Длань шторма

Он кивнул.

– Теперь представь, что твоя магия – это теплый, живой дождь. Он он проникает в землю. Напои семечко этим дождем.

Калион сосредоточился. На кончиках его крылышек замерцал слабый свет, который окутал семечко. Ничего не произошло.

– Мало, Калион. Это должен быть ливень. Не бойся его. Твоё семя не утонет. Оно жаждет. Дай ему свой поток.

Я видела, как брат внутренне сжимается, как сопротивление становится почти физическим барьером. Тогда я положила свою руку поверх его.

– Вспомни тепло отца, когда он обнимал перед сном. Как оно наполняло комнату, не оставляя места страху. Твоя магия – это тепло твоего дома. Твоего права быть здесь. Сделай его ещё теплее. Чтобы его почувствовал даже камень, – прошептала я.

Не знаю, какой именно образ сработал – дождя или тепла, но что-то щёлкнуло. Его брови сдвинулись от усилия. Искри на крыльях вспыхнули ярче, набухли. Из точек они превратилась в сгусток, в пульсирующий шар мягкого, золотого сияния. Брат ахнул, семечко на его ладони дрогнуло. Потом треснуло с влажным, едва слышным звуком жизни. Из трещины робко пробился белый, слепой росток. Калион замер, зачарованно глядя на это маленькое чудо на своей ладони. Потом поднял на меня благоговейный взгляд.

– Я смог создать силу, – прошептал он.

– Нет, – поправила я, убирая руку. – Ты перестал ей мешать. Ты дал ей пространство. Запомни чувство – «я перестаю сдерживать силу».

Он смотрел на росток, а я смотрела на него. Под детской мягкостью проступила новая, твёрдая линия – осознание ответственности. Брат прикоснулся к тому, что может творить чудеса. Теперь ему предстояло научиться жить с ним. И направлять этот поток на всё, что он захочет защитить… или уничтожить.

Как-то вечером, после особенно изнурительной тренировки, когда Калион уже заснул, свернувшись калачиком на своём ложе, я подошла к Солнику, чистящему у огня один из новых клинков.

– Феечка в Земле Тишины, – спросила я, глядя на пламя. – Как она?

Солник не сразу ответил. Он провёл тряпицей по лезвию, снимая несуществующую пыль.

– Живёт, командующий. Сильна духом. Но… стала очень тихой. И глаза… в них постоянно вопрос, на который у нас нет ответа.

– Она спрашивала?

– Нет. Почти не говорила. Но видно, что скучает по… нему. И по вам.

По Дакару. По мне. По дому с садом, который теперь казался сказкой из другого мира. Груз вины и ответственности навалился с новой силой.

– Вы про какую феечку? – Вдруг раздался сонный голос из темноты.

Калион приподнялся на локте, протирая глаза. Я обернулась к нему, и неожиданно для самой себя на моих губах дрогнула по-настоящему тёплая улыбка.

– Однажды, – сказала я, подходя и поправляя на нём одеяло. – Обязательно познакомлю тебя с одним необычным и милым существом. Представляешь, она очень похожа на твою сестру. И умеет ждать. Это самая большая сила на свете.

Киллиан что-то пробормотал, уже засыпая, а я поймала на себе взгляд Солника. В его глазах было нечто большее, чем преданность. Было глубокое понимание нашей с ней неразрывной связи. Он коротко кивнул и вернулся к своему клинку. Мы понимали, что нужно было торопиться, чтобы эта встреча вообще стала возможной.

Пока мы ломали спины в подземном зале, в своей кузнице-крепости на старых доках трудился Гарлин. Прежде, чем ковать оружие, он проводил беседы с каждым из нас, приходящим к нему под покровом иллюзии Кальи. Он смотрел на руки, на осанку, заставлял сжать кулак, описать свой последний бой. И потом, дни спустя, вручал не просто клинок, а продолжение руки.

Для Солника он выковал тяжелую, прямую глефу с укороченным древком.

– Ты держишь строй, командир, – пробурчал старик. – Ты – стена. Это остриё, чтобы тыкать в щели их построений. А обух, чтобы ломать щиты и челюсти.

На гарде был вырезан знак – сломанное крыло в колючей проволоке.

Для Лирана, чья ярость искала выхода, он создал парную гарнитуру: длинный, слегка изогнутый боевой тесак для мощных рубящих ударов и короткий, толстый кинжал-пробивальник с трёхгранным клинком.

– Рубишь одним, а пока они закрываются – другим в пах или под мышку. Неблагородно, но зато навсегда.

Себе он, кажется, ничего нового не делал. Но я видела, как он с любовью полирует старый, испещрённый зазубринами, отточенный до бритвенной остроты, разделочный нож кузнеца. Лезвие длиной в две его ладони. Он тоже готовился к битве.

– Им броню не проймёшь, – сказал он, заметив мой взгляд. – Но перерезать горло или сухожилие под ней… в самый раз.

Для Киллиана задача была сложнее. Ворон не пользовался фейским оружием, да и вообще никаким. Гарлин три дня наблюдал за ним, за тем, как тот двигается, как использует крылья для защиты, не нападает сам, больше уворачивается, но если и был в ответ голыми кулаками, то в болевые точки, потому что хорошо знал анатомию. В итоге оружейник решил создать что-то среднее между когтями и кастетом, основываясь на предке-вороне. Это была пара стальных перчаток с длинными, слегка загнутыми лезвиями, выходящими с тыльной стороны костяшек. Они превращали каждый удар в раздирающую рану.

– Ты и так хищник, – сказал Гарлин, вручая их. – Я просто дал тебе стальные когти.

Для меня… Он долго молчал, когда я пришла. Смотрел на мои руки, на шрамы, на позу.

– Ты не похожа на обычного воина в строю, – вынес он наконец вердикт. – Ты точка приложения силы. Рычаг. Тебе нужно втыкать. Точно. В одно место.

Он ушёл в глубину кузницы и вернулся с чем-то, завёрнутым в кожу. Когда развернул, то я увидела… шило. Длинное, узкое, гранёное, из тёмной, воронёной стали, без гарды, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей ската. Оно весило совсем ничего, но когда я взяла его, то почувствовала странную, смертоносную гармонию. Оно будто тянулось к цели само.

– Ливьер сказал, у тебя есть его старый кинжал. Им можно и резать, и колоть, – сказал Гарлин. – Это – только колоть. Пробивать кольчугу между звеньев. Находить щель между пластинами. Входить под ребро. В основание черепа. Никакой мощи. Только точность и глубина. Как твой план.

Я покрутила шило в пальцах. Оно исчезало в ладони, будто его и не было. Идеальное орудие для удара из тени, как и кинжал Ливьера. Для «вскрытия ржавой петли». Я кивнула. Идеально.

– Как оно называется? – спросила я.

– У него нет имени, – пожал плечами старик. – Назови сама, когда первый раз им воспользуешься.

– Ты талантливый оружейник. У меня для тебя есть особый заказ. Не знаю насколько реальный, но попробуешь?

Он с интересом выслушал меня, после чего кивнул. Прекрасно.

Мы снова стояли в туманном зале с живыми щитами за спиной и новым, смертоносным железом в руках; один ворон со стальными когтями; одна девушка-полуэльф с кулоном иллюзий; старый командующий; юный принц и я – с холодным шилом в кулаке и бременем надежды на плечах, которое было тяжелее любых ветвистых крыльев.

Тренировки продолжались. Падения стали реже. Рывки – точнее. Мы учились скакать в трёхмерном пространстве, используя стены, своды, друг друга как точки отталкивания. Мы отрабатывали связки: Солник с глефой создавал помеху, Лиран с тесаком рубил с фланга, а я или Киллиан наносили точечный удар из-за их спин. Мы превращались из кучки выживших в странный, уродливый, но смертоносный отряд.

С каждым днём, с каждым удачным манёвром, с каждым звонким ударом нового клинка по тренировочным столбам, ледяная скорлупа безнадёжности вокруг нашего сердца давала новые трещины. Сквозь них пробивалось нечто опасное и необходимое. Вера. Вера в то, что наш удар, когда мы его нанесём, будет не просто жестом отчаяния, а прорывом к победе. Он разбудит эхо, которое снесёт стены этого прогнившего дворца. Дальше останется только спасти Элегорию от тьмы воронов.

ГЛАВА 5

Ознаменование, что время истекло, было шорохом эльфийского пергамента.

Мы охотились на всех, кто пытался связаться с дворцом. Наши «глаза» в лесу – опустошённые души, что откликнулись на мой призыв у Ущелья, сообщили о быстром, одиноком летуне, который шёл не с фронта Габриэлы, а с севера. Со стороны эльфов. Он нёс дипломатическое донесение в изящном, вощёном тубусе с печатью лунного серебра.

Его перехватили ещё в приграничных лесах. Призраки до чертиков его напугали. Вселились в шум ветра, в скрип ветвей, в отражения в лесных ручьях. К тому времени, как наши патрульные – пара гвардейцев Солника, дежуривших на окраине, нашли его, он был в полубезумном состоянии, бормотал о «глазах в листве» и «шёпоте смерти». Тубус был при нём. Под изысканными оборотами эльфийского языка, скрывалась простая и страшная правда: «Основные силы у границы. Ждём вашего сигнала для вступления».

Эльфы уже здесь. Они ждут лишь удобного момента, чтобы перейти от угрозы к вторжению. С одной стороны – жатва Габриэлы, с другой – холодная, расчётливая сталь эльфов. Тиски сжимались. У нас были, в лучшем случае, сутки.

День осуществления задумки настал сам собой. Наш план с конвоем был рискованным, но единственным способом проникнуть в самое логово. Мы знали график: раз в два дня группу особо важных пленников из городской тюрьмы переводили в дворцовые подземелья для «допроса». Это была наша лазейка. Мы ждали их в узком переулке за рынком, где высокие стены глухих амбаров заглушали звуки. Калья стояла наготове, кулон в её руке излучал, готовое к выбросу сияние. Когда двенадцать стражников в синих плащах Фаена, ведя вереницу измученных узников, свернули в переулок, она сделала едва заметное движение.

Иллюзия пришла не спереди, а сзади. Для конвоя в самом конце переулка, у выхода на оживлённую улицу, внезапно раздался оглушительный грохот – звук падающей каменной кладки, ломающихся телег, взрыва паники. Стражники инстинктивно обернулись, на секунду теряя бдительность. И этого было достаточно. Из теней по бокам переулка, из-за выступов стен, «вытекли» мы. Иллюзия Кальи обволокла нас, как вторую кожу. Для ошеломлённых стражников мы выглядели их же сослуживцами, с такими же синими плащами, знакомыми лицами. Магия кулона Кальи работала на пределе, создавая многослойный обман: для врагов – свои, для случайных свидетелей с крыш – просто служебная суета.

– Приказ из дворца! – рявкнула я, мой голос, изменённый магией, звучал как голос их командира. – На стены, все! Мятежники у Восточных ворот! Пленников – нам! Быстро!

Замешательство, паника из-за «взрыва» сзади, авторитетный окрик «начальства» – сработало. Ошеломлённые стражники, не успев толком сообразить, бросились бежать на звук мнимого хаоса, оставив пленников на наше попечение. Мы быстро и незаметно обезвредили двоих замыкающих, которые задержались.

Когда отряд отделился, я кивнула Кальи, та сняла на мгновение сняла с меня иллюзию.

– Тихо, – сказала я, срывая капюшон и давая увидеть своё лицо самым стойким из пленников. – Мы выбираемся отсюда.

В их глазах, впалых от голода и побоев, вспыхнула немая, сжатая, готовая к действию ярость. Мы перерезали верёвки, втолкнули в руки ошеломлённым оружие.

– Ждите здесь. Час, не больше. Потом – как знаете, – бросил Солник.

Приняв с помощью неослабевающей иллюзии Кальи обличье оригинальных стражников, двинулись дальше, ведя «особо опасных преступников», наших же бойцов под образами плененных, в самое сердце дворца. Каждый шаг по мостовой, каждый взгляд часового у ворот был испытанием на прочность, но план работал. Тяжёлые, окованные двери скрипели и открывались перед нами. Мы спускались в царство камня и сырости – дворцовую темницу.

Она встретила нас смрадом – смесью пота, крови, ржавчины и отчаяния, так напоминающих мне тюрьму в гнезде. Огни факелов коптили низкие своды, бросая на стены рваные тени. Здесь не было камер в привычном смысле. Были каменные строения с решётками, где люди сидели или лежали вповалку.

Замысли Фаена сыграли против него. Опасаясь бунта, он рассредоточил пленных сторонников Диона, перемешав старых воинов с гражданскими. Но он не учёл главного – железной дисциплины и условных сигналов, которые не стираются даже под маской. Мы, «стражники», начали выводить «преступников» из первой камеры, действуя грубо и поспешно, как и положено, но когда мимо одной из отдельных, укреплённых камер проходил Ливьер, он, якобы поправляя плащ, трижды коротко и резко стукнул костяшками пальцев по железной прутине решётки. Специфичный, сухой стук, как дробь дятла на мёртвом дереве.

Из темноты за решёткой, из кучи тряпья, поднялась седая, измождённая голова. Глаза, мутные от недоедания, на мгновение зажглись ледяной ясностью. Бывший капитан стены, Верин. Он не увидел знакомого лица, но услышал пароль. Старый стук, означавший в их подразделении: «Свой. Готовься».

– Понадобились, придурок? – прохрипел Верин, играя свою роль презирающего стража пленника. – Давно пора было вывести на свежий воздух… или в яму поглубже.

Ливьер глухо бросил через плечо, обращаясь ко мне, как к начальнику конвоя:

– Этого тоже, командир? В приказе не значился, но место в колонне есть.

Это был второй сигнал. «Готов к действию. Есть план».

– Тащи, коли место есть, – отозвалась я грубым, чужим голосом. – Всё равно тут мрут, как мухи.

Замок щёлкнул. Верин, шатаясь, вышел и влился в нашу колонну «пленников». Его глаза, бегло скользнув по фигурам в синих плащах. Он уловил знакомую стать Солника, особую манеру держать голову Ливьера, которую не скроешь никакой иллюзией. И увидел мой взгляд. Миг и жёсткое и безрадостное понимание мелькнуло в его глазах. Он тут же опустил голову, изображая сломленного старика.