Длань шторма

Илидор колебался всего мгновение. Слова звучали логично: внутренний конфликт, древняя магия друидов, угроза физической расправы. Охрана эльфов была сильна, но их было мало. Оказаться заложниками фейской резни не входило в планы. Эльфы были бы только рады, если они уничтожат друг друга, тогда захватить Элегорию будет проще простого.

– Мы ценим Вашу заботу, младший советник, – холодно ответил Илидор. – Покажите путь.

Покои в западном крыле действительно были роскошны: шёлковые обои, серебряные бра, вид на внутренний сад, но воздух в них был… глухим. Как в хрустальной вазе. Фейские мастера, под присмотром привезённых Фаеном магов из той же Лории, которые хороши знакомы с колдовством эльфов, возвели здесь тихую, невидимую стену – кокон из молчания. Сюда не просачивался шум города, здесь притуплялись магические вибрации внешнего мира. «Защита от паники и магического шума», как объяснил учтивый гвардеец, запиравший за ними дверь на массивный, тихо щёлкнувший засов. Илидор провёл рукой по стене, почувствовав лёгкое, знакомое покалывание эльфийского барьерного кристалла, встроенного в кладку. Они были изолированы. Но пока – как почётные заложники обстоятельств, а не пленники. Он отдал приказ своей охране отдыхать, сохраняя бдительность. Слухи о смерти короля были… интригующими. Герций теперь был единственной законной властью. Хрупкой властью. Это могло упростить задачу раздавить фей. Нужно было ждать.

Гонец, которого Мит отпустила, дополз до дворцовых ворот уже на рассвете. Его форма была в грязи и хвое, глаза пусты, как два выгоревших окна. Он бормотал одно и то же:

– Они в ветрах… мёртвые смотрят…

Его доставили к Фаену и Герцию в туго запертый кабинет. Герций, сидевший в кресле Диона, побледнел, увидев состояние воина. Фаен же был холодно спокоен. Он выслушал бессвязный лепет, не перебивая.

– Морок, – прошипел Герций, когда гонца увели, дрожащей рукой наливая себе вина. – Древнее колдовство! Она в союзе с самой тьмой или эти эльфы работают на две стороны? Я то думал, что подписав с ними альянс на поставку продовольствия из Элегории к ним, то заручусь поддержкой эльфов в законности моей власти, а эти уроды, оказывается, хотят всю нашу землю! Зачем они устроили весь этот спектакль с визитом? Что за чертовщина вообще происходит?!

– Чтобы узнать о внутреннем положении Элегории. Просчитать ходы, узнать, когда лучше напасть. И нет, – тихо проговорил Фаен, подходя к окну. На улицах догорали первые очаги беспорядков, наспех подавленные его гвардейцами. – Мит не использовала колдовство в привычном понимании. Ей удалось каким-то образом перенять способности воронов. И теперь решила бить по рассудку. Она хочет посеять панику, лишить нас слуха и глаз. Принцесса охотится на гонцов. – Младший советник повернулся к Герцию. Фаен всегда был проницателен. – Отныне все донесения идут только группами. Не меньше трёх. С магами-подавителями в составе, если есть. И мы будем охотиться не только на неё. – Он достал из кармана маленький, смятый клочок пергамента. Список. – Горничная из покоев Диона оказалась… разговорчивой под грубым допросом. Она дала имена тех, кто хранил верность королю, Ливьеру и его «старой гвардии». Они – уши и руки мятежницы в городе. Мы вырвем эту сеть с корнем.

В глазах Герция мелькнула жадность. Наконец-то ясная цель. Кровь, которую можно пролить без сложных раздумий.

– Сделай это, – кивнул он. – И приведи ко мне голову этой выродки.

Фаен почтительно склонил голову. Он желал только об одном… что упустил шанс добить её, когда была возможность

***

Мит

Тубус, отобранный у гонца, был тяжелым в моих из-за того, что в нём лежало. Ливьер, владевший грубым и прекрасным навыком вскрытия чужих печатей, развернул пергамент. Мы читали молча, при тусклом свете в глубине руин храма Зари.

Это был не просто рапорт. Это был перечень гарнизонов, превращенных в могилы. Вороны нападали волной, выискивали командиров, лучших лучников и вырезали их первыми, целенаправленно и жестоко, используя украденную магию фей и свою природную, хищную силу. Затем, под прикрытием этой хаотичной резни, специальные отряды в масках с усыпляющим порошком в руках, захватывали живых. Десятками. Их, как скот, увозили в Коракс. Вместе с отрезанными крыльями.

Сердце сковало. Я представила это. Конвейер смерти. Габриэла налаживала производство. Новая партия «сырья», новый отряд усиленных воронов. Её армия росла с пугающей скоростью.

– Времени нет, – хрипло сказала я. – Габриэла собирает урожай. Скоро его хватит, чтобы смести всю Элегорию.

Ливьер молча свернул пергамент. Его лицо казалось высеченным из того же камня, что и стены храма.

– Сейчас у нас есть призраки и страх народа. Мало.

– Мечи всё-таки нужны, – согласилась я.

Он кивнул, взвешивая последнюю гирьку на чаше весов судьбы.

– Есть… канал. Крайне опасный. Ямка у старой мельницы на реке Стов. Раз в трое суток, на рассвете, там появляется слепой рыбак. Он ловит не рыбу, а слухи и передаёт их тому, кто знает пароль. Он – последнее звено ко многим боевым товарищам, которые присягали в верности Диону вместе со мной. Да и этот старик хоть и не видит, но слух у него отменный. От него я и узнавал все новости, ещё когда ты только стала командующей.

– А я то думала, что это Солник тебе разбалтывал, – с кривой усмешкой сказала я.

– Если бы. Как стал твоим командиром, то из него и слова было не вытащить. Достойный воин. Верный. Как и все те, кто добровольно пошли за тобой в пекло. Они стали командирами как раз по этой причине – умеют различать истинное от ложного. Мне стыдно за тех, кто перешел на сторону предателей!

– У каждого должен быть выбор. Страх перед воронами сделал их такими. Страх делает из храбрецов трусов, а из трусов – палачей. Они просто выбрали того, кто казался сильнее сейчас. Я и раньше то была не в почете, а теперь… – Голос дрогнул, и я глубоко, с усилием вдохнула. – Может быть под твоей рукой такого бы не случилось. Ни один гвардеец не пострадал бы. Герций не занял бы дворец. Отец был бы жив…

После этих слова повисла давящая тишина. Над руинами, сквозь развал свода, было видно чистое, равнодушное небо. Я смотрела на него и чувствовала дикую зависть к его вечному, бесстрастному постоянству.

Ливьер долго смотрел на меня, а после с необычайной серьёзностью проговорил:

– Я не всемогущий. И командующим ты стала не по велению отца на троне. Ты выковала себя сама. Всегда боролась через осуждение, недоверие, косые взгляды, изнурительные тренировки, когда мышцы горели огнём, а душа – стыдом. Ты не сломалась. Не сдалась. Смогла подрезать мои крылья. Смогла стать лидером, за которым шли верные существ. Стала тем, кому Таэль отдал дар Голоса. И самое главное… —В его выцветших глазах, в морщинистой сети шрамов и прожилок, вспыхнул огонь, что всегда вдохновлял воинов. – После всего, через что прошла, после всей грязи, крови и предательства – ты не ожесточилась до конца. В тебе ещё теплится свет. Это и есть та сила, что держит небо, чтобы оно не рухнуло на нас всем своим свинцовым весом.

От этой грубой, непрошеной, но такой нужной правды, у меня в груди что-то надломилось. Слёз не было, они все выгорели, но на душе стало и тепло, и невыносимо тоскливо одновременно. Так сказал бы отец. Если бы успел.

– Мы пойдём на риск, – сказала я, прогнав болезненные чувства.

Риск был воздухом, которым я дышала с той секунды, как решила проникнуть к воронам.

Ливьер кивнул, я смотрела на этого старика и поймала себя на мысли, что никогда не видела его слабым. Даже сейчас, в руинах, с грузом прожитых лет и неясным исходом жизни, он держал спину так прямо, словно к ней был привязан невидимый стержень самой Элегории. Но я знала, что страхи живут в каждом. Просто он, в отличие от многих, умел делать так, чтобы они не управляли его рукой с мечом.

– Ливьер, – тихо позвала я, рассматривая холодное небо в проломе свода. – Где сейчас твой сын?

Вопрос повис в воздухе. Я боялась, что услышу очередную историю потери. Ливьер молчал достаточно долго, чтобы я пожалела о своём вопросе.

– Надеюсь, что далеко, – наконец ответил он, в его голосе проскользнула непривычная мягкость. – С женой и дочкой.

Ливьер смотрел куда-то в темноту храма, словно видел сквозь камни и расстояние.

– Как только запахло падалью сильнее обычного, я отправил их подальше. За северные пределы в земли ведьм. Там свои законы, своя правда, но там не стреляют в спину и не режут фей ради крыльев.

– Твой сын… он ведь не воин, да? – осторожно спросила я, вспоминая, что за все годы службы никогда не видела рядом с Ливьером наследника в доспехах.

Ливьер без тени горечи усмехнулся.

– Гончар. Лучший в округе. Делает такие кувшины, что в них вода остаётся холодной даже в самый зной. Я всю жизнь думал: за что судьба послала мне такого непутевого? Сын легендарного командующего – гончар. Миски вместо мечей. – Он покачал головой. – Я злился, стыдился. А сейчас… я молюсь всем богам, чтобы он так и не научился держать меч. Потому что, – голос его дрогнул, – когда они вернутся в Элегорию, я хочу, чтобы моя внучка жила спокойно. Чтобы она пила воду из отцовского кувшина и не знала, как пахнет гарь над сожжённой родиной.

Ливьер, прошедший сотни битв, воспитавший тысячи воинов, сейчас был также уязвим. Его цель была не только спаси Элегорию, но и обеспечить будущее внучки, которую отправил в неизвестность, лишь бы уберечь от того, что ждало нас здесь.

Мы ждали рассвет уже нового дня, затаившись в колючих объятиях камышей у полуразрушенной мельницы. Её скелет, почерневший от времени и влаги, уродливо выпирал из воды, как кости древнего чудовища. Запах стоял тяжёлый: сладковатая вонь тины, гнилое дерево, сырость и полное, беспросветное запустение. Я смотрела, как первые, робкие лучи солнца пробивают серую пелену тумана и начинают освещать неподвижную, тёмную воду. Чувства голода, холода и усталости перекрыли другие чувства.

Всё это время я ловила себя на том, что вглядываюсь внутрь себя, вспоминая его лицо. Его кривуя улыбку; рубиновые глаза, в которых плавилась вся боль этого мира и какая-то своя упрямая решимость.

Ливьер, сидевший рядом,, словно уловил поток моих мыслей. Не поворачивая головы, сухо, без эмоций бросил в тишину:

– Жалеешь, что оставили там ворона? Его знания о противнике сейчас дороже дюжины воинов.

Гнев вспыхнул во мгновение ока – яркий, жгучий, как выплеск моей прежней магии.

– Он не был «оставлен»! – прошипела я, оборачиваясь к нему. – Он сделал выбор! Он толкнул меня в этот чёртов портал! Он… – голос сорвался. Я закусила губу, заставила себя выдохнуть. – Он знал, что делает.

Ливьер лишь хмыкнул, продолжая неотрывно смотреть на реку. Спор был исчерпан. Его слова сделали своё дело. Семя было брошено. Оно проросло позже, когда Ливьер бесшумно поднялся и растворился в сером полумраке, чтобы проверить территорию. Оставив меня наедине с хаосом в душе и леденящим холодом сырого камня под спиной.

Если бы Дакар выжил…

Мысль прокралась тихой, крадущейся тенью, почти предательской по своей сладости. Он знал Габриэлу, все её слабости, страхи, тупую, фанатичную логику. Он понимал, как мыслят вороны – эту странную, невыносимую смесь отчаяния, ожесточения и чёрной одержимости. Он… видел то, что скрыто: призраков в камнях, потаённые ходы в самой ткани реальности. И он был умен. Не просто хитер и изворотлив, а по-настоящему умен. Он всегда видел связи, узлы, причины и следствия там, где другие видели лишь вихрь событий.

А ещё, в самые безнадёжные моменты, отпускал какую-нибудь идиотскую реплику, от которой у меня на миг в груди вспыхивала искорка… облегчения. Странно, но он умел меня успокоить. Напомнить, что не всё в мире вокруг мрак и страдание. Есть смех, желания, простые вещи, которые прекрасны. Я не знала, что на самом деле творится в его голове, но почему-то чем дольше находилась рядом с ним, тем больше забывала своё обещания отомстить ему. Считается ли это предательством себя?

Вспомнила тепло его тела в тесной хижине друидов, когда он просто делил со мной пространство, отгораживая своим молчаливым присутствием от холода и набегающих кошмаров. Никогда не переходил черту. Стал стеной, за которой я могла спрятаться. И вместе с тем в каждом его взгляде, жестах была такая странная нежность, которую я, по всем законам разума, не должна была чувствовать, но… всё равно чувствовала. Всей своей израненной сутью.

Я скучала.

Признание этого ударило ножом в сердце. Я скучала по тому невыносимому, странному и единственному существу во всём мироздании, которое понимало истинную, невысказанную цену моей боли. Потому что само заплатило за неё сполна – своей кровью, крыльями и душой. Это была слабость. Самая опасная, самая смертоносная слабость. Надежда – чистый яд для того, кто должен вести других на смерть. И это чувство было самым неправильным, самым невозможным из всего, что я когда-либо испытывала.

Я выдохнула это маленькое, предательское облачко тоски в утренний туман и сжала кулаки до хруста. Не позволю этому отравить меня. Должна не позволить. Если ещё не поздно.

На воде, точно из самой толщи серого тумана, проступила чёрная точка. Лодка. В ней, сгорбившись, сидел седой старик с лицом, изборождённым морщинами. Его пустые глазницы были обращены в никуда, а в твёрдых и узловатых он руках держал удочку. За его согнутой спиной беспомощно волочились два маленьких, дряхлых, на вид совершенно бесполезных крылышка.

Время для слабостей, тоски и предательских мыслей кончилось.

Туман над рекой Стов был живым существом. Он лизал сырые камни развалин, заползал в рукава, лепил к лицу холодные, слепые ладони. В этой слепоте каждый звук обретал плоть и объем. Скрип уключины. Тихий плеск воды, рассекаемой форштевнем. Ритмичное, тяжелое дыхание старика, втягивающего в себя утреннюю сырость. Слепой рыбак выплывал из самой ткани забвения.

Я не шевельнулась, вжимаясь спиной в шершавый, обмерзлый камень стены мельницы. Ливьер, превратившийся в статую из тени и напряжения, стоял в трех шагах, его рука лежала на рукояти короткого меча. Ритуал был прост и смертельно опасен. Пароль или клинок. Доверие или петля, которая затягивалась на горле всего королевства.

Лодка мягко ткнулась в топкий берег прямо перед нами. Старик воткнул шест в ил, повернул к нам лицо с кожей, похожей на засохшую кору, и пустыми, запавшими глазницами, в которых, казалось, застыла вся немота этого места.

– Рассвет холоден, а вода спит, – сказал Ливьер низким и ровным голосом без узнаваемых интонаций.

Слепец медленно кивнул.

– Спят и рыбы. Но черви в иле – бодрствуют. Ждут крючка.

Пароль, смысл которого знали лишь те, кому доверяла тень прошлого. Ливьер сделал шаг вперед, я последовала, все еще оставаясь в тени.

– Мне нужны слухи не о рыбе, – сказал Ливьер, опускаясь на корточки, чтобы быть на уровне сидящего в лодке старика. – Мне нужны имена тех, кто еще верен клятве Диону.

Глазницы слепца сфокусировались на чем-то за спиной Ливьера. На мне.

– Я слышал… странный гул в корнях земли, – проскрипел он. – Вижу сейчас огонь. И знамя, сшитое из крови.

По телу пробежали мурашки. Он видел суть тем, что осталось от его крыльев – жалкими, атрофированными лоскутами за спиной. А может быть чувствовал эхо призраков из ущелья, которое теперь висело на мне невидимым, леденящим плащом.

– Знамя нужно нести, – тихо сказала я, выходя из тени. – Для этого нужны руки.

Он повернул голову ко мне. Его «взгляд» скользнул по моему лицу, на его высохших губах дрогнула гримаса то ли ужаса, то ли почтения.

– Руки… – повторил он. – Руки ломают. Или их ломают. Нитки старой верности рвутся одна за другой. Крылья… крылья отрезают на границе, а здесь, в столице, тихо сажают в темницы тех, кто помнит свет прежнего короля.

Сердце упало, превратившись в ледышку. Худшие из наших опасений становились правдой.

– Говори яснее, – потребовал Ливьер стальным тоном. – Кого взяли под стражу?

Слепец перебрал узловатыми пальцами, считывая невидимые узлы.

– Кузнеца Хагара с Подгорной. Его молот ковал доспехи ещё для твоего первого отряда, Ливьер. Взяли вчера на закате, при всех. Кинули обвинение, что он хранил свитки со старыми уставами, «сеял крамолу». Бред, конечно. Все знали за что. Оружейница Лора с Арсенала Крыла. Её дочь… – он сделал паузу, и в тишине повисло несказанное, – её дочь прибирала в покоях короля. Фея сгинула три дня назад. А сегодня пришли за матерью. Стражника Элвина, что стоял на восточных воротах. Он пропустил… кого-то. Кого – не знаю. Но его сняли с поста, волокли в подвалы королевской темницы. Ещё дышит, но он уже не стражник, а урок для остальных.

Имена падали один за другим. Каждое – гвоздь в крышку гроба наших надежд на быстрый сбор армии. Фаен вычищал ряды с дотошностью опытного мясника, знающего, где резать, чтобы тушка не дернулась. Вырубал не просто сторонников, а саму память, умение, живые нити, что связывали нас.

– Все, с кем ты сносился? – хрипело у меня в горле. – Все перехвачены?

Слепец покачал головой, в этом движении была бесконечная, усталая скорбь.

– Не все, но оставшиеся… они как лисы в затопленной норе. Чуют псов. Не высунутся. Ждут знака. Но какого? Знамени нет. Приказа нет. Только… гул в костях.

Он снова «посмотрел» на меня. На этот раз в его слепоте читался вопрос: «и что ты им предложишь, знамя из крови? Славную гибель?»

Я сглотнула ком горькой правды. Войска не было. Были разрозненные, перепуганные осколки. А песок в часах сыпался с бешанной скоростью.

– Есть ли те, кого не тронули? – спросил Ливьер, переходя к сути. – Кто мог бы стать новым узлом?

Слепец задумался. Туман полз по его плечам, цеплялся за седые пряди волос.

– Есть… один. Старая лиса, и у него своя нора. Он давно отошел от дел двора. Но его руки помнят вес любого клинка, а глаза… видят слабину в кольчуге лучше других.

– Имя, – потребовала я.

– Гарлин. – Старик произнес имя с благоговением. – Ему дали прозвище Ржавый Ястреб. Он был оружейным мастером при дворе ещё со времен отца Диона. Ушел, когда к власти начал подбираться Герций со своей ватагой последователей. Брякнул тогда, что не будет точить клювы падальщикам. Держится на самой окраине, в старых доках, где чинили речные баржи. Полагает, что его все забыли. Может, так и есть.

Гарлин. Ржавый Ястреб. Последняя надежда на того, кто мог бы сковать разрозненные осколки в нечто целое. Старый, осторожный и, наверняка, с душой, закаленной в цинизме, как сталь в ледяной воде.

– Он встанет под знамя? – спросила я, уже зная ответ.

Слепец хрипло рассмеялся, звук был похож на скрип несмазанной лебедки.

– Встанет? Дикое дитя шторма… Он встанет только перед тем, кто принесет ему веский довод. Суть, перспектива победы. И стальной, негнущийся хребет. Учует в тебе тростинку, вышвырнет вон. Почует стержень… может, прислушается.

Суть. Перспектива. Интересно, а ярость и призраки сойдут?

– Что ещё? – Ливьер не отпускал. – Что происходит во дворце?

– Дворец теперь гнездо двух пород хищников. Одни в золоте и бархате на троне. Другие… в шелках и спеси в западном крыле. Эльфов-советников туда перевели. Для «защиты». – Он выплюнул последнее слово. – Но стены там толстые, а воздух… глухой, как в склепе.

Эльфы отделены от мира. Замечательно.

– Кто стережет? – спросил Ливьер, его ум, как и мой, уже начал очерчивать эту мысль, как позицию для будущей атаки.

–Отборные, самые приближенные к Фаену и Герцию гвардейцы, но… – слепец наклонился вперед, и его шепот стал едва слышным, будто он боялся, что туман донесет его до чужих ушей. – Ропот идет. Ропот у колодцев, в караулках. Их родичей, друзей… посылают на границу. Прямо под клювы воронам. А они, элита, стерегут пыльные покои чужеземцев, пока их кровных режут. Фаен бережет шкуру свою и своих прихвостней, а их близких списывает, как старые стрелы. Такая скрепа для верности – гнилая.

Трещина. Недовольство в рядах лучших фей-воинов Фаена. Они видят, куда дует ветер. Понимают, что их ценят ровно настолько, насколько могут израсходовать. Это была точка, куда можно было надавить. Рычаг, который могло сорвать с глухим треском. Я посмотрела на Ливьера, тот кивнул. В его глазах горел тот же прицельный огонь. Мы поняли друг друга без слов.

Слепец, уловив сдвиг в воздухе, протянул из лодки маленький, засаленный сверток.

– От Ржавого Ястреба, – сказал он. – Он знал, что придут. Когда-нибудь. Просил передать, брякнул: «даже ржавый ястреб чует бурю за день до неё».

Я взяла сверток. Он был тяжелее, чем выглядел. Развернув грубую холстину, я увидела старый, до зеркального блеска отшлифованный боёк для клеймения. На его торце была вырезана простая, четкая метка: сломанное крыло, обвитое колючей проволокой. Знак. Суть для нашего бесформенного гнева.

– Он что, предлагает нам начать клеймить уродов? – усмехнулся Ливьер, но в усмешке не было веселья.

– Он предлагает стать собой, – тихо ответила я, сжимая холодный металл в ладони.

Сломанное крыло – мы, искалеченные, преданные. Колючая проволока – наша ярость, непокорность, готовность рвать и цепляться. Чтобы те, кто выползет из подвалов, знали, за что встают.

Старик медленно оттолкнул лодку от берега шестом.

– Я всё отдал. Больше здесь меня не будет. Река Стов стала слишком… звенящей. В её водах теперь отражаются не только облака.

Он отплыл, растворившись в белой хмари так же бесшумно, как и появился. Оставив нас с холодным бойком в руках, списком потерь в сердце и единственной, зыбкой нитью надежды, тянувшейся к старым докам и к оскорбленной гордости в глазах отборных стражников.

Ливьер выдохнул.

– Гарлина отыскать – полбеды. Уломать его – битва сама по себе. А щель в их рядах нужно прощупать.

Я спрятала боёк за пазуху, к тубусу с вестями с границы. Два железных довода против целого королевства перевертышей.

– Тогда начнём с битвы, – сказала я, поворачиваясь спиной к реке и туману – за одного старого, ржавого ястреба. Потом посмотрим, сможем ли мы превратить щель в пролом.

Мы двинулись вглубь леса, оставляя за спиной шепот реки и тяжёлое знание: шторм, который мы собирали, пока состоял из одного старого, отчаявшегося оружейника в утлой лодке. И от того, сумеем ли мы зажечь в нём искру, зависело, останемся ли призраками в тумане или станем стальным хребтом. Сейчас мне нужна Калья, а ещё… я безумно соскучилась по брату.

ГЛАВА 3

Тьма отступала не спешно, как отливает боль от глубочайшей раны, сначала острыми, яркими всполохами, потом тупой, всеобъемлющей тяжестью. Калья пришла в себя от жгучего запаха дыма, въевшегося в дерево. Он висел в воздухе густой плёнкой, смешиваясь с ароматом сырого камня и сухих трав, разложенных где-то в углу для спасения от моли.

Первым делом она почувствовала не физическую боль, хотя всё тело ныло, словно её протащили по булыжникам. Это была боль внутренняя, знакомая, в месте, где раньше был тёплый узелок чувств, завязанный на Лили. Теперь там зияла холодная и бездонная пустота. Смерть сестры была фактом, вбитым в сознание словами Мит. Но сейчас, в тишине пробуждения, этот факт обрёл свой истинный, чудовищный вес. Лили не было. Никогда больше не будет её смеха, запаха её волос, её панической хватки за руку в темноте. Всё, что осталось – это тихий, леденящий ветер, гуляющий по опустевшей комнате души.

Калья лежала на грубой шерстяной подстилке, укрытая тонким, постиранным до серости одеялом. Свет просачивался откуда-то сверху, судя по всему, из узкой решётки. Подвал. Или очень глубокая кладовая. Она медленно приподнялась на локте, и мир закачался. Голова гудела странным гулом – эхом того Голоса. Он пробился к ней даже сквозь беспамятство, оставив в ушах смыслы, выжженные клеймом. Каждое слово упало в пустоту внутри, словно раскалённый уголёк, шипя и не находя сырости, чтобы погаснуть.

В противоположном углу помещения, на подобной же подстилке, лежал Киллиан. Его красные глаза, обычно прищуренные в иронии или усталости, сейчас были широко открыты и пристально смотрели в чёрное пятно потолка. В них горел гнев. Он лежал неподвижно, каждый мускул на его обнаженных до пояса руках был напряжён. Крылья были слегка раскинуты, перья взъерошены, словно ворон только что приземлился после стремительного, яростного полёта. Ворон дышал ровно, но с каким-то свистящим звуком, будто воздух обжигал ему лёгкие.

Киллиан услышал её движение. Его голова повернулась с такой резкостью, что хрустнула шея. Взгляд, полный ледяной ярости, упал на неё.

– Наконец-то очнулась, – произнёс он низким, хриплым голосом. – Прекрасный способ у фей выразить благодарность. Оглушить и кинуть в вонючую нору.

Гнев Киллиана был глубоким, опасным.