Длань шторма

– Они не дождались, – выдохнул Киллиан, и в этих словах звучало сокрушительное, личное оскорбление, смешанное с леденящим душу беспокойством. – Не дождались ни Дакара, ни её. Бросили нас здесь, как ненужный хлам, и смылись. Чёртовы феи с их слепой исполнительностью.

Для Киллиана это было нарушение клятвы. Его брат остался там, в аду дворца, с этой исступлённой феей, а того, кто поклялся быть щитом брата до конца, нейтрализовали и упрятали непонятно где. Он был не просто зол. Каждое мгновение в этой сырой темноте грызла его одна и та же навязчивая и невыносимая мысль: «а что, если они не вышли? Что, если Дакар в плену у уродов?»

Калья не нашла сил ответить. Она лишь опустила глаза, её пальцы бессознательно вцепились в грубую ткань одеяла. Что она могла сказать? Его ярость была понятна, но её собственная боль была иной – всепоглощающей, не оставлявшей места даже для такого сильного, направленного чувства. На своей шее она не заметила мамин кулон. Забрали, чтобы не делала глупостей.

Её молчание, казалось, лишь подлило масла в огонь ярости Киллиана. Он резко сел, и его крылья с сильным шуршанием расправились, ударившись о низкие каменные стены.

– Идиллическая картина, – прошипел он, оглядывая их убежище. – Принцесса черт знает где, барышня в депрессии, и я, ворон, в роли няньки. Пока там… – он махнул рукой к потолку, за которым был город, дворец, война, – режут глотки и решают судьбы. А мы в этой мышеловке.

– Перестань, – тихо сказала Калья. Её собственный голос прозвучал плоским и безжизненным.

– Перестань? – Киллиан фыркнул в уродливом, безрадостном подобии смеха. – Что мне делать, красотка? Плакать? Или лучше придумать план, как выбраться отсюда и надрать задницы тем идиотам, которые решили, что мы – хрупкие вазочки, нуждающиеся в опеке? А после идти искать моего брата, пока не стало окончательно поздно?

Он встал. В тесном помещении его фигура казалась гигантской, заполняющей собой всё пространство. Тени от его крыльев заплясали на стенах, превращаясь в тревожных, рваных птиц. Его беспокойство было физическим, оно вибрировало в воздухе, заставляя пыль на полу колыхаться.

– Где принц? – спросил ворон, оглядываясь. Теперь в его вопросе сквозила уже не только злость, но и тщательно скрываемая паника. – Куда его уволокли, пока мы были без сознания?

Именно тогда они оба заметили Калиона. Мальчик сидел в самом дальнем, тёмном углу, куда не доставал тусклый свет от решетки. Он подтянул колени к подбородку и обхватил их руками. Его, ещё не возмужавшие крылышки, с перламутровым отливом, были плотно прижаты к спине. Он не плакал, но всё его существо было сжато в один тугой, дрожащий узел ожидания и боли. Его лицо было бледным, осунувшимся, а широко раскрытые глаза смотрели сквозь стену, откуда донёсся Голос.

Киллиан на мгновение замер. Гнев в его глазах смешался с облегчением, что мальчик хотя бы тут. Он отвернулся и с тяжестью выдохнул, снова давая волю своему главному страху.

– Великолепно. Значит, по крайней мере, за принцем присмотрели. А вот за тем, кто мог бы быть настоящей помощью в этой дыре… – Он ударил кулаком по стене так, что с потолка посыпалась мелкая каменная крошка.

Калья, превозмогая тяжесть в каждом суставе, поднялась и сделала шаг к Калиону. Её ноги подкосились, и она едва не упала, ухватившись за холодную стену. Подойдя ближе, она встретила его взгляд. В его глазах горел чистый огонь, который она видела лишь в глазах Мит, когда та говорила о мести.

– Калион… – тихо позвала фея.

– Фаен и Герций, – отчеканил он низким и твёрдым голосом. – Мит сказала, что они убили отца.

В этих словах была неопровержимая истина, принятая всем его существом. Сестра всегда говорила правду. Даже когда эта правда была горькой. Даже когда она ранила. Мит могла молчать, могла скрывать, но если уж говорила, то за её словами стояла выстраданная и выверенная реальность. Теперь эта реальность была такова: его отец убит и имена убийц были названы. Тело Калиона содрогнулось от сдерживаемой ярости. Ярости, слишком взрослой для его лет. Ярости, которая искала выхода, но натыкалась на собственную беспомощность. Он был принцем, запертым в неизвестном месте, пока предатели сидели на троне его отца.

– Мит звала всех бороться, – прошептал он. В шёпоте слышался стук его сердца, готового разорваться. – А мы… здесь спрятаны, как вещи.

Его боль была не парализующей пустотой, как у неё, и не слепой яростью, как у Киллиана. Его боль была болью оскорблённого долга, презренной беспомощности. Он знал врага. Верил сестре. И не мог ничего сделать.

Девушка опустилась рядом с ним, не решаясь обнять.

– Сестра спасла тебя, Калион, – сказала Калья. – Вытащила тебя из самой пасти, чтобы ты жил.

– Для чего? – В его глазах стояли слёзы от бессильной злости. – Чтобы сидеть и ждать, пока она одна будет… бороться? Пока её убьют, как отца? Я должен быть там! Я должен… – его голос сорвался, и принц с силой ударил кулаком по холодному камню пола, потом ещё раз, пока на костяшках не выступила кровь.

Киллиан, наблюдавший за этой сценой, на мгновение перестал дышать. Он видел этот огонь. Знакомый огонь. Тот, что горел в глазах его брата, когда тот решился на немыслимое. Гнев и беспокойство в нём внезапно схлынули, уступив место горькой реальности. Вот оно. Готовность рваться в бой, невзирая ни на что. Именно это и привело Дакара к безде. И именно это могло погубить мальчишку. Он подошёл и опустился на корточки перед Калионом, блокируя его руку перед следующим ударом.

– Эй, – голос Киллиана потерял металлический лязг, став просто грубым, усталым. – Ты так разобьешь себе костяшки, и тогда точно никуда не пойдёшь. Думаешь, я не рвусь туда? Думаешь, мне не мерещится каждый миг, что мой брат уже лежит в луже собственной крови из-за того же фанатизма, как у твоей сестрицы? Но нас вырубили не для того, чтобы нам было обидно. Нас спрятали, потому что мы были обузой. Беснующейся, непредсказуемой обузой. И пока мы тут ломаем кулаки о камни, они, может, уже мертвы. Или, надеюсь, выжили, потому что им не пришлось оглядываться на нас.

Его жёсткие и беспощадные слова повисли в воздухе. Калион замер, его ярость наткнулась на эту логику. Он смотрел в непривычно красные глаза этого существа, искал там слабину, страх, но видел лишь такую же сжатую в кулак волю, обёрнутую в колючую проволоку цинизма.

– Что делать? – спросил Калион.

Киллиан выдохнул, оглядев девушку с глазами полными пепла, мальчика с глазами полными огня, и своё отражение в тёмной луже на полу – ворона, запертого в клетке, пока его самое близкое существо, возможно, уже было с мечом в сердце.

– Сначала, – сказал он с ледяной рассудительностью, которая была его единственной защитой от нарастающей паники, – нужно узнать, где «здесь». Кто нас стережёт за дверью. И есть ли у нас кроме этих четырёх стен, хоть одна работающая щель наружу. Потом решим. Если они живы, то решим как их найти, не угробив себя и не наступив на те же грабли. Если мертвы… – он сделал паузу, его челюсть напряглась, – тогда решим, кому и как будем драть задницы. Всё по порядку. Понял, принц?

Калион медленно кивнул. Огонь в его глазах приобрёл фокус. Ярость начала превращаться в решимость. Он вытер окровавленный кулак о штанину и поднялся. Калион был юным принцем, узнавшим имена убийц своего короля, и теперь его долг был ясен: выжить, найти сестру. И отомстить.

Калья всё ещё сидела на полу, с пустотой внутри, но теперь в этой пустоте, рядом с призраком Лили, поселился новый ужас: а что, если Киллиан прав? Что, если Мит и Дакар… не вышли? Голос призывал бороться, но чтобы бороться, нужно было знать за что, кроме памяти. И есть ли ещё кто-то, за кого стоит цепляться в этом рушащемся мире. Она медленно поднялась на ноги, опираясь о стену. Её первое действие в этом новом, страшном дне было немым и простым: она подошла к единственной, массивной, окованной железом двери и приложила к ней ладонь. Вслушивалась, ища хоть какую-то нить, ведущую из этой каменной гробницы обратно в мир, где ещё шла борьба.

***

Мит

Путь от руин храма Зари к тайной норе в городе был подобен прогулке по кишкам спящего зверя. Мы просачивались по стекающим дождевым канавам, скрытым под каменными плитами рынка. По узким просветам между глухими стенами амбаров в портовом квартале, где воздух густо пах рыбой и дегтем. По крышам низких мастерских, где наши тени сливались с клубящимся дымом из печных труб.

Ливьер вел безошибочно, как старый барс, помнящий каждую тропу в своих владениях. Каждый его жест: прижатая к губам ладонь, резкий взгляд, останавливающий меня на каждом повороте в переулок, говорил о смертельной игре, в которую мы играли. Наверху, в просветах между строениями, мелькали патрули. Гвардейцы Фаена. Их маневры в воздухе были стремительными, они вынюхивали, скользили тенями на фоне багровеющего заката.

Сам город изменился до неузнаваемости. Дома, некогда увитые плющом и цветущими лианами, теперь щерились пустыми глазницами окон. Фонари, что прежде горели теплым золотом, теперь либо не горели вовсе, либо давали болезненный, синеватый свет, от которого тени становились длиннее и острее. Повсюду чувствовался запах страха. Он пропитал дерево балок, камень мостовых, воду в фонтанах. Даже ветер, казалось, мялся на пороге и сворачивался, не решаясь гулять по площадям, где прежде играли дети. Моя родная столица, прежде веселая, звонкая превратилась в огромную, настороженную ловушку.

Сердце било глухими ударами о ребра, выстукивая один и тот же вопрос: в порядке ли они?.Мысли о том, что я оставила их на попечение чужих, пусть и верных, существ, о том, что они могли проснуться в этом аду одни с Голосом войны в ушах… тяготили меня.

Когда я связалась с Солником, то его голос был глухим и полным решимости вернуться. Встать со мной плечом к плечу и сражаться за Элегорию.

– Мы выдвигаемся сейчас же, – сказал он сухо. – Я хочу сам взглянуть в глаза тем, кто предал своего короля и командующего.

Мне нечем было ему возразить. Я рассказала о туннелях и засечках на стенах, по которым можно было выйти в южный квартал. Надеюсь, к их возвращению, мы сможем убедить оружейника поддержать нас.

Тайник, где спрятали ребят, оказался в туннелях под старой кладовой с дверью, замаскированной под груду гниющих бочек в тупиковом переулке за кожевенными мастерскими. Воздух здесь был таким едким, что слезились глаза. В кладовой был подвал с железной лазом. Ливьер постучал по нему сложным ритмом: три долгих, два коротких, пауза, один резкий. Изнутри послышалась ответная дробь. Старик кивнул, и люк бесшумно отъехал в сторону, впуская нас в темноту, пахнущую сыростью и… странной, яростной возней. Свет внутри был тусклым, была всего пара коптящих светляков в железных клетках. И этого света хватило, чтобы увидеть картину, настолько абсурдную, что на миг я забыла о войне, убийстве и боли.

Посреди подвальной каморки, на грубых подстилках, бушевала маленькая, тихая буря. Высокий, сухопарый фей с лицом, испещренным шрамами, отчаянно пытался прижать к полу корчащегося, шипящего Киллиана. Ворон извивался всем телом, как пойманная змея, его крылья хлестали по стенам и лицу фея, а из горла вырывались нечленоразделенные, хриплые звуки ярости. Рядом с ними метался Калион. Мой маленький, изящный брат вцепился в руку другого фея-стража и кусал его за запястье, пытаясь высвободить захват, в то время как тот, красный от напряжения, бормотал: «Успокойся, принц, ради света!» А в углу, у дальней стены, разворачивалась третья сцена. Калья с лихорадочным блеском в глазах пыталась вырвать из рук третьего помощника Ливьера свой кулон. Тот же, в свою очередь, с испуганным и решительным видом, удерживал его за спиной, приговаривая: «Сестрица, не надо, это же твоя сила, не разбивай!»

Это был фарс. Трагический, нелепый, пронизанный таким отчаянием, что оно вывернулось наружу почти комической суетой. Три сломанных существа, объятые каждая своей бурей: яростью, ужасом, горем, и трое верных слуг, пытающихся удержать их от саморазрушения самыми примитивными способами. На миг я просто стояла на пороге, не в силах пошевелиться, наблюдая, как мой мир королевских заговоров, предстоящих битв съежился до размеров этой вонючей конуры и свелся к попытке усмирить истерику.

Потом дверь скрипнула громче. Все замерли. Шесть пар глаз уставились на нас. На Ливьера, чье лицо выражало леденящее спокойствие, и на меня – с лицом, на котором, наверное, застыла вся боль и усталость последних суток.

Первым пришел в себя Калион. Его широкие, полные слез и гнева глаза встретились с моими. Он отпустил руку стража, оттолкнулся от него и рванулся ко мне.

– Сестренка!

Он врезался в меня с такой силой, что я отшатнулась, и Ливьер едва успел поддержать меня за локоть. Маленькие, цепкие руки впились в мою спину, лицо уткнулось в окровавленную ткань на моей груди. Вся его хрупкая фигурка билась в мелкой, неудержимой дрожи. В этом объятии был животный, детский ужас и облегчение.

Я обняла его, вложив в объятия свою любовь, переживания за его жизнь, тоску по нему. Перед собой я увидела не его. Я увидела себя. Такую же потерянную, прижавшуюся к отцу в первое утро после того, как я проснулась без крыльев. Ту, которой нужна была скала, опора, а не слезы и жалость. Я буду для Калиона опорой.

Отстранила брата, крепко взяв за плечи, заставила поднять на меня лицо.

– Слушай, – мой голос прозвучал не так, как ожидала. Не сломанно, не устало. Твердо. – Ты – наследник престола Элегории. Пока я жива, пока ты жив, мы всё вернём и добьемся справедливости. Веришь мне?

Он быстро, судорожно кивнул, вытирая нос тыльной стороной ладони.

– Твоя задача номер один – выжить. И запомнить всё. Каждое лицо предателя. Каждую причиненную обиду. Каждую каплю пролитой крови. Потом, когда придет время, ты всё это вспомнишь. А пока – ты учишься. – Я повернула его к Ливьеру. – Слушаешь его. Он научит тебя, как выживать, когда весь мир против тебя. Это приказ, Калион. Приказ командующего наследному принцу.

В его глазах мелькнуло обидная искра протеста, тут же задавленная холодной логикой моих слов. Он снова кивнул, уже собраннее. Из испуганного ребенка на миг проглянул будущий правитель, усвоивший первый и самый страшный урок: чувства – роскошь, которую нельзя себе позволить, когда на кону стоит трон.

Я отпустила его и шагнула к центру комнаты. Киллиан перестал сопротивляться. Фей-страж осторожно отпустил его и отступил. Ворон поднялся. Его красные глаза, при виде которых защемило сердце, были прикованы ко мне. Он ждал того единственного, кто для него имел значение.

Я подошла к нему вплотную, глядя прямо в эти знакомые и, одновременно, такие чужие глаза.

– У Дакара был кристалл переноса. Он отдал его мне. Дакар спас меня, но сам… он остался там.

Я ждала взрыва. Проклятий. Ярости. Но ничего этого не последовало. Его лицо не исказилось гримасой горя. Оно… застыло. Стало твердым, непроницаемым, как ледяная маска. В его глазах лишь сузились зрачки, словно он что-то быстро-быстро вычислял.

– Он не мертв, – произнес Киллиан тихим, ровным тоном. – Если бы он умер… его призрак к этому времени нашел бы меня, чтобы сказать какую-нибудь очередную чушь. Я думаю, Дакар всё ещё во дворце.

Мои собственные мысли, утонувшие в вихре событий, на миг замерли. Я не подумала об этом. О даре воронов, об их странной связи со смертью и друг с другом.

– В плену, – продолжил Киллиан, его голос был лишен эмоций, только сухой, тактический анализ. – Фаен не дурак. Дакар знает слишком много о слабостях воронов. И… о нас. Он – кладезь информации. Его будут тщательно допрашивать, пытаясь выжать всё. Пока что… у нас есть время.

В сердце шевельнулась надежда. Может быть, всё именно так? Дакар жив и ждёт меня?..

Выкинь из головы свои чувства, Мит.

Думай.

Слова Киллиана логичны. Дакар – наш шанс и наше оружие, даже в плену. Пока он жив, у нас есть козырь. Фаен будет его беречь. Дакар был важен и нам, и ему. Игра за его жизнь и знания только начиналась.

– Значит, мы действуем с учетом этого, – сказала я, переводя дух и обращаясь уже ко всем. – У нас есть время, но его мало. – Я обвела взглядом комнату: испуганного, но собранного Калиона; Калью, наконец отобравшую свой кулон и сжимающую его в белых пальцах; Ливьера, чье лицо выражало молчаливое одобрение. – Наша первая цель – наши феи. Гвардейцы в землях друидов. И те, кого Фаен сейчас хватает по всему городу.

– Напасть на городскую темницу? – скептически хмыкнул один из стражей.

– Нет, – я позволила себе кривую, безрадостную улыбку. – Фаен, подавляя бунты, будет проводить массовые аресты. Темницы переполнены. Значит, будут конвои. Много конвоев. Из городских участков в главную темницу во дворце. Нам не нужна скрытность. Нам нужен… хаос. И наглость.

План складывался в голове сам, образуясь из отчаяния и ярости.

– Мы используем официальность против них самих. – Я посмотрела на помощников Ливьера. – У вас есть связи в городской страже? Кто-то, кто знает расписания, маршруты?

Один из них кивнул.

– Мой племянник в отряде, что как раз конвоирует арестантов с восточной заставы.

– Прекрасно. Мы узнаем маршрут и время следующего конвоя, когда бунтующих будут вести именно во дворец.

Я повернулась к Калье. В её глазах понемногу возвращалось осознание.

– Твоя иллюзия нужна нам для одного блистательного, короткого обмана на улице. Мы подменим конвой. – Я указала на себя, Киллиана, на двух самых крепких стражей Ливьера. – Мы дождемся возвращения моих гвардейцев из Земли Тишины. Подготовимся. А после встретим настоящий конвой в условленном узком переулке, а затем… меняемся с ними местами. Мы притворимся конвоирами и арестантами, двинемся в сердце дворца, прямо под носом у Фаена.

В комнате повисло напряженное молчание.

– Это безумие, – наконец сказал один из стражей. – Если маскировка хоть на секунду сорвется…

– …мы окажемся в ловушке в центре враждебного дворца, – закончила я за него. – Но нам не привыкать. Мы уже там были. На этот раз мы войдем не тайком, а с парадного входа. Под их собственными знаменами. – Я посмотрела на Киллиана. – Возражения?

Он пожал плечами, и в этом движении была вся решимость его расы.

– Притворятся феем не так весело, как невидимкой, но тоже сойдет.

– Тогда готовимся, – сказала я, чувствуя, как тяжелая уверенность наполняет меня, вытесняя остатки дрожи и сомнений. – Мы заберем наших, а заодно устроим хаос прямо в пасти у волка, чтобы он понял: в его стенах его дома уже бьется сердце шторма.

– Дакара наверняка держат не в общей темнице. Боюсь, обычному конвоиру к нему не попасть. Да и черт знает где он вообще, – устало высказал свои опасения Киллиан.

– Зато знают призраки. Я с ними наладила связь, а ты, в свою очередь, будешь моими глазами и поведаешь нас за ними.

– Наладила связь? – удивился Киллиан, выгнув темную бровь. – Ты умом тронуться успела?

– Отчасти. Перед проникновением нам нужно запастись оружием. Я встречусь со старым оружейником, добуду нам мечи, которые вырежут сердца предателей. Мы хорошо подготовимся к бунту внутри двора.

– Ты снова уйдешь? – испуганно пролепетал Калион, глядя своими большими глазами, так похожими на мамины.

– Ненадолго. Обещаю.

Собирались молча. Речи были уже произнесены, планы намечены. Теперь нужны были сталь и тишина. Калья, бледная, но собранная, сжала в руке кулон. Киллиан стоял у дальней стены, скрестив руки. Его тяжелый взгляд был прикован к ней, пытаясь запечатать в защитный кокон.

– Путь до старых доков долгий, – сказал Ливьер, проверяя завязки на своем потертом плаще. – Через полгорода. Везде патрули. Нужно быть осторожными.

– Как и всегда.

Пальцы Кальи побелели на эльфийском артефакте. Она сосредоточилась, и мерцание, похожее на волнение горячего воздуха, поползло от кулона, обволакивая сначала её, потом меня и Ливьера. Мир вокруг не изменился, но я почувствовала легкое головокружение, словно реальность натянулась тонкой, дрожащей плёнкой между нами и всем остальным.

Мы уже были у двери, когда раздался натянутый голос Киллиана:

– Мит.

Я обернулась. Киллиан не сдвинулся с места. Его красные глаза горели в полумраке.

– Берегите себя. Кто знает, не ждёт ли старый ястреб не только вас. – Он сделал паузу, и его взгляд снова скользнул к Калье. – Кто знает.

В этих словах был его невысказанный страх за ту, что стала в этой аду его невольным якорем. Калья встретила взгляд ворона, и на миг в её глазах, полных пепла, дрогнула искорка и благодарности. Она молча кивнула.

Мы выскользнули в зловонный переулок. Иллюзия работала. Груда бочек, служившая дверью, сдвинулась сама по себе для глаз постороннего. Мы стали призраками в собственном городе. Дорога к докам была дорогой через ад, вывернутый наизнанку. Мы шли по их изнанке мощеных улиц – по проходным дворам, где плакали дети и тревожно перешёптывались женщины; по узким служебным проходам между высокими стенами, где пахло отчаянием. А рядом, за стенами, бушевал город. Сначала доносился только гул. Низкий, зловещий, как рёв раненого зверя. Потом присоединились крики, яростные, разорванные на тысячи голосов. «Убийцы!», «Где король?!», «Долой предателей!».

Когда мы вынырнули на окраину одной из больших площадей, прижавшись к арке заброшенной галереи, я замерла. Площадь, где когда-то торговали цветами и пели менестрели, была морем голов: простые горожане, ремесленники, служанки, торговцы. Их лица были искажены слепой, кипящей яростью. Они швыряли в ряды гвардейцев Фаена всё, что попадало под руку: камни с мостовой, гнилые овощи из телег, обломки разбитых лавочек. Огоньки магии вспыхивали в толпе, обжигая доспехи гвардейцев. Те, дисциплинированные и жестокие, отбивались щитами, строя стену. Но их было мало. И они отступали. Шаг за шагом, под градом народного гнева.

Я видела лица в толпе. Старуху, которая рвала на себе седые волосы, выкрикивая проклятия. Молодого парня с окровавленным лбом, замахивающегося железным прутом. Девушку, прижимающую к груди плачущего ребёнка, а саму кричащую так, что, казалось, порвутся голосовые связки. Они услышали Голос сердцем. Он разбудил в них гнев на убийц короля и ярость на эту новую, чужеродную власть, что пришла с подлым ударом в спину. Они боролись за своё право дышать без оглядки, за право не бояться стука в дверь ночью. Моя правда стала их знаменем, превратившись в цунами.

– Народ беснуется, – глухо произнёс Ливьер рядом.

Он видел то же, что и я: эту ярость можно было обратить против врага, но её же можно было и утопить в крови. Фаен и Герций не станет церемониться. Они пришлют карателей.

– Идём, – прошептала я, отвернувшись.

Картина горела на сетчатке. Это была сила. Дикая, страшная, неудержимая. И наша задача была теперь её направить прежде, чем она сожжёт всё дотла, включая самих себя.

Мы шли дальше, обходя очаги бунта, как корабль обходит подводные рифы. Воздух был горьким от дыма горящих ставень. Где-то близко звякнуло стекло, и послышались торжествующие крики – толпа ворвалась в лавку поставщика двора, того, что открыто поддерживал Герция. Хаос пожирал город, улица за улицей.

Старые доки лежали за пределами этого безумия, в тихой, заброшенной смерти. Когда-то здесь кипела жизнь: скрипели лебёдки, стучали молотки, пахло свежей смолой и морской солью. Теперь от былого величия остались лишь скелеты: полузатопленные, прогнившие остовы барж, вросшие в илистый берег. Воздух пах тиной, ржавым железом и полным, беспросветным забвением. Ливьер вёл нас к самой большой из барж, почти полностью ушедшей под откос. Её корпус, когда-то тёмно-синий, теперь был покрыт бурыми подтёками ржавчины и плесени. На корме, едва читаясь, виднелось стёршееся имя – «Утренняя Заря». Иронично.

В борту зиял широкий пролом, затянутый изнутри грубым, промасленным брезентом. Это и был вход. Никакой охраны. Только тишина, нарушаемая скрипом старого дерева на воде да криком одинокой чайки. Ливьер откинул брезент, и мы вошли внутрь.

Контраст был поразительным. Снаружи – гниль и запустение. Внутри – царство огня, металла и жёсткого порядка. Пространство трюма было преобразовано. Гигантский горн, сложенный из огнеупорного кирпича, спал, но от него ещё веяло сдержанным жаром. Над наковальнями разного размера висели щипцы, молоты, пробойники, каждый на своём месте, вычищенные до блеска. Стеллажи, сколоченные из добротного дерева, ломились от заготовок: полос металла, прутьев, свернутых кольчужных колец. В воздухе витала знакомая, густая смесь запахов: раскаленного угля, оливкового масла для закалки, старого дерева и пота.

В центре спиной к нам, стоял Гарлин, прозванный Ржавым Ястребом. Он был невысок, но широк в плечах, с руками, которые даже в покое казались согнутыми для удара молота. Его волосы, когда-то наверное тёмные, теперь были цвета пепла и ржавчины, стянуты в небрежный хвост. Он был одет в грубый кожаный фартук, испещрённый ожогами и следами искр, а за спиной были полупрозрачные крылья с голубыми прожилками. В мощных, жилистых руках он с невозмутимой сосредоточенностью полировал длинный, узкий клинок, ещё не имеющий рукояти. Каждое движение было выверено, экономно, наполнено хищной силой.