Пепел Оруина

В динамиках взвыла сирена воздушной тревоги.

Лекс открыл глаза. Рваные, хриплые гудки врывались в подвал сквозь вентиляцию, смешиваясь с топотом ног и криками:

— Дроны! Воздух! Все в укрытие!

Он сел на нарах, прижимая руку к перевязанному боку. Рана ныла, но это была привычная боль — старая знакомая. Рядом зашевелился Макс, спросонья нашаривая свои треснутые очки. Сера уже была на ногах — плотная, коренастая, с пистолетом в руке.

— Сколько у нас времени? — спросил Лекс, вставая. Тело слушалось, хотя каждый мускул скрипел.

— Минуты три, — бросила Сера, не оборачиваясь. — Они нас засекли. Идут точечно.

Лекс натянул бронежилет поверх госпитальной рубашки. Пальцы привычно затянули ремни, проверили магазин в трофейном автомате, который Сера сунула ему ещё вчера. Всё работало. Макс смотрел на него с ужасом в серо-голубых глазах.

— Лекс... ты не обязан. Ты уже сделал достаточно. Ты дезертир, они тебя просто сотрут.

Лекс обернулся. В тусклом свете подвала его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, седые виски, глубоко посаженные глаза, в которых больше не было пустоты. Там, в глубине, тлел огонь.

— Знаю, — ответил он просто. — Потому и пойду.

Он шагнул к лестнице, ведущей наверх. Ступени скрипели под ногами. Сзади зашаркали шаги — Макс догонял его, спотыкаясь и поправляя очки.

— Куда ты?!

— Встречать своё будущее, — Лекс усмехнулся уголком рта. — Или прошлое. Теперь это одно и то же.

Он толкнул дверь. Над руинами Оруина разгорался рассвет. Небо полыхало оранжевым и багровым, и в этом пожаре, как хищные птицы, с рёвом заходили в пике дроны Конфедерации. Три точки. Четыре. Шесть.

Ветер ударил в лицо, разнося запах гари и смерти. Тот самый запах, который Лекс вдыхал десять лет. Запах его дома. Он поднял автомат, вглядываясь в небо. Где-то там, за миллиарды километров, Лира выходила на красную дорожку. Где-то там генерал Вальтер отдавал приказы. Где-то там Эйден, может быть, ещё жив и ищет ответы.

А здесь, на пепелище, стоял Лекс. Безродный. Дезертир. Предатель. Свободный человек.

— Ну давай, — прошептал он, глядя на приближающиеся дроны. — Я выбираю эту звезду.

И снял оружие с предохранителя.

Глава третья Эйден. Пепел иллюзий

История падения и воскрешения

Пролог. Час до атаки

Запах гари ещё не выветрился из подвала, смешиваясь с резкой вонью медицинского спирта и пота. Где-то наверху, сквозь бетонные перекрытия, глухо ухали взрывы — далёкие, чужие, уже не опасные. Дроны ушли, оставив после себя новые воронки и новые тихие дома, где больше никто не проснётся.

Сера сидела на перевёрнутом ящике из-под пайков, массируя переносицу. Глаза слипались, спина ныла, но расслабляться было нельзя. Раненые требовали внимания, запасы морфия таяли, а в углу, на груде тряпья, сидел Эйден.

Он здесь уже третьи сутки. Пришёл сам, без оружия, с поднятыми руками, и Сера едва не пристрелила его на пороге, узнав форму Конфедерации. Но Лекс остановил. Просто положил руку на ствол её пистолета и сказал: «Он со мной».

С тех пор парень почти не разговаривал. Помогал таскать ящики, молча перевязывал тех, кого вчера считал врагами, и смотрел в стену пустыми карими глазами. Веснушки на его носу казались сейчас неуместными, почти оскорбительными — такие пятнышки бывают у мальчишек, которые ещё не видели, как горит плоть.

Сера оторвалась от своих мыслей, взглянула на него. Эйден сидел, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Рыжеватые волосы ёжиком торчали во все стороны, на щеке запеклась кровь — не его, чужая. Грязная, изодранная форма десантника висела на нём мешком. Брони не было — снял сам, когда переступал порог. Жетон он уничтожил выстрелом последнего всплеска плазменного пистолета. Жест, полный символов.

— Эйден, — позвала Сера негромко. — Воды хочешь?

Он мотнул головой, не поднимая глаз.

Она вздохнула, поднялась, налила мутноватой жидкости в жестяную кружку и подошла ближе. Села рядом на корточки — плотная, коренастая, с седыми прядями, выбившимися из вечного пучка.

— Знаешь, я тут всех лечу. И всех выслушиваю. Это входит в комплект. — Она протянула кружку. — Давай, пей. Вода не кусается.

Эйден поднял голову. В его больших карих глазах плескалось что-то такое, от чего у Серы защемило сердце. Пустота. Растерянность. И страх — не перед смертью, а перед тем, что он успел натворить.

— Я... — голос его сел, пришлось откашляться. — Я не знаю, зачем я здесь.

— Затем, что Лекс тебя привёл, — просто ответила Сера. — А он просто так никого не приводит. Вопрос в другом: как ты вообще под него попал? Такие, как ты, обычно в первых рядах орут «За Конфедерацию!» и дохнут красиво, с верой в глазах. А ты живой. И сидишь тут. С нами.

Эйден долго молчал. Кружка в его руках подрагивала.

— Я... я думал, что знаю, зачем я там, — наконец выдохнул он. — Думал, что это правильно. А потом... Лекс... — Он замолчал, уставившись в стену. Сера не торопила. Ждала. — Он сделал что-то, чего я не понимал. Сначала. А теперь... теперь кажется, что это единственное, что имело смысл.

Сера чуть склонила голову:

— Рассказывай, мальчик. Легче станет.

Эйден поднял на неё глаза — и вдруг заговорил. Сначала медленно, с запинками, а потом быстрее, словно прорывая плотину, которую строил всю свою короткую жизнь.

1. Идеальный солдат

Эйден не помнил матери. Отец погиб на шахтах Цереры, когда сыну исполнилось пять лет. Дальше были казённые дома, интернаты, «школы для будущих защитников отечества» — так это называлось официально. Неофициально в этих кузницах из сирот ковали идеальное пушечное мясо.

Первое воспоминание: ему шесть, он стоит в длинной очереди к раздаточной. Каша холодная, хлеба дают один ломтик. Впереди толкается старший мальчишка, отбирает у кого-то пайку. Эйден тогда спросил: «Почему он так делает?» А воспитательница, сухая женщина с седым пучком, ответила: «Потому что может. Сильный выживает. Слабый умирает. Запомни это».

Он запомнил.

В школе их учили, что Конфедерация — это семья. Что генералы — отцы, которые заботятся о них. Что враг — это тот, кто хочет отнять у тебя дом, даже если у тебя никогда не было дома. Показывали картинки: счастливые дети в чистых городах, улыбающиеся колонисты, цветущие сады. И другие изображения: разрушенные здания, трупы, злые лица с подписями «террористы», «сепаратисты», «враги народа».

Эйден верил. Ему было легче верить, чем сомневаться. Сомнения наказывали. Веру поощряли — иногда даже лишним куском хлеба.

В двенадцать лет он впервые увидел настоящую войну. Трансляция с фронта — красивая, отретушированная, под бравурную музыку. Солдаты в сверкающей броне, дроны, разрывающие врагов в клочья, генералы, вручающие награды. Эйден смотрел, раскрыв рот, и мечтал стать таким же. Сильным. Уважаемым. Героем.

В четырнадцать он впервые ударил человека. Тот был младше, слабее, попытался украсть у Эйдена паёк. Юноша бил и не мог остановиться — кулаки входили в мягкое, под пальцами хрустело, а в голове стучало: «Сильный выживает. Слабый умирает». Потом его оттащили. Тот парень остался жив, но смотрел на Эйдена с ужасом. Воспитательница похвалила, похлопала по плечу юношу. Говорила: «Молодец, Эйден. Ты не слабак». А Эйден гордился собой. Он стал сильным.

В восемнадцать юноша получил распределение. Попал в учебку на спутник газового гиганта, где из него выбивали последние иллюзии розгами и бесконечными марш-бросками. Инструкторы орали, что они — элита, что их боятся и уважают. Эйден старался. Он хотел быть хорошим солдатом. Хорошие солдаты получают одобрение. А одобрение — это почти любовь, которой у него никогда не было.

На полигоне он стрелял отлично. В рукопашной — держался. Товарищи по взводу его не замечали, но и не били — уже достижение. Он стал серым, незаметным, удобным. Таким, каких любят командиры.

Единственное, что иногда царапало — сны. В них он видел того мальчишку, которого избил. Видел его глаза, полные ужаса. Видел холодную улыбку воспитательницы, её кивок и слышал слова: «Молодец, Эйден. Ты не слабак». Просыпался в холодном поту, но утром говорил себе: «Это война. Так надо. Слабые умирают».

Когда пришёл приказ о высадке на Оруин, Эйден обрадовался. Наконец-то настоящее дело. Наконец-то он докажет, что чего-то стоит. Он начистил броню до зеркального блеска, проверил винтовку сто раз и сел в десантный бот с чувством человека, который едет навстречу судьбе.

Судьба оказалась не такой, как на картинках.

2. Трещина

Первая неделя на Оруине стёрлась в памяти кровавым пятном. Зачистки, патрули, перестрелки. Эйден стрелял, когда приказывали, и старался не думать, в кого. Враг — он и есть враг. Так учили.

Но одна деталь застряла в сознании, как заноза.

Это случилось на пятый день. Их группа прочёсывала жилой квартал — или то, что от него осталось. Стены в пробоинах, на асфальте тёмные пятна, запах горелого мяса. В подвале одного из домов нашли женщину с двумя детьми. Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на солдат огромными глазами. Старший мальчик, лет семи, заслонял младшую сестру.

Командир приказал вывести их на поверхность — «для фильтрации». Эйден пошёл сопровождать. Женщина молчала, только прижимала детей к себе. Мальчишка смотрел на Эйдена с такой ненавистью, что у того внутри всё перевернулось.

— Не бойся, — сказал Эйден, сам не зная зачем. — Мы не тронем. Просто проверим.

Мальчишка плюнул ему под ноги.

— Врёшь, — прошипел он. — Вы всех убиваете. Вы звери.

Эйден хотел ответить, что это неправда, что они защитники, что они несут порядок... Но слова застряли в горле. Потому что вчера он видел, как снайпер снял подростка, выбежавшего из подъезда. Тот мог быть повстанцем. А мог просто бежать за водой.

Наверху их встретил патруль. Женщину с детьми увели. Эйден больше никогда их не видел. Но взгляд того мальчишки — полный ненависти и презрения — остался с ним навсегда.

В ту ночь он не спал. Смотрел на свои руки и думал: «А если бы у меня была мать? Если бы кто-то пришёл в мой дом?» Но он запрещал себе додумывать эту мысль. Потому что если додумать — можно сойти с ума.

А потом появился Лекс.

3. Лекс

Эйден увидел его впервые перед вылетом. Сухой, жилистый, с лицом, словно высеченным из камня. Глаза — серые, стальные, глубоко посаженные — смотрели сквозь тебя, словно видели то, чего другие не замечали. Седые виски, короткая стрижка, руки в мозолях, которые уже никогда не сойдут. Броня старая, исцарапанная, с отметинами от пуль и осколков — каждая царапина, казалось, имела свою историю.

Парень тогда подумал: вот он, настоящий солдат. Таких показывают в агитках. Такими гордится Конфедерация. Он и не знал, что этот человек перевернёт всю его жизнь.

В десантном боте Лекс сидел напротив и молчал. Эйден пытался завязать разговор, но тот отвечал коротко и снова уходил в себя. В его молчании не было высокомерия — только какая-то огромная, свинцовая усталость, словно он нёс на плечах груз, который Эйден даже не мог вообразить.

Потом была высадка. Ад. Крики, выстрелы, взрывы. Эйден вжался в укрытие и палил очередями в белый свет, потому что боялся высунуться. И вдруг чья-то рука дёрнула его вниз, прижала к стене. Рядом возникло лицо Лекса — спокойное, сосредоточенное, без тени паники.

— Экономь патроны, — сказал он негромко. — И смотри, куда стреляешь. Дыши. Ты справишься.

Эйден тогда не понял главного: почему ветеран, видевший сотни боёв, тратит время на какого-то салагу? В учебке его учили другому: тони или тяни на дно остальных.

А потом случилось то, что Эйден запомнил навсегда.

Они наткнулись на раненого повстанца. Тот лежал, истекая кровью, и хрипел, пытаясь поднять автомат. Эйден вскинул винтовку, готовый добить, но Лекс перехватил ствол.

— Дай ему морфин, — приказал он.

— Командир?! Это же враг!

Лекс посмотрел на него — и Эйден осёкся. В этом взгляде не было злости. Только усталая, горькая правда.

— Он своё отвоевал. Не дай человеку умирать в муках.

Эйден подчинился. Трясущимися руками достал аптечку. Лекс сам выхватил шприц-тюбик и сделал укол повстанцу. Тот посмотрел на Лекса с таким изумлением, смешанным с недоверием, что Эйден никогда этого не забудет. Враг не понимал, почему солдат Конфедерации оставляет ему шанс на избавление от боли.

Лекс просто пошёл дальше.

Эйден тогда ничего не понял. Но запомнил. Запомнил, как сжалось сердце, когда он увидел, что враг — тоже человек. Что он страдает. Что он может смотреть на тебя не с ненавистью, а с полным растерянности недоумением.

Трещина в картине мира стала шире.

4. Белый флаг

Следующие дни стёрлись в адской круговерти. Бои, переходы, снова бои. Эйден держался рядом с Лексом, как слепой щенок за матерью. Тот не прогонял, но и не приближал. Просто иногда бросал короткие фразы: «Пригнись», «Цель слева», «Не геройствуй».

А потом случилось то, что разрушило всё.

Они вошли в здание института, где, по данным разведки, держали важного пленника. Эйден шёл за Лексом, сжимая винтовку и будучи готовым ко всему. Но к такому его не готовили.

Лекс заслонил собой парня в очках — тощего, лохматого, похожего на испуганного студента. Заслонил от своих. От спецназа, который пришёл их же прикрывать. Эйден видел, как Лекс наставил оружие на элитных бойцов Конфедерации, защищая того, кого они должны были захватить.

Мир рухнул.

В голове билось: «Предательство! Измена! Он враг!» Но тело не слушалось. Эйден стоял как вкопанный и смотрел, как Лекс прыгает за этим парнем в пустоту, как они исчезают в дыму, как взрывается этаж, отрезая путь.

А потом наступила тишина.

Эйден остался один. Стоял на краю крыши, сжимая винтовку, и смотрел, как горит город. Свои ушли. Спецназ ушёл. Командир мёртв или... или что?

И вдруг он понял: а если Лекс прав? Если этот парень — не враг? Если Конфедерация — не та семья, которой её рисовали?

Мысль стала почти болезненной, чудовищной. Запретной. Но она уже засела в голове, и вытравить её было невозможно.

Трое суток он бродил по руинам. Прятался от патрулей, от дронов, от своих. Спал в подвалах, пил воду из луж, жевал сухой паёк. И думал. Вспоминал всё: ту женщину с детьми, мальчишку, который плевался, раненого повстанца, которому Лекс приказал дать морфин. Вспоминал слова инструкторов: «Враг — это не люди, это функция». Но враги были людьми. Они страдали. Они любили. Они умирали.

А Конфедерация... Конфедерация стирала их с лица земли, называя это «зачисткой». Мирные жители для армии были просто «сопутствующим ущербом». Цифры в отчётах. Никто не считал, сколько их — тех, кто попал под раздачу.

На третий день солдат понял: он больше не может быть тем Эйденом, который гордо начищал броню перед вылетом. Тот Эйден умер. Где-то там, на крыше, вместе с верой в систему.

Он нашёл вход в подземный госпиталь не потому, что выследил его, а потому, что его привели. Маленький мальчишка — из тех, что швыряли камни в патрули — вынырнул из-за угла, посмотрел на Эйдена своими бешеными глазами и сказал:

— Иди за мной. Лекс велел, если увижу тебя живым, привести.

Лекс жив. Лекс помнил о нём.

Эйден пошёл. Снял броню, бросил винтовку, поднял руки. Потому что это оружие ему больше не принадлежало. Оно принадлежало тому, кем он больше не хотел быть.

5. Прозрение

— ...И вот я здесь, — закончил Эйден, глядя в стену. Кружка в его руках давно остыла, но он всё сжимал её, словно якорь. — Лекс спас меня. Не тогда, на крыше, а раньше. Когда показал, что враг — это человек. Что можно не убивать. Что есть что-то, кроме приказа.

Он поднял глаза на Серу.

— Я не знаю, как он это делает. Он же ветеран, он видел столько смертей... Почему он не озлобился? Почему он... другой?

Сера слушала молча. Её усталые глаза смотрели на него с чем-то похожим на горькое понимание.

— Потому что он видел не только смерти, мальчик. Он видел, что за ними стоит. Конфедерация называет это «сопутствующим ущербом». А Лекс называет это людьми. — Она вздохнула, поправила выбившуюся седую прядь. — Он понял то, до чего ты только начинаешь доходить: для системы вы все — расходный материал. И вы, и те, в кого вы стреляете. Разница только в цвете формы. А Лекс... он выбрал быть человеком. Даже ценой всего.

Эйден молчал, переваривая услышанное.

— Я ненавидел их, — сказал он тихо. — Повстанцев. Думал, они звери, террористы, враги. А теперь... теперь я сижу в их убежище, и они меня не убили. Сера, вы меня не убили. Почему?

— Потому что мы не Конфедерация, — просто ответила она. — Мы не делим на своих и чужих только по нашивкам. Мы делим на тех, кто с нами, и тех, кто против нас. Ты пришёл с пустыми руками и открытыми глазами. Значит, ты с нами.

Она встала, разминая затёкшую спину.

— Лекс в тебя поверил. Я видела. А он просто так не верит. Значит, и я поверю. Но учти: если ты нас предашь, я тебя сама пристрелю. И даже не поморщусь.

Эйден кивнул. Он понимал. И принимал это условие.

6

. Надежда

В этот момент из дальнего угла подвала донёсся голос Макса. Парень сидел у терминала, в который воткнул какой-то трофейный модуль, и листал данные.

— Сера, у нас проблемы, — сказал он, не оборачиваясь. — Конфедерация стягивает войска к сектору. Похоже, они засекли нашу передачу. Будут прочёсывать каждый дом.

— Сколько у нас времени? — спросила Сера, мгновенно становясь собранной.

— Часа три, может, четыре. Потом начнётся зачистка.

В подвале повисла тишина. Раненые завозились, кто-то тихо застонал. Лекс поднялся с нар, подошёл к Эйдену и протянул руку.

— Вставай, — сказал он просто. — Работа есть.

Эйден смотрел на эту руку — мозолистую, в шрамах, с навсегда въевшейся оружейной смазкой. Руку человека, который спас его не тогда, на крыше, а задолго до этого. Который показал ему правду одним жестом — шприцем, вколотым раненому врагу. Который стал ему больше чем командиром.

Он взялся за неё и встал.

— Я не солдат больше, — тихо сказал он. — Я просто... Эйден.

Лекс усмехнулся уголком рта — та самая редкая усмешка, от которой у глаз собирались морщины.

— Эйден так Эйден. Идём. Поможешь ящики с патронами перетащить. А потом будем думать, как выжить.

Они перетаскивали ящики, когда Макс вдруг заговорил снова. Не оборачиваясь, глядя в экран, но голос его звучал странно — тихо, но с какой-то новой силой.

— Знаете, я всё думаю... Мы тут сидим в подвале, прячемся от дронов, лечим раненых, собираемся отбиваться. А там, наверху, — война. И мы не можем её остановить. Конфедерация огромна. У них миллионы солдат, тысячи кораблей. Что мы можем сделать против этого?

Он помолчал, поправил сползающие очки.

— Но если мы будем молчать... Если такие, как мы, будут сидеть сложа руки... то для тех, кто нуждается в надежде, ничего не останется. Совсем ничего. Пусть мы не снесём систему. Пусть мы даже не выиграем эту войну. Но мы можем дать им надежду. А надежда — это иногда всё, что у людей есть.

В подвале стало тихо. Даже раненые перестали стонать.

Эйден смотрел на Макса — на этого тощего парня в треснутых очках, который только что выразил то, что бывший десантник чувствовал, но не мог облечь в слова. И вдруг понял: вот оно. Вот зачем он здесь. Вот почему Лекс его привёл.

Потому что они все — куски одной мозаики. Сломанные, израненные, потерянные. Но вместе они дают надежду. Друг другу и тем, кто смотрит на них из темноты. Он перевёл взгляд на Лекса. Тот кивнул — медленно, согласно.

— Умный мальчик, — сказал Лекс тихо. — Жаль, что его отец этого не понимает.

Эйден улыбнулся — впервые за долгое время. По-настоящему. Потому что теперь он знал: он на правильной стороне. Не Конфедерации, не повстанцев, не чьей-то идеологии. А просто на стороне людей. Тех, кто не делит мир на своих и чужих. Тех, кто дарит надежду.

И ради этого стоило пройти через ад.

7. Новая жизнь

Час спустя они стояли у входа в подвал, глядя на серое небо Оруина. Дроны ещё не появились, но воздух уже вибрировал от напряжения — где-то далеко гудели двигатели, приближалась атака.

Эйден сжимал в руках автомат. Не тот, казённый, с номером части, а трофейный, который дала Сера. Ствол был тёплым, приклад исцарапан — оружие, которое уже видело смерть. Его оружие теперь.

Рядом стоял Лекс — жилистый, седой, с винтовкой наперевес. Сера проверяла аптечку. Макс возился с каким-то передатчиком, на ходу объясняя парнишке из сопротивления, как настроить частоту.

— Идут, — сказал Лекс, глядя в небо. Там, в дымной мгле, прорезались точки. Много.

Эйден глянул на него.

— Командир... Лекс... Я никогда не говорил... Спасибо. За то, что вытащил. За то, что поверил. За то, что показал...

Лекс перевёл на него взгляд. Серые глаза, глубоко посаженные, смотрели спокойно. В них не было страха.

— Не за что, Эйден. Ты сам выбрал. Это главное.

Он отвернулся к небу, вскидывая винтовку.

— А теперь давай, помоги мне. Дроны не любят ждать.

Эйден улыбнулся. Поднял автомат, поймал в прицел ближайшую точку. И приготовился драться.

За себя. За Лекса. За Макса. За Серу. За надежду. Потому что если молчат хорошие люди — ничего не останется для тех, кто в этой надежде нуждается.

А он больше не будет молчать.

Глава четвертая Оруин.

Последний рубеж

1. Тени в пустоте

Сначала он почувствовал это кожей.

Лекс стоял на крыше полуразрушенного небоскрёба — того самого, откуда они с Максом когда-то прыгали в люльку, спасаясь от спецназа. Четыре месяца прошло. Четыре месяца относительного затишья, пока Конфедерация перегруппировывалась, зализывала раны после скандала с утекшими данными и готовилась нанести ответный удар.

Четыре месяца он учился жить заново. Не по приказу, не по уставу — просто жить. Помогать Сере с ранеными, учить Эйдена снайперскому делу, слушать бесконечные лекции Макса о протоколах безопасности и уязвимостях в системах Конфедерации. Иногда по ночам ему снилась Лира. Реже, чем раньше, но всё же снилась.

Северный ветер нёс запах гари и близкой смерти. Лекс вглядывался в звёздное небо и вдруг понял: звёзд слишком много. И они движутся.

Он поднёс к глазам старый армейский бинокль — трофейный, с разбитым корпусом, но с идеальной оптикой. Пальцы, покрытые въевшейся оружейной смазкой и свежими мозолями, нащупали колёсико фокусировки.

— Твою ж... — выдохнул он.

Там, на орбите, разворачивалась армада. Корабли Конфедерации выходили из гиперпространства один за другим, как хищники, почуявшие добычу. Лёгкие крейсера — юркие, быстрые, похожие на акул. Тяжёлые линкоры — чудовищные туши, способные стирать города с лица планеты одним залпом. Десантные транспорты — утробы, набитые солдатами, готовыми выплеснуться на Оруин, как кровавая волна.

Лекс считал автоматически. Двенадцать... двадцать четыре... сорок... Сбился после полусотни. Их были сотни. Они закрывали звёзды, превращая ночное небо в чёрную бездну с россыпью ходовых огней — холодных, равнодушных, неотвратимых.

Но было в этой армаде что-то ещё. Что-то неправильное. Лекс всмотрелся внимательнее.

Среди знакомых силуэтов кораблей Конфедерации маячили другие — чужие, незнакомые. Массивные, угловатые, с какими-то органическими обводами, словно выращенные в чуждой лаборатории, а не построенные. Они двигались иначе — плавнее, будто живые существа.

— Что за чертовщина... — пробормотал он.

— Лекс! — донеслось снизу, из пролома в лестничном пролёте. Голос Макса, взволнованный, с хрипотцой от вечного недосыпа. — Ты это видишь?!

— Вижу, — ответил Лекс, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Спускайся. Нужно всё рассказать Сере.

Он ещё раз взглянул на армаду. Огромная, неотвратимая, как цунами. Конфедерация пришла заканчивать то, что начала. Но теперь она пришла не одна. Вопрос повис в воздухе: кто эти чужаки и что им нужно?

Лекс сунул бинокль в карман потрёпанной куртки и начал спускаться. Каждая ступень отдавалась болью в старых ранах — память о десятках боёв, осколках, пулях, плазме. Тело ныло, но он привык не замечать этого.

Главное — чтобы хватило времени. Главное — чтобы они успели понять, с чем столкнулись.

2. Совет отчаяния

В подвале было душно, как всегда. Пахло лекарствами, потом, застарелой кровью и сыростью. На нарах лежали раненые — после последней вылазки повстанцев добавилось ещё трое. Сера колдовала над одним из них, вливая в вену плазмозаменитель. Её плотная, коренастая фигура в старом военном кителе казалась незыблемой, как скала.