Железный рассвет

Он вспомнил вечные дрязги на сеймиках, шляхетскую гордость, переходящую в спесь, бесконечные тяжбы за клочок земли или оскорбленную честь. Способны ли они, его «золотая вольная» шляхта, забыть об этом? Или их анархия и гонор станут для всех них общей, братской могилой?

Ежим резко, до хруста в суставах, дернул шнурок колокольчика. Шнурок не выдержал и оборвался, упав на пол. Маршалок, старый Якуб, служивший еще его отцу, вбежал мгновенно – видно, ждал за дверью, чувствуя неладное. Увидев лицо пана, он замер. Таким Якуб не видел его лет двадцать, со времен последней большой войны с кочевниками, когда сам Любомирский водил гусарскую хоругвь в атаку.

– Немедленно, – голос Ежима зазвенел холодной сталью, от которой у Якуба по спине побежали мурашки. – Разошли гонцов. Ко всем панам-братьям. К соседям, к вассалам, к союзникам. Ко всем, кто обязан выставить «почт» и «людей» по первому зову. Созываю сеймик. Завтра. В полдень. Здесь, в замке.

Якуб побледнел.

– Пане, на завтра? Ваша милость, но до некоторых – день пути, даже если скакать во весь опор. Пан Подкоморий из Свидницы, пан Хорунжий из-под Перемышля… Они не успеют.

– Пусть скачут так, как будто за ними сам дьявол по пятам гонится! – рявкнул Ежим, и гнев его был страшен. Он ударил кулаком по столу так, что тяжелая чернильница подпрыгнула, а недопитая чашка с кофейной гущей, звякнув, разбилась вдребезги. – Или ты думаешь, Якуб, они предпочтут успеть на мои похороны, а следом – на свои собственные?! Объяви гонцам: пусть кричат во всех дворах, куда прискачут. Слово в слово. Речь идет не о спасении Шляхии. Речь идет о жизни и смерти каждого, кто носит шляхетское имя! Каждого, у кого есть жена, дети и крыша над головой! Теперь ступай. И чтоб ноги твоей здесь не было, пока гонцы не ускачут.

Когда маршалок выбежал, Ежим тяжело опустился в кресло. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли красные круги. Он заставил себя дышать ровно. Он не имел права умереть сейчас.

Взгляд его снова упал на карту, но теперь он скользнул на восток, туда, где начинались земли Гетманства. Вольные степи, казачьи курени. Он вспомнил Степана Грозу – гордого, несговорчивого атамана, с которым они не раз цапались из-за границ и пастбищ, но плечом к плечу рубились с орками в давние дни.

«Казаки… Степан, старый ты лис, – подумал, Ежим с неожиданной теплотой и горечью. – Если ты жив, если сумел уйти от этой мясорубки, теперь ты поймешь. Теперь ты увидишь, что я был прав, когда говорил: наша вольница – не слабость. Это наша сила. Но только если мы, наконец, поймем, что врозь нас сомнут, как сухие колосья».

Он поднялся, чувствуя в костях непривычную ломоту – словно ночь провел не в мягкой постели, а в седле под проливным дождем. Подошел к резному столику в углу, налил в тяжелый серебряный кубок до краев крепкой, как смола, тминной горилки. Рука не дрожала. Он выпил залпом, не почувствовав вкуса. Жгучая влага обожгла горло, разлилась по жилам горячей волной, но не смогла растопить тот холодный, тяжелый ком, что засел в груди.

Война, которую он предсказывал на всех сеймах и радах, о которой кричал, срывая голос, пришла. Но она явилась в таком обличье, что даже его, старого боевого пса, видавшего виды, пробрала дрожь. Дрожь не за себя – за сыновей, за внуков, за эту землю, которая достанется врагу, если они не сумеют объединиться.

Завтра начнется великий сбор. Завтра он увидит, способна ли его «золотая вольная» шляхта отложить в сторону личные счеты, амбиции и тяжбы. Увидит, из чего на самом деле сделаны эти люди. И поймет, есть ли у них будущее. Или их гордость и анархия, которую они так лелеют, станет для них не венцом свободы, а надгробным камнем.

Глава 3: Тень Ворона

Лорд Альберих фон Вальдек

В Садах Гебы, что раскинулись на террасах под стенами кильтовской столицы Вейсзауля, царила искусственная идиллия. Стриженые кусты принимали формы мифических зверей, фонтаны били ровно и предсказуемо, а в позолоченных клетках пели птицы, привезенные за баснословные деньги из Блаженных Лесов. Воздух был густ от аромата ночных фиалок и дорогих духов. Здесь, в самом сердце самого «цивилизованного» королевства Этерии, время текло медленно, подчиняясь ритуалам и этикету.

Лорд Альберих фон Вальдек, Первый Советник Его Величества Короля Кильтовского, прогуливался по галерее из белого мрамора, любуясь этим порядком. Его стройная фигура в темно-синем, отороченном серебром камзоле была воплощением изящества. Ничто в его спокойном лице, в размеренных движениях руки, державшей хрустальный бокал с вином, не выдавало бурю, что бушевала за сотни миль отсюда. Он был похож на шахматиста, обдумывающего ход, в то время как за окном гремела гроза.

К нему подошел, почти неслышно ступая по мозаике, секретарь в скромном сером одеянии – «серый ворон», как называли агентов Альбериха.

– Новости с Востока, ваша светлость, – тихо произнес он, вручая маленький, туго свернутый свиток. Восковая печать на нем была не гербовой, а с изображением ворона – личный знак Альбериха.

Альберих кивком отпустил секретаря и не спеша развернул депешу. Взгляд его, цепкий и липкий, как у паука, примеряющегося к только что попавшей сеть мухе, пробежал по аккуратным строчкам шифра. «Сечь Грозы – уничтожена. Орские авангарды перешли Неман-реку. Любомирский созывает сеймик. Гетманство в панике, Рада расколота».

Альберих позволил себе расслабить уголки губ – настолько, насколько это вообще было возможно. Партия начиналась строго по нотам, которые он написал сам. Грубые, воинственные соседи на Востоке всегда были нестабильным элементом в его выверенных уравнениях власти. Теперь этот элемент либо будет уничтожен Орской Империей, ослабив и ее в процессе, либо… либо его можно будет взять под контроль. Идеальный кризис – это возможность, одетая в траурные одежды.

Альберих отложил свиток и на мгновение закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо отца – старого, разорённого кильтовского офицера, который умер в нищете, потому что не сумел вовремя переметнуться на сторону победителей. «Никому не верь, сынок, – шептал он перед смертью. – Люди – это фигуры. Ими надо управлять». Альберих навсегда запомнил этот урок отца.

Он дошел до конца галереи, где в нише стояла статуя Архонта Логики, держащего в руках циркуль и весы. «Культ Восьми Великих» был в Кильтовском королевстве скорее модой, чем верой, но Альберих находил их аллегорические образы полезными.

– Лорд Вальдек, – раздался за его спиной молодой, полный энтузиазма голос. Это был граф Эрхард, один из «ястребов» при дворе. – Вы уже слышали? Варвары с Востока получили по заслугам! Теперь наш черед. Его Величество должен немедленно выступить! Мы покажем этой орковской мрази мощь кильтовской стали!

Альберих медленно повернулся, его взгляд был подобен мягкому, но тяжелому бархату.

– Дорогой граф, – его голос был тихим и вязким, как теплый мед. – Порыв благороден. Но опрометчив. Вы предлагаете бросить наши дисциплинированные легионы в пасть этому зверю, пока он полон сил и ярости? Чтобы потом ослабленная армия не могла защитить наши собственные границы от… иных угроз? – Он сделал многозначительную паузу, дав Эрхарду самому додумать, от каких именно: от вечно бунтующих гномов с их порохом или от загадочных коварных иллирийцев.

– Но… союзный договор… – попытался возразить Эрхард, но смутился под твердым, но вежливым взглядом Первого Советника.

– Договоры, – мягко произнес Альберих, – это живые существа, граф. Они растут, меняются и… иногда болеют. Наша задача – лечить их, а не слепо следовать каждому слову, написанному в прошлом веке. Позвольте дипломатии сделать свою работу. Сталь – это последний аргумент королей, а не первый. Вы мыслите категориями битв, граф. А я – категориями эпох. Через сто лет никто не вспомнит имён павших солдат. Но все будут жить в мире, который мы построим. Если, конечно, мы будем достаточно мудры, чтобы не торопиться.

Удовлетворенно видя, как юношеский пыл в глазах графа сменяется неуверенностью, Альберих кивком отпустил его. Глупец. Он мыслил категориями битв. А Альберих мыслил категориями эпох.

Час спустя он уже сидел в своем кабинете в башне «Воронье Гнездо» – высоком, круглом помещении с окнами, выходящими на все четыре стороны света. Стены были заставлены книжными шкафами с фолиантами по истории, магии и генеалогии. Здесь не было роскоши Садов Гебы, здесь царила роскошь информации.

На столе лежала карта, еще более детальная, чем у Любомирского. На ней цветными булавками были отмечены агенты, гарнизоны, торговые пути. Красной тушью был обведен Белокаменск.

«Духовный наследник древней империи, – с легкой насмешкой подумал Альберих, разглядывая грубые очертания царства. – С их бородами, верой в особый путь и вечными спорами между боярами. Слабость, замаскированная под силу».

Он взял перо и начертал на листе бумаги с личной печатью несколько строк. Не приказ, не директива. Намеки. Предложения. Вопросы, которые посеют нужные сомнения.

«Его Царское Величество, несомненно, храбр. Но готов ли он истощить казну Белокамени ради спасения вольниц, что вечно бунтуют против любой центральной власти? Не уподобится ли он врачу, который отдает всю кровь своему пациенту, чтобы самому истечь ею? Может, мудрость правителя в ином – укрепить свои стены и позволить буре бушевать за его пределами? А после… после можно будет протянуть руку помощи тем, кто выживет, и продиктовать свои условия нового мира».

Он не призывал к предательству. Он апеллировал к разуму, к ответственности, к «высшему благу». Это было его оружие – отточенное, ядовитое и неотразимое.

Запечатав письмо, он позвал того же «серого ворона».

– Это для ушей боярина Волконского. Через обычные каналы. Намеки должны исходить не от нас, а как бы сами собой возникнуть в его голове.

Когда секретарь исчез, Альберих подошел к окну, выходящему на восток. Где-то там, за лесами и реками, гибли люди, горели города и решались судьбы. А здесь, в Вейсзауле, было тихо. Лишь ветер шелестел страницами открытой книги на его столе – трактатом о древних цивилизациях Этерии.

«Все империи рушатся, – размышлял он. – Одни – от внешнего удара, другие – от внутреннего разложения. Задача мудрого правителя – не предотвратить крах, а управлять им. И собрать осколки в новую, более совершенную мозаику».

Он смотрел на восток, но видел не войну. Он видел будущее. Будущее, в котором четыре Короны Севера, истерзанные и обескровленные, будут смотреть не на своих гордых соседей, а на Кильтовское королевство как на спасителя и лидера. И для этого ему нужно было лишь немного помочь им ослабить друг друга.

Тень ворона, отбрасываемая заходящим солнцем, легла на карту, накрыв собой Белокамень и Шляхию.

Глава 4: Камень и Вера

Артемий Волконский

Белокаменск не просто стоял на холме – он рос из него, как исполинское дерево, чьи корни уходили в самую глубь веков. Стены из белого известняка, испещренные шрамами бесчисленных осад, несли в себе память о каждой из них: здесь след от таранного удара времен Междоусобных Браней, там – черная подпалина от орского огненного зелья, а выше – выщерблины от гномьих ядер, что швыряли их катапульты с севера. Город был живой летописью, написанной на камне, а его сердце – Кремль – билось в такт колоколам церквей, чьи золоченые главы сияли даже сквозь хмурую пелену осеннего дня.

В своих родовых хоромах, что впритык стояли к самой стене Кремля, боярин Артемий Волконский совершал «утреннее правило». Горница его была высокой, но с низкими, сводчатыми потолками, хранящими прохладу даже в летний зной. Воздух здесь был густым, настоянным на запахе воска от горевших перед образами лампад, на духе старых книг в кожаных переплетах и едва уловимом аромате яблок из родового поместья – он исходил от полированных древесных стен. Красный угол, уставленный темными, почти черными от времени иконами в тяжелых окладах, был средоточием всей жизни в этой комнате. Лик Аурила, строгий и всепонимающий, смотрел прямо на Артемия.

Он стоял на коленях, его мощная, привыкшая к кольчуге спина была прямой, а руки с сложенными в троеперстие пальцами воздеты к ликам святых. Губы шептали слова молитвы, отточенные за сорок с лишним лет жизни. Артемий стоял на коленях, но слова молитвы застревали в горле. Он смотрел на лик Аурила и видел в нём не утешение, а укор. «Прости, – шептал он, – но если я не защищу землю нашу, кто защитит? А если для защиты нужно переступить через…» Он не договорил.

Молитва не шла. Слова застревали в горле, вытесняемые тяжелыми, вязкими думами, которые ворочались в голове, как валуны.

«Щит Цивилизации…» – чужое, кильтовское словечко, которое он с презрением слышал на последнем заседании Боярской Думы. Шляхия. Гетманство. Эти буйные, анархичные, но такие родные по духу земли. Они были первым бастионом, и сейчас этот бастион рушился под железной поступью Орской Империи. Он, Артемий, потомок рода, что вел свою историю от сподвижников первого царя-объединителя, сидел здесь, в безопасности, за каменными стенами, в то время как его единокровные братья – пусть и непокорные, но братья! – гибли, защищая общие рубежи.

Он закончил молитву, сотворил земной поклон, с трудом поднялся на ноги – старые раны начинали ныть к непогоде. Подошел к узкому, слюдяному окну. Его взгляд упал на внутренний двор хором. Там его младший сын, отрок Федор, с восторгом разглядывал диковинную игрушку – механического сокола, привезенного из Кильтовского королевства. Птица из полированной латуни и вороненой стали щелкала клювом, поворачивала голову и махала крыльями с тихим шелестом шестеренок. Она была совершенна. Но мертва. В ее стеклянных глазах не было ни огня жизни, ни воли. Это была квинтэссенция всего кильтовского: блестящая, холодная, бездушная имитация.

– Блестит, щелкает, а души в ней нет. Как и во всем, что оттуда приходит.

Артемий обернулся. В дверях стояла его супруга, боярыня Матрена, высокая, прямая, в темном парадном платье и убрусе, расшитом жемчугом. Ее лицо, когда-то красивое, а теперь ставшее иконописным ликом суровой добродетели, было неподвижно.

– Смотри, как он ей увлекся. Забыл и о молитве, и об учителе. Эта западная отрава разъедает души. Сначала игрушки, потом моды, потом – сомнения в вере отцов.

– Не яд, а прогресс, женщина, – попытался парировать Артемий, но звучало это слабо.

– Прогресс? – Матрена подошла ближе, ее глаза, серые и ясные, смотрели на него без страха. – Прогресс, который учит детей презирать все свое? Который заставляет мужей колебаться в долге? Ты на стороне Шляхии, Артемий. Я знаю. Но смотри, чтобы, защищая их вольницу, ты не принес в жертву нашу соборность.

Она ушла так же бесшумно, как и появилась, оставив его наедине с терзающими сомнениями. Она была голосом той самой «Святой Белокамени», за которую он якобы ратовал. Но что было святого в том, чтобы бросить братьев на погибель?

Уединение с мыслями прервали. В горницу вошел его ключник, старый Семен, прослуживший роду Волконских три поколения. Он поклонился в пояс и подал два свертка.

– От гонца с Засечной черты, боярин. И… еще одно письмо. Без печати. Передал странник, говорил, что от «друга, что мыслит о благе земли всей».

Артемий сжал зубы. Эти «друзья» и «странники» стали появляться все чаще. Он развернул первое, официальное донесение. Сухой, казенный язык лишь усиливал ужас: «…орские передовые отряды, при поддержке осадных орудий гоблинской работы, прорвали оборону у Каменного Брода. Казачья застава №7 уничтожена. Путь на запад, в сердце Гетманства, открыт. Ждем указаний».

Второй листок был чист, если не считать нескольких строк, начертанных изящным, чуть отточенным почерком, явно не местным:

«Мудрый зодчий, видя, как сосед латает трещины в своих стенах, в первую очередь проверит крепость собственного фундамента. Ибо если его дом подточен червем сомнения и плесенью слабости, то падение соседа погребет его под обломками. Сила, не направленная твердой волей, – напрасная трата. А воля, скованная чужими слабостями, – прямой путь к погибели. Истинный патриот спасает отечество даже ценой обвинений в измене – ибо он один видит грядущую гибель там, где другие слепцы видят лишь сиюминутный покой».

Артемий замер, вчитываясь. Эти слова были отточенным кинжалом, который с хирургической точностью вонзался в самое сердце его терзаний. Это не было прямым призывом к мятежу. Это была философия. Оправдание. Зеркало, в котором его собственные страхи и сомнения отражались как высшая, горькая мудрость.

Взгляд его упал на карту Северных земель, висевшую на стене. Белокамень была огромной могучей. Но она была тяжела на подъем, опутана паутиной боярских интриг, расколота на «западников» и «староверов». А Царь… Царь Федор Иванович был благочестив, но слаб. Его воля тонула в советах ловких царедворцев, которые уже давно смотрели на запад, на Кильтовское королевство, видя в нем образец, а не угрозу.

«Спасти отечество даже ценой обвинений в измене…» – мысленно повторил он. Разве он, Артемий Волконский, не любил свою землю больше жизни? Разве он не видел, как она дряхлеет, погрязая в спорах и суевериях, пока мир вокруг меняется? Орская Империя – это сталь. Кильтовское королевство – это хитрый ум. А что есть Белокамень? Споры в Думе да слепая вера в то, что «авось» да «как-нибудь» пронесет.

Решение кристаллизовалось в его душе, холодное и тяжелое, как глыба льда.

– Семен, – голос Артемия прозвучал непривычно тихо, но с такой стальной волей, что старый ключник выпрямился по струнке. – Вели оседлать «Буяна». И собери мою дружину. Не всю – только тех, кто верен мне лично. Пусть будут готовы к выступлению к утру.

– Слушаюсь, боярин. По какому делу?

– Мы едем к князьям Шуйским и Мстиславским. Надо убедить их. Думе пора вспомнить, что такое долг и честь.

– А… насчет кильтовского посланника, господина фон Кель? Он просил аудиенции на следующей неделе, для обсуждения новых торговых путей.

Артемий медленно повернулся от карты. Его лицо было подобно лику одного из его собственных икон – суровому и неумолимому.

– Передай господину фон Келю, что я жду его сегодня. После вечерни. И чтобы он был… откровенен.

Когда Семен удалился, Артемий снова посмотрел в окно. Его сын все еще играл с механическим соколом. «Прости, Федя, – подумал он с внезапной острой болью. – Но мир, в котором ты вырастешь, не должен быть миром рабов или пепла. И ради этого я готов стать и грешником, и изгоем».

Он не знал, что семя, брошенное в его душу, было не его. Его посеяла далекая, хитрая рука, и теперь оно прорастало, обещая ядовитый, но такой соблазнительный плод.

Глава 5: Крылья Юности

Марцин Заремба

Рассвет над Любомирским полем был зябким и туманным. Холодная роса серебрилась на ковыле и на широких листьях лопухов, а с реки Неман тянуло влажным, промозглым дыханием. Но для ротмистра Марцина Зарембы и его хоругви утро это было огненным. Стоя на стременах, вглядываясь в прорехи рассеивающегося тумана, он чувствовал, как кровь стучит в висках в такт нетерпеливому топоту копыт его жеребца, Буцефала.

Их лагерь больше походил на пеструю, шумную, сельскую ярмарку. Здесь, на окраине владений пана Любомирского, собирались «дворянские рыцари» – гордость Южной Шляхии. Над луговиной реяли десятки знамен и хоругвей, каждая со своим гербом: здесь и «Лелива» Любомирских, и «Сырокомля» Зарембов, и «Абданк» Тарловских, и еще два десятка других, пестрых и гордых. В воздухе стоял гул – ржание коней, звяканье стали, взрывчатый смех, горячие споры и звонкие поцелуи, которые молодые шляхтичи бросали в воздух вместе с клятвами и хвастовством.

Марцин достал из-за пазухи маленький медальон и, убедившись, что никто не смотрит, быстро поцеловал его. Там, под крышкой, был локон русых волос – подарок панны Ганны на прощание. «Вернись с лаврами», – сказала она тогда. Он вернётся. Обязательно. Он объезжал своих людей. Его хоругвь, «Летающие Серпы», была одной из многих, но для него – единственной в мире. Молодые парни, почти ровесники, сыновья соседской шляхты, с которыми он рос, фехтовал на палашах и влюблялся в одних и тех же девиц. Сейчас они начищали доспехи, последний раз подтягивали стремена, поправляли друг на друге главный атрибут их гордости – крылья.

Пара больших, изогнутых деревянных рам, обитых белым орлиным пером, крепилась за спиной у каждого гусара. В солнечный день, в полном скаку, эта конструкция производила оглушительный свистящий звук, наводящий ужас на врага. Но сейчас, в сером утре, крылья выглядели призрачными, почти неземными.

– Смотри-ка, Заремба уже королю ровня! – крикнул один из товарищей, Вацек, поправляя на себе дорогой, но уже изрядно потертый панцирь. – Ротмистрское звание голову вскружило! Думаешь, орки от одного твоего вида побегут?

– Они побегут от наших пик, болван! – парировал Марцин, но улыбка не сходила с его лица. Он снял с пояса небольшую, тщательно упакованную флягу. – Держи. От отца. Венгерское, с позапрошлого урожая. Выпьем перед дорогой, за удачу!

Фляга пошла по кругу. Вино было густым, сладким и обжигающим. Оно разливалось по жилам теплой волной уверенности и бесстрашия. Таким и должен был быть этот день. Таким и должен был быть их путь – дорогой славы, усеянной подвигами, а не тяготами.

– Говорят, у орков теперь не только ятаганы, но и свои пушки, – заметил другой товарищ, Януш, самый начитанный из них. – Гоблинские инженеры их делают. Железные монстры.

– Что пушки против гусарской лавы? – с презрением фыркнул Марцин. – Мы их на подходе сомнем! Они же дикари, в строю не умеют стоять. Один наш удар – и их линии рассыплются, как гнилое полено!

Он верил в это. Верил в романтические баллады, которые пели при дворах, в героические истории, которые рассказывали старые ветераны, слегка приукрашивая былые подвиги. Война в его представлении была грандиозным поединком, где главное – доблесть, честь и отчаянная удаль.

Внезапно гам в лагере стих, сменившись настороженным гулом. С восточной стороны, со стороны Дикого Поля, на дороге показалась небольшая, жалкая группа людей. Не солдаты. Беженцы. Их было человек двадцать – старики, женщины с испуганными глазами, дети, закутанные в грязные тряпки. Они шли, почти не глядя по сторонам, сгорбленные под тяжестью узелков с пожитками.

Марцин подъехал к ним, его блестящий доспех и развевающийся за спиной плащ-мантия резко контрастировали с их серой, обреченной массой.

– Эй, вы! Откуда? – крикнул он.

Из группы вышел старик с обожженным лицом и пустым взглядом.

– Из-под Каменного Брода, ясновельможный пане… – его голос был хриплым и безжизненным. – Наше село… его нет. Казаки пытались обороняться, но их… смяли.

– Смяли? Как? – не поверил Марцин. – Казаки – лучшие воины в степи!

– Они не как раньше, пане… – старик покачал головой, и в его глазах вспыхнул отблеск недавнего ужаса. – Идут молча. Строй в строй. Барабаны… От их стука земля дрожит. А когда пошли в атаку… не кричат. Молчат. И рубят… методично. Как мясники на бойне. А их машины… из-за реки бьют. Каменные ядра, бочки с какой-то жижей, что горит даже на воде…

Марцин слушал, и сладкий привкус вина во рту вдруг стал отвратительным. Его идеальная картина войны дала первую трещину. Он вдруг узнал старика. Это был кузнец из соседнего местечка, где они с отцом покупали подковы. Раньше это был кряжистый, весёлый мужик, вечно с шутками. Сейчас перед ним стоял сгорбленный, седой старик с пустыми глазами. Он даже не взглянул на Марцина. Прошёл мимо, как сквозь пустое место.

– А… а девушки? – тихо, глядя куда-то в сторону, спросила одна из женщин, прижимая к груди платок. – Молодые… красивые… Они их… забирают?

Старик посмотрел на нее с бесконечной усталостью и печалью.

– Нет, дочка. Никого они не забирают. Они… очищают землю. Для своего «Порядка».

Легендарная орская жестокость, о которой он слышал, оказалась не яростной, не стихийной. Она была холодной, систематической. Как работа мясника.

В лагере воцарилась тягостная тишина. Бравурные разговоры стихли. Шляхтичи смотрели на беженцев, и в их глазах читалось не только сострадание, но и первое, еще неосознанное семя страха.

В этот момент к хоругви подскакал гонец в ливрее Любомирского.

– Ротмистр Заремба! Приказ от пана Ежима! Вашей хоругви выдвигаться в авангарде! Курс – на восток, к урочищу Воловье Око! Казаки сообщают о передовых отрядах противника. Ваша задача – разведка и, если представится возможность, нанести удар!