Железный рассвет

Сердце Марцина екнуло, но теперь уже не только от предвкушения. Он кивнул, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно.

– Передайте пану Ежиму, что «Летающие Серпы» выполнят приказ!

Он развернул Буцефала к своей хоругви. Лица его товарищей были теперь серьезны. Игра кончилась.

– Слышали? Наш черед! – крикнул Марцин, выхватывая саблю и поднимая ее над головой. Лезвие блеснуло в косых лучах поднимающегося солнца. – За Шляхию! За Золотую Вольность!

– За Шляхию! – подхватили десятки глоток, но в этом кличе уже не было прежней беззаботности.

Он опустил клинок, указывая им на восток, в сторону, откуда пришли беженцы. В сторону, где туман уже почти рассеялся, открывая мрачные, поросшие лесом холмы.

Марцин обернулся к своим. Яцек, самый молодой, побледнел так, что веснушки стали похожи на бурые пятна. Вацек, наоборот, раскраснелся и нервно поглаживал рукоять сабли. А Януш, начитанный Януш, вдруг тихо сказал: «Интересно, какие баллады сложат о нас, если мы не вернёмся?»

Хоругвь тронулась с места. Сначала шагом, потом рысью. Шелест стальных крыльев сливался со звоном стремян и тяжелым дыханием коней. Марцин Заремба ехал впереди, его спина была прямой, а рука крепко сжимала эфес сабли. Он все еще был рыцарем из баллады. Но теперь он ехал навстречу не приключению, а суровой правде. И он еще не знал, что первое же ее прикосновение опалит его душу, оставив шрам куда более глубокий, чем любая рана от орского ятагана.

Глава 6: Речь перед Радой

Степан Гроза

Столица Гетманства, Чигирин, не была похожа ни на один город Этерии. Она не пыталась противостоять степи – она была ее продолжением, ее бунтующим, вольным сердцем. Деревянные, почерневшие от времени и дождей хаты-мазанки теснились вдоль мощёных, пыльных улиц, то взбегая на пригорки, то сбегая к широкой, ленивой ленте Днепра. Воздух здесь был другим – густым, терпким, пропитанным запахом дыма, дегтя, жареной рыбы, конского пота и чего-то еще, неуловимого, но важного: запахом безграничной воли.

В центре этого хаотического муравейника, на площади Вольной Рады, кипела настоящая буря. Сотни казаков – от седых, испещренных шрамами атаманов до молодых, горячих «джур» – столпились вокруг большого дуба, у подножия которого на бочке из-под горилки стоял Степан «Батько» Гроза. Он был похож на призрак, явившийся из мира мертвых, чтобы предупредить живых. Его одежда висела клочьями, открывая старые и новые раны, лицо было исчерчено сажей и усталостью, но глаза горели, как два угля, выхваченных из погребального костра его куреня.

– …И я говорю вам, братья-казаки! – его хриплый, сорванный голос резал гул толпы, как тупой нож. – Это не война! Это – жатва! Жатва, где мы – скошенная пшеница! Они не воины – они жнецы! Пришли не сражаться, а – убирать!

Он выдержал паузу, его грудь тяжело вздымалась. Он видел перед собой море лиц – одни смотрели на него с ужасом и верой, другие – со скепсисом и злостью, а иные – с пустым безразличием уставших от жизни стариков.

– Я шел сюда по земле, что уже стала ихней! По пепелищам, где еще вчера кипела жизнь! Они не берут пленных! Не грабят для наживы! Они… очищают! Словно болезнь срезают! Их барабаны… – он затряс головой, будто пытаясь выгнать из ушей навязчивый звук, – Вы не слышали этот звук. Это не бой. Это… мелодия смерти. Размеренная. Спокойная. Она не дает тебе уснуть. Она въедается в мозг. И под неё они режут наших детей!

– Батько Гроза устал! Раны и горе говорят его устами! – раздался громкий, уверенный голос из толпы. Это поднялся атаман Игнат «Белый Чуб» – один из самых уважаемых и богатых старшин. Он был тучен, его лицо лоснилось от благополучия, а дорогой жупан из шумерского шелка резко контрастировал с лохмотьями Степана. – Он видит смерть там, где есть лишь очередной наскок! Орки всегда приходили и всегда уходили! Мы пережили и не такое!

– Не такие не приходили! – закричал Степан, и в его голосе зазвенела такая отчаянная правда, что даже сторонники Игната на мгновение притихли. – Раньше они были волками – голодными, жадными! Их можно было отогнать огнем и сталью! Теперь они – мороз, что сковывает землю! Молот, что дробит камень! Их не остановить горстью удальцов! Нужна вся вольница! Вся!

– Вся вольница, чтобы лечь костьми в чистом поле? – парировал Игнат, обращаясь уже к толпе. – Он зовет нас броситься на стальные зубья их строя! А кто тогда будет защищать наши хутора? Наших жен и детей? Кто будет пахать землю, и ловить рыбу? Если мы все погибнем в одной геройской атаке то, что останется от Гетманства? Память да песни?

В толпе поднялся одобрительный гул. Логика Игната была простой, понятной и удобной. Она не требовала немедленного риска.

– Пока мы здесь спорим, они уже маршируют по нашей земле! – пытался перекричать их Степан. – Они не будут ждать, пока вы вспашете поле и соберете урожай! Они придут и сожгут его вместе с вами на корню!

– А может, и не придут! – крикнул кто-то. – Может, их главная цель – Шляхия! Пусть шляхтичи сначала свою кровь прольют! А мы посмотрим!

– Да! – подхватили другие. – Пан Ежим Любомирский всегда смотрел на нас свысока! Пусть теперь сам отвечает за свой «Щит Цивилизации»!

Степан смотрел на это море лиц и видел, как его предупреждение тонет в болоте старых обид, страха и мелких расчетов. Его сердце сжималось от бессильной ярости. Он прошел через ад, чтобы донести до них правду, а они превратили ее в повод для очередной склоки.

В этот момент вперед выступил молодой атаман, Тарас «Огонь», его лицо пылало гневом.

– Атаман Игнат говорит о хозяйстве! О детях! А я спрошу: какое хозяйство будет у того, кто предал брата? Каких детей вырастит трус, что спрятался за спины других? Степан Гроза принес нам не слухи – он принес правду на своей шкуре! И если мы ее не услышим, то мы не казаки, а стадо баранов, которых ведут на бойню! Мой курень выступает! Кто со мной?

Его поддержала горстка самых отчаянных. Но большинство, особенно старшие и более состоятельные куренные атаманы, оставались на стороне Игната. Рада качалась, как маятник, склоняясь то к одной, то к другой стороне, но не в силах прийти к единству.

Степан обвел взглядом площадь и вдруг с ужасающей ясностью осознал: они его не слышат. Для них он уже мертв, а чему мертвые могут научить живых. Он с силой стукнул своим карабелом о дубовую бочку. Звон стали на мгновение заглушил гам.

– Хватит!

Все замолкли, уставившись на него. Он медленно, с трудом спустился с бочки. Его движение было полно такой безысходной усталости, что даже его противники не решились ничего сказать.

– Я слышу вас, – его голос стал тихим, но от этого еще более страшным. – Слышу ваши страхи. Ваши обиды. Ваши расчеты. Вы думаете, как пережить бурю. А я… я видел саму бурю. И я знаю – пережить ее, спрятавшись в нору, не получится. Она сметет и нору, и тех, кто в ней.

Он вытащил из-за пазухи свой кисет и развязал его. Затем, медленно, с горьким торжеством, он перевернул его над ладонью. На его мозолистую, исцарапанную руку легла горсть серого, мелкого пепла.

– Я принес это с собой. С пепелища моего куреня. С могилы моих друзей, жены, детей… – его голос дрогнул, но он заставил себя продолжать. – Это – все, что они оставляют после себя. Не добычу. Не славу. Пепе

Он дунул на ладонь. Пепел серой вуалью поднялся в воздух и медленно осел на лица и одежду ближайших казаков.

– Вот что ждет каждого из вас. Каждый ваш дом. Каждую вашу память. Если мы не встанем сейчас. Всем миром.

Серая пыль полетела в толпу. Несколько казаков закашлялись, отмахиваясь. Один, молодой, с ужасом уставился на свою руку, покрытую серым налётом. Другой, старый, медленно перекрестился.

На площади воцарилась гробовая тишина. Даже Игнат «Белый Чуб» не нашел, что сказать. Все смотрели на серые пятна пепла на своих руках и кафтанах.

Но момент истины прошел. Страх перед сиюминутной опасностью оказался сильнее страха перед апокалипсисом.

– Решение Рады, – объявил Игнат, стараясь говорить твердо, но избегая взгляда Степана, – выждать. Укрепить оборону вокруг Чигирина. Отправить дополнительные разъезды. И… наблюдать.

Степан пошёл прочь, и толпа расступалась перед ним, как вода перед камнем. Но никто не окликнул его. Никто не шагнул следом. Только Тарас «Огонь» с горсткой таких же молодых, отчаянных, догнал его уже у края площади. Остальные остались стоять, и в их молчании было страшнее, чем в любом крике.

– Степан! – догнал его Тарас. – Мы с тобой! Наш курень готов!

Степан остановился и посмотрел на них. В их глазах горел огонь, который он так жаждал увидеть у всех. Но этого было мало. Капля в море.

– Хорошо, – просто сказал он. – Тогда поедем. Туда, где наша честь и наш долг. А они… – он кивком указал на расходящуюся с Рады толпу, – пусть остаются со своей осторожностью. Узнаем, что окажется прочнее – их расчет или орская сталь.

Он не был пророком. Он был солдатом. И если ему не дали армии, он пойдет воевать один. Или умрет, пытаясь. Другого выбора для него не существовало.

Глава 7: Шепот из Бездны

Элира Кенейская

Великий город Вейсзауль был не просто столицей Кильтовского королевства. Он был памятником самому себе, гимном человеческому разуму, вознесшим к небу шпили своих библиотек, астрономических башен и дворцов из белого камня. Воздух здесь пах не дымом и потом, как в Белокамени, а чернилами, позолотой и изысканными духами, которые придворные дамы использовали, чтобы заглушить запах улиц. Для Элиры Кенейской, дочери Золомара, это место было одновременно и пленом, и убежищем.

Ее апартаменты в квартале для иностранных дипломатов были роскошны, но холодны. Каменные стены, гладкие и бездушные, гобелены с изображениями чужих ей богов и героев. Даже камин, сложенный из резного мрамора, давал больше света, чем тепла. Элира стояла у окна, глядя на ночной город. Ее пальцы с тонкими, почти стеклянными ногтями бессознательно постукивали по подоконнику. Кожа на ее руках, цвета темного опала, была испещрена тончайшими узорами, похожими на трещинки на потрескавшейся от жара глине. В такт ее беспокойному сердцу они слабо светились изнутри тусклым багровым светом, словно далекое отражение огненного сердца вулкана, под которым родился ее народ.

Она была здесь заложницей и посланницей одновременно. Дипломатической гарантией того, что кенериты, «Дети Пепла», не поведут свои легионы через пески на запад. Но сейчас ее миссия была иной. Она была чужаком, глазами извне, и видела то, чего слепые в своем высокомерии кильтовцы видеть не желали.

Днем она присутствовала на сеансе Верховного Мага Кильта, Аргиуса фон Лихтенау. Это должно было быть демонстрацией силы и просвещенности королевства. В зале, полном придворных, старый маг, облаченный в парчу, пытался призвать элементаля воды – безобидного духа родника, дабы оросить засыхающие в саду Гебы розы.

Элира чувствовала что-то неладное с самого начала. Магическая ткань мира здесь, в Вейсзауле, всегда была натянутой и тонкой, лишенной живительной мощи земных пластов или огненной ярости вулканов. Но в тот момент она почувствовала не просто истощение. Она почувствовала… гниль.

Когда Аргиус начал читать заклинание, Элира почувствовала это первой – лёгкий холодок, пробежавший по спине, хотя в зале было тепло. Ей показалось, что в комнате стало на пару тонов темнее, хотя ни одна свеча не погасла. Свет просто перестал доставать до углов. А потом Аргиус начал читать заклинание, и… ничего не произошло. Вода не появилась. Розы остались сухими. Аргиус побледнел и схватился за сердце. – Истощение, – прошептал кто-то. Но Элира знала: это не истощение. Это… сопротивление. Как будто кто-то перекрыл канал.

Магический поток ударил в потолок, осыпая придворных едкой слизью. Поднялась паника. Аргиус, бледный как смерть, рухнул, из его носа и ушей текла кровь. А Элира, стоя в стороне, видела то, что не видели другие – на мгновение в центре искаженного магического круга возник призрачный, многоугольный глаз, состоящий из чистой тьмы. Он посмотрел прямо на нее, и в ее разуме прозвучал беззвучный шепот. Это был не звук, а мысль, чужая, скользкая, протиснувшаяся в сознание помимо воли. Всего одно слово, на языке, забытом еще до восхождения Архонтов.

Малакор…

Вечером она попыталась говорить. Сначала с придворным советником, потом с главой городской стражи. Она говорила осторожно, намеками, о «нестабильности магических потоков», о «древних угрозах», о том, что война с орками может быть не единственной бедой.

Советник, человек с усталым лицом и пустым взглядом, вежливо ее выслушал.

– Дорогая леди Кенейская, – сказал он, отхлебывая вино. – Наш Верховный Маг – старик. Он переутомился. С каждым бывает. А ваши… красочные описания подводных ужасов и теней из Бездны, будьте уверены, мы примем к сведению. Но сейчас королевство готовится к войне. Реальной войне. С армиями и пушками. Давайте сначала разберемся с угрозами из плоти и крови, а там, глядишь, и до ваших призраков доберемся.

Ее вежливо выпроводили. Стража и вовсе приняла ее за истеричную женщину, напуганную странным зрелищем.

Теперь, глядя на огни Вейсзауля, Элира понимала всю глубину их слепоты. Они, как и все люди Севера, были зациклены на своих междоусобных склоках, на коронах и границах. Они не видели, что сама реальность вокруг них начинает трещать по швам.

Она отошла от окна к своему дорожному сундуку, вырезанному из черного вулканического стекла. Открыв потайное отделение, она достала шкатулку из обсидиана. Внутри, на черном бархате, лежало несколько засохших, обугленных листьев с Родины и маленький камень, похожий на кусок застывшей лавы. Но это была не лава. Это был Осколок Сердца – частица магического ядра ее родного вулкана, последнее, что связывало ее с домом.

Она сжала камень в ладони. Тепло, слабое, но знакомое, потекла в ее руку. И вместе с теплом пришли образы. Не видения, а ощущения. Она почувствовала страх лесного зверя, забившегося в нору, чующего незваного гостя. Она почувствовала, как по древним рунам на Великих Скалах поползла чужая, извращенная магия.

Малакор не просто возвращался. Его дыхание уже касалось мира. Оно отравляло все, к чему прикасалось: магию, природу, даже древние проклятия. И пока короли, и гетманы спорили о землях, фундамент их мира медленно, но верно превращался в труху.

Она не могла оставаться здесь. Ее долг – предупредить. Но кого? Кильтовский двор ее не слушал. Белокамень погружена в свои догмы. Шляхия и Гетманство сражаются за выживание.

Ее взгляд упал на карту, лежавшую на столе. Ее путь лежал на восток. Туда, где кипела война. Туда, где собирались огромные армии, где кровь и страх создавали мощнейший энергетический всплеск, который мог привлечь слуг Падшего Архонта, как падаль привлекает стервятников. Туда, где, быть может, нашлись бы те, кто уже столкнулся с ужасом лицом к лицу и был готов услышать правду.

Она спрятала Осколок Сердца. Ее решение было принято. Элира покинет этот прекрасный, глупый, обреченный город и отправится навстречу буре. Она должна была найти союзников в этой тихой войне, пока тишина не сменилась всепоглощающим ликом Бездны.

Глава 8: Зов Волн

Йормунд Каменная Борода

Соль въелась в кожу так давно, что Йормунд уже не чувствовал её вкуса – только вечное присутствие, как дыхание старого друга. Берега Кильтовского королевства с высоты птичьего полета, должно быть, напоминали изумрудную оправу, обрамляющую холодное серебро моря. Но для Йормунда Каменной Бороды, стоявшего на носу своего драккара «Морской Волк», это зрелище не было предметом для восхищения. Это была мишень. Чёткая, открытая и уязвимая.

Его корабль – длинный, хищный, выкрашенный в цвет воронова крыла – скользил по воде в кильватере десятка таких же судов. Целая флотилия клана Камнеров растянулась по серой глади залива, словно стая голодных акул, почуявших кровь. Туман стелился низко, пряча их от береговых дозорных, и Йормунд мысленно поблагодарил Повелителя Штормов за эту милость.

Йормунд был гномом старой закалки – той самой, что ковалась не в жарких кузнях под горами, а в ледяной воде и штормовых ветрах. Лицо его, пересечённое старым шрамом, было похоже на береговую скалу, о которую разбилось не одно вражеское судно. Шрам этот он получил тридцать зим назад, в первой своей настоящей сече, и с тех пор ни одна рана не смела тронуть его лицо – словно сама Бездна Морей поставила на нём свою метку. В мокрой, свалявшейся бороде запутались рыбья чешуя, капли смолы и мелкие ракушки – Йормунд никогда не чистил её перед боем, считая, что удача любит тех, кто носит море на себе.

В руках он сжимал не румпель – рулевым правил его старый друг Торвальд, – а тяжелый боевой топор. Рукоять, обмотанная полосками тюленьей кожи, была источена пальцами до идеальной формы, словно стала продолжением его руки. Лезвие он наточил прошлой ночью, глядя на звёзды и слушая, как скребёт по металлу камень.

Ветер хлестал солёными брызгами. Носовая фигура «Морского Волка» – оскаленная пасть морского зверя, наполовину волка, наполовину дракона – жадно вглядывалась в горизонт, где уже угадывалась полоска берега. Легкая добыча, по слухам. Слишком лёгкая, чтобы не вызвать у бывалого воина подозрений.

– Видишь, Олаф? – Его голос, грубый и глубокий, как скрежет якорной цепи о каменистое дно, был обращен к заместителю. Молодой гном с огненно-рыжей бородой, заплетённой в тугую косу, стоял по правую руку, вглядываясь в очертания порта. – Их береговые башни. Половина огней погашена. Сторожевые корабли ушли.

Олаф сплюнул за борт – густая слюна описала дугу и исчезла в волнах – и кивнул на юго-восток. Там, за горизонтом, небо было чистым, но по рассказам купцов, там полыхало зарево большой войны.

– Орки прут на тамошних северян, – сказал Олаф, понизив голос, словно боялся, что ветер унесёт слова врагу. – Слышал я от того купца, из Зильбриза. Говорил, сам лорд Альберих войско собирает. Всех, кто меч держать может, к восточным границам тащат. Берега оголили. Думают, видать, что мы только торговать умеем. Да на пирах песни петь о старых временах.

Йормунд усмехнулся в бороду. Усмешка вышла невесёлой – скорее, волчий оскал.

– Думают, что море подождёт, пока они там решают, кому княжить и чьи поля топтать конями.

– А море не ждёт, – оскалился Олаф, и в глазах его зажглся тот самый огонь, который Йормунд помнил в себе тридцать лет назад. Голод. Нет, не до золота – до дела.

– Море никогда не ждёт, – согласился Йормунд, вглядываясь в приближающиеся башни порта. Он видел их сотни раз – чужие башни, чужие стены, чужие города. И каждый раз сердце билось ровно, как раз, когда надо. – Этот их умник, Альберих, затеял большую игру. Он думает, что выиграет, если поставит всё на конницу и на свою тяжёлую пехоту. Он забыл, что у доски есть края. И края эти омываются водой.

Он положил тяжёлую руку на плечо Олафа, сжал – молодой гном едва заметно поморщился от силы хватки.

– Сегодня мы напомним ему, что вода тоже умеет ходить в атаку. И что тот, кто оголяет спину, получает нож в неё раньше, чем успеет победить врага.

Йормунд обернулся к своей команде. Тридцать гномов на «Морском Волке» – и ещё три сотни на остальных кораблях. Они были детьми моря и штормов. Их доспехи – кольчуги из закалённой в морской воде стали, лёгкие, но прочные, никогда не ржавеющие. Их шлемы – без рогов, как любят изображать скальды, но с закрытыми личинами, защищавшими от брызг и ветра. Глаза смотрели из-под стали настороженно и спокойно.

Их боги – не покровители кузниц и ремесел. Они молились Бездне Морей, что забирает утонувших в свои холодные чертоги, и Повелителю Штормов, что дарит попутный ветер или топит корабли тех, кто ему не угодил.

Йормунд шагнул на скамью, возвышаясь над гребцами, и его голос прогремел над водой, разносясь эхом от корабля к кораблю:

– Слушайте все, кто слышит! Слушайте, чьи вёсла в воде и чьи топоры наточены!

Гребцы замерли. На соседних драккарах тоже стих шум – только волны били в борта да кричали чайки над головой.

– Кильтовцы десятилетиями строили свои гавани на наших древних стоянках! – Йормунд не кричал – он говорил так, словно ковал каждое слово на наковальне. – Их купцы обманывали наших торговцев, подсовывая гнилой товар! Их король называет нас «пиратами» и «дикарями» на своих советах! Но сегодня мы напомним им, кто настоящий хозяин этих вод!

В ответ грянул оглушительный рев. Гномы били топорами и мечами о щиты, поднимая грохот, от которого, казалось, сами волны расходились в стороны. Триста глоток взревели одновременно, и в этом реве не было злобы – только древняя, первобытная радость воинов, идущих в дело.

– Мы придём, как гроза, чтобы забрать своё! Золото, сталь, зерно… и уважение, которое они нам задолжали за все эти годы! За клан Камнеров! За вольных мореходов!

– ЗА КЛАН! – проревела флотилия, и эхо покатилось над водой, ударяясь о невидимые стены тумана.

– ЗА МОРЕ! – добавил кто-то с соседнего драккара, и Йормунд узнал голос старого Ульфберта.

– ЗА МОРЕ! – подхватили все.

Йормунд повернулся к кормчему, старому Торвальду, у которого вместо левого глаза было бельмо, но который чувствовал мель за три мили нутром.

– Курс на гавань Зильбриз, – приказал он. – Там их главные зерновые склады и судоверфь. Зерно сожжём, верфи разнесём по брёвнышку. Мы выбьем им зубы, пока они смотрят на восток.

Торвальд кивнул и чуть повернул румпель. Флотилия викингов рванула вперёд, словно свора, спущенная с привязи. Драккары, казалось, не плыли, а летели над водой, едва касаясь килями поверхности, оставляя за собой пенистые борозды. Их носы, украшенные резными головами драконов, волков и морских змеев, были направлены прямо на залив, где уютно расположился богатый кильтовский порт.

На носу судна старый Ульфберт затянул древнюю песню. Не о битвах и не о славе – о море. О том, как оно кормит и как забирает. О том, как волны ласкают борта кораблей и как шторма ломают хребты тем, кто не уважает стихию. Голос у него был скрипучий, старый, но в нём жила сила, заставлявшая гребцов работать слаженнее, а сердца – биться в одном ритме.

Гномы подхватили, и их суровые голоса смешались с шумом волн, с криками чаек, со свистом ветра в снастях. Йормунд не пел. Он никогда не пел в море. Он стоял на носу и смотрел на берег, считая башни, прикидывая глубину у причалов, отмечая, где стоят корабли в гавани, а где – пустое место. Семь кораблей у дальней стенки, все торговые, без охраны. Три баллисты на молу, но расчётов не видно – спят ещё или пьют в портовых тавернах.

Потом, когда песня смолкла, он поднял топор и просто сказал:

– Пора.

Туман начал рассеиваться, открывая солнцу дорогу, и в его золотистых лучах драккары клана Камнеров вынырнули из белой пелены, как призраки, явившиеся за долгами.

С берега поднялась тревога. Забили колокола – сначала один, потом второй, потом сразу несколько, захлёбываясь надрывным звоном. Но было поздно. Дозорные, оставшиеся на стенах – мальчишки да старики, которых не взяли в большое войско, – с ужасом смотрели, как из утреннего тумана выныривают призрачные корабли с чёрными парусами. Их было много. Слишком много.

Первыми в бой вступили кильтовские баллисты на молу. Тяжёлые болты со свистом пронеслись над водой. Один из них вонзился в борт ближайшего драккара, пробив обшивку насквозь. Но гномы лишь загоготали. Дерево, пропитанное смолой и морской солью, было прочнее стали – болт застрял, не причинив серьёзного вреда, и кто-то из команды уже пытался выдернуть его, чтобы использовать как трофей.

– Луки! – скомандовал Йормунд, и его голос перекрыл шум битвы.

С флотилии взмыли тучи стрел. Не такие дальнобойные, как кильтовские тяжёлые арбалеты, но на короткой дистанции – смертоносные. Гномы-лучники стояли стеной на палубах, отстреливаясь с устрашающей скоростью и точностью. Они целились не в доспехи, – какой смысл тратить стрелы на сталь? – а в лица, в шеи, в щели между пластинами, в ноги лучников, заряжающих баллисты.

Кильтовцы на молу попадали, как подкошенные. Баллисты замолкли, не успев сделать и третьего залпа.

«Морской Волк» первым врезался в причал. Удар был такой силы, что деревянный настил треснул, но драккар даже не покачнулся – он вгрызся в берег, как зверь в горло жертвы. Сходни с грохотом упали на каменную набережную.

– В АТАКУ! – взревел Йормунд и первым прыгнул на вражескую землю.