовать. Но не понимал, во что именно вмешиваюсь.

И всё чаще мне казалось, что воздействуют и на меня.

Иногда это ощущалось почти физически – словно чья-то невидимая рука слегка поворачивает голову и заставляет оглянуться.

И каждый раз в этот момент мне казалось, что я чуть-чуть опоздал.

А может быть, они как раз и хотели, чтобы я это почувствовал.

Глава 6

Я не любил учиться в школе – точнее, не любил, как меня учили. Предметы подавались правильно, но мёртво. Формулы выводились чётко, доказательства складывались безупречно. В классе пахло мелом и реактивами. Учитель химии аккуратно выводил на доске формулу, и всё было логично. Но внутри оставалось пусто.

Геометрия и физика были исключением. В них была глубина – как будто за знакомыми законами пряталось что-то большее.

Совсем иначе складывались мои отношения с гуманитарными предметами. Литература, история, социальная география давались легко и естественно.

Помню, как однажды я делал доклад о Сергее Есенине.

Я не пересказывал биографию. Я читал его стихи и говорил о них так, будто происходящее в них случалось со мной. В какой-то момент в классе стало очень тихо. Когда я закончил, учительница вытерла глаза. Я смутился. В тот момент я решил, что литература – опасная профессия. Можно нечаянно довести человека до слёз.

Со временем некоторые тексты начали словно открываться изнутри. Я не анализировал их – я входил в них, как входят в помещение, не замечая порога. Это происходило само. В такие моменты ум отступал, а включалось что-то другое – более тихое и более точное.

Я много общался с актёрами и видел, как они, измождённые, сидели перед зеркалом в гримёрке, пытаясь вернуться к себе. Они отдавали себя роли до конца – и потом собирали обратно. Наверное, со мной происходило что-то похожее – только без сцены и зрителей.

Со временем я понял, что способен не только чувствовать чужие тексты, но и входить в иные эпохи так, будто они всё ещё живут во мне.

С первых уроков истории, когда мы дошли до глав о Древнем Египте, со мной начало происходить что-то странное.

Картины древнего мира разворачивались передо мной так ясно, будто я вспоминал их, а не узнавал. Я видел Нил, медленно и тяжело несущий воды мимо пирамид Гизы. Воздух казался густым и тёплым, как перед грозой. Песок под ногами был раскалён.

Сфинкс казался не просто памятником. В нём было что-то упрямое, неподвижное и слишком живое для камня. Я видел тень колоннад, в которой прятались от солнца жрецы. Слышал, как скрипит тростниковое перо по папирусу и как глухо отдаётся удар молота в глубине строящегося храма.

Я с жадностью ловил каждое слово учителя, перечитывал страницы снова и снова. И вместе с тем жила странная, глубокая тоска – по чему-то знакомому, но утраченному.

Я записался в археологический кружок при Эрмитаже и подолгу стоял в египетском зале. Смотрел на канопы, папирусы, саркофаги. Иногда задерживался у мумии дольше других.

Однажды на занятии кружка, когда археологи рассказывали о предстоящей экспедиции в Гизу, что-то внутри резко напряглось.

Я поднялся сам, не успев понять, зачем.

– Под лапами Сфинкса есть помещения, – сказал я.

В комнате повисла пауза. Кто-то тихо кашлянул и сразу замолчал.

Один из археологов посмотрел на меня слишком внимательно. Секунду – дольше, чем нужно. И только потом продолжил разговор.

В этот момент я почувствовал, как кровь приливает к лицу. На мне был свитер с вытянутыми локтями, и я вдруг понял, что только что прозвучал как человек, который вчера лично проверял Сфинкса изнутри.

Я сел.

Следующие пять минут я старательно пытался выглядеть так, будто подобные заявления делаю ежедневно – между завтраком и уроками математики.

Внутри же происходило другое: я лихорадочно перебирал в памяти, откуда это вообще взялось. Может, где-то читал? Может, видел в журнале? Может, просто хотел произвести впечатление?

Больше всего я боялся, что археолог сейчас спокойно скажет:

– Молодой человек, откуда вы это взяли?

И мне придётся ответить честно:

– Сам не знаю.

К счастью, он ничего не спросил.

Но остаток занятия я просидел тихо, с видом человека, который случайно нажал не ту кнопку и теперь делает вид, что так и задумано.

Также я очень любил географию. Она стала для меня окном наружу – туда, где жизнь становилась шире и свободнее.

Мы жили за железным занавесом. Просто взять и поехать в другую страну было невозможно. Тогда я купил большую карту мира и повесил её на стену.

Я начал собирать иностранные монеты. Деньги на транспорт и обед, которые давала мама, я откладывал. Я лишал себя булочки в школьном буфете и ездил в общественном транспорте без билета.

Нужно было быстро броситься к билетному аппарату, пока строгий контролёр не схватил тебя за руку и не спросил: «Мальчик, а где твой билет?»

Или успеть выскочить из задней двери трамвая, пока он продирался через толпу непроснувшихся и потому злых пассажиров.

Поэтому все мои свободные деньги уходили на рынок нумизматов.

Но однажды мне крупно повезло. В тот день наш класс поехал на экскурсию в Выборг. Когда мы шли к станции, кто-то впереди пинал железку. Когда очередь дошла до меня, я поднял её. Это оказался старый шведский штык.

Когда я принёс его старшекласснику, увлекавшемуся историческим оружием, он молча вынес коробку, доверху наполненную иностранными монетами. Как выяснилось, его отец был капитаном дальнего плавания.

Я вышел на улицу с этой коробкой, словно в руках у меня был весь мир. По крайней мере, та его часть, которая звенела. Тогда это казалось просто удачей.

Я часами перебирал монеты, слушая их тихий звон и ощущая их вес. Одни были с отверстиями, другие – необычной формы.

Сначала я хотел собрать монеты всех стран, но потом сузил круг и остановился на Африке. Почему именно на ней – не знаю. Возможно, из-за Египта и того тихого притяжения, которое жило во мне с детства.

Чем уже становилась география, тем глубже становилось это ощущение.

С монетой в руке я подходил к карте – и пространство вокруг словно отступало. Я стоял на берегу, чувствовал влажный воздух, слышал тяжёлое дыхание океана. Это было не мечтой – это было предчувствием.

Я знал – по крайней мере, тогда был в этом уверен: где-то есть место, которое однажды станет моим.

Через много лет я вышел к этому берегу и сразу узнал его. Узнавание произошло раньше, чем взгляд успел что-то сравнить.

Он оказался не в Африке – просто когда-то я ошибся с координатами. Теперь я живу здесь: сижу в тени кокосовых пальм, смотрю на морскую рябь и вижу, что берег, который когда-то казался мечтой, всё-таки существует.

Глава 7

Итак, я твёрдо решил оказаться на берегу моря – на жёлтом песке, среди пальм, которые покачивались на ветру.

Это было не просто красивое воображение. Это была точка, в которой я хотел оказаться.

Взяв телефонный справочник, я начал изучать все доступные институты и университеты в Ленинграде.

Ленинградский институт театрального искусства – престижно, привлекательно, перспективно. Но за последние годы я уже пресытился актёрской средой и бесконечными походами в театры. Это было знакомо – слишком знакомо.

Ленинградское высшее мореходное училище. В воображении сразу возникал образ капитанского мундира и южного порта. Но за этим стояли годы казармы, дисциплина и профессия, в которой я не был уверен. Где здесь история? Где пространство для размышления?

Исторический факультет. Египет, Вавилон, Древняя Греция… Всё это притягивало. Но я всё ещё видел перед собой берег – не библиотеку.

Философский факультет. Сократ, Спиноза, Гегель, Бердяев. Это было серьёзно и глубоко. Но замыкаться в одних только книгах не хотелось – мысль должна была соприкасаться с реальным миром.

Наконец, мой палец остановился на Восточном факультете Ленинградского университета.

И здесь неожиданно сошлось многое из того, что давно меня притягивало: Конфуций, Заратуштра, Будда, языки, история, этнография. Это был не просто набор дисциплин – это было пространство, где мысль соприкасалась с живыми культурами.

И вдруг я увидел: кафедра африканистики.

В этот момент сомнений не осталось. Это было не расчётливое решение – это было осознание.

Захотеть – одно, поступить – другое. Восточный факультет считался одним из самых престижных в Ленинграде. Выпускники становились учёными, дипломатами, военными переводчиками. Конкурс был жёстким. В стране тогда была обязательная служба, и ближайший призыв вполне светил мне.

«Ты туда не поступишь», «Туда не берут с улицы», «Иди на биолого-почвенный – туда затаскивают, чтобы от армии отмазаться», – говорили мне. Я представил себя агрономом на колхозном поле. Нет. Это не моя судьба. Я не хотел прожить жизнь в нелюбимом деле. Я решил рискнуть.

Я плохо учился в школе, и теперь мне требовались титанические усилия, чтобы наверстать упущенное. Я заперся в комнате, словно отшельник. Взял в библиотеке все нужные учебники и на два месяца почти перестал выходить оттуда.

На стене висела карта мира. Я часто подолгу смотрел на неё, словно проверяя, не исчез ли тот самый берег. На дверце шкафа я прикрепил листок с количеством дней до первого экзамена и каждый вечер вычёркивал ещё один прожитый день. Бумага постепенно покрывалась густой сеткой линий. Если бы успех в учёбе зависел от плотности штриховки карандашом, я бы давно стал профессором.

Иногда к ночи начинали болеть глаза, строчки расплывались, но я продолжал читать.