«Три кашалота». Шлейф золотого меряченья. Детектив-фэнтези. Книга 59

– Заметил. Бр-р!

– Вас что-то трясет! Но я сразу поняла, что вы сильный, и если без трости, значит, так пожелали предстать перед президентом… А вот и наш лифт… – Прошли секунды. – А вот и наш коридор. Сейчас… еще немного…

Они вышли из лифта на каком-то из верхних этажей, на каком именно Евсей не обратил внимания, разглядывая молодую женщину со всех сторон в идеально чистые зеркала, казавшиеся идеальной пустотой. Он успел посмотреться и на себя, и не зря – пришлось поправить кончик уса.

Они оказались в огромном фойе. Впереди, метрах в двадцати, открывался, сквозь ряд высоких окон, вид на двор резиденции, утопающий в гроздьях широких и мясистых листьев каштанов и дубов. По стеклам с боков скреблись ветки высоких тянь-шаньских елей. Казалось, они дразнили человека, сидящего к ним спиной в мягком кресле перед столиком, где лежали открытый блокнот и ручка, но он не обращал на них никакого внимания, как хан на опахала невольников, нежась в прохладе. Зато он пристальным взглядом встретил входящих. Причем, на Евсея он посмотрел как человек, превратившийся на секунду в рентген-аппарат. Он пристально взглянул и на Леру: будто внезапно переодевшийся в нее шпион мог представлять здесь большую опасность, чем незнакомец, то есть Евсей Еркашин, за каждым движением которого и без того наблюдали чьи-то глаза. Слева и справа расходились вдаль коридоры, но фойе имело одни двери, очевидно, к Президенту.

– Отдайте пропуск, – сказала фея.

– Евсей отдал пропуск. Сделав в нем отметку, Евсея пригласили проследовать дальше.

– Проходите.

Дверь перед ними открылась, на пороге предстал другой человек из охраны Президента, один из нескольких, сидящих за столами в открывшейся приемной, затем по коридору, сделав один поворот, и там потеряв еще несколько минут, они вошли в новое фойе. Здесь за столом сидела самая обыкновенная секретарша. Она по селектору спросила:

– Борис Николаевич, здесь Евсей Еркашин, впускать?

– Пусть войдут оба.

– А я-то зачем? – запротестовала было фея. Но было видно, что она ждала этого и была даже рада.

– Лера, не начинай! Идите, вас ждут, – сказала секретарша, направляясь к двери и распахивая ее.

V

На удивление близко, совсем рядом от двери, слева от нее, хотя и в очень большом кабинете, часть которого обиженно пустовала, – и едва ли там ступала нога человека, кроме уборщицы, – привстала за столом знакомая личность, целая фигура президента. Она сказала: «Здравствуйте», подняла руку и указала на четыре стула, выставленные парами по одну и другую сторону столика на гнутых ножках, перпендикулярно примыкающего к его массивному столу. Рука была неподдельной, и Евсей, пожимая ее, сейчас больше других знал, что Ельцин – это все же был человек.

Евсей, едва оказавшись в кабинете, поздоровался не с кем-то отдельно, а сразу со всем кабинетом, поблагодарил небеса и теперь, еще удостоившись и рукопожатия президента, сделал несколько широких шагов и, усаживаясь, выложил на столик свою тонкую папку с бумагами.

До этого он успел поразмыслить над сообщением его спутницы, – что агент Квазимодин искал встречи с президентом. Евсей уже навел о нем справки у своей несостоявшейся тещи Нонны, как о человеке, которого он видел в сложном покере против ее дочери Марины, гражданской жены Евсея, еще там, в слободе, в родном Верходонье. Тот с помощью подельников, совершенно гнусных личностей и, увы, родного брата Евсея, выкрал ее, привез в Москву, затем захватил и его, Евсея, после чего шантажировал Марину, содержа ее бывшего гражданского мужа в криогенной медицинской камере с тем, что этот горе-супруг в ней навсегда и останется. Квазимодин же организовал и покушение на директора завода сухого льда и сухого спирта, к счастью выжившего, но после этого уступившего важную лабораторию на территории автозавода, где прежде изготавливались и испытывались установки для авторефрижераторов. Ясно, для чего были нужны криминалу те холодильники на колесах: возить мраморное и черепашье мясо, конину калмыков базовцев казачьего улуса Едигея и его ученого родственника, Кырсоева. В одном из таких холодильников на колесах был доставлен в Москву и я сам! – мимолетно подумал Евсей, ощутив, как вновь невольно содрогнулся. – Приключение не хуже, чем у того же скрывавшегося под чужим именем Жофрея, что открыл месторождения золота, способ его извлечение из примесей и литья в золотые слитки, за что и обвинялся в колдовстве. И вот я здесь, рядом с президентом… И не в силах объяснить: кто мне подарил эту приятную встречу?!.. Вот и отвяжись после этого от навязчивой мысли, что кто-то, словно, руководит каждым моим шагом, окуная во все новые обстоятельства и ставя рядом все новых и новых людей!.. И в то же время будто кто-то нарочно чинит мне и новые препятствия, упреждая каждый мой шаг!..» Все это промелькнуло в голове Евсея за несколько секунд. Мысли опережали скорость его шагов в миллионы, миллиарды, триллионы раз.

– Лера, посиди, поговори с уважаемым человеком, а я пока должен ознакомиться с материалами, которые мне принесли только что. Вы извините, я отвлекусь на несколько минут, – здесь уже хозяин Кремля просил Евсея. – Нужно порешать проблему терских казаков…

– Да, как вам будет угодно, – отреагировал Евсей. «Ого! Да это многообещающее начало!» – вывел он с радостью.

– Борис Николаевич, вы меня что, для этого позвали, – тут же начала допрос Валерия, – чтобы я заняла нашего гостя молчанием?!

– Оказывая услугу президенту страны, ты оказываешь услугу государству. Посиди, и больше не мешай.

Кто такая эта Лера? Для него, Евсея, как казалось ему, это навсегда должно остаться загадкой.

Он не мог и подумать тогда, позже обшаривая мыслью весь космос в поисках ответа на свой вопрос, что это прелестное создание однажды, спустя время, станет его женой и родит ему четверых детей. Но в ту минуту, за столом президента, он подумал: «Может, это она, фея, посадила Ельцина на этот трон, а затем тот вздумал использовать ее, как использует всех, кто подворачивается под руку? Но уж мне-то она точно ниспослана сверху! – все же отчего-то уверенно сказал себе, размышляя, Евсей, хотя и поглядывая в ту минуту на Ельцина, а не на нее.

– Так и есть!.. Лерочка, ты выполнишь для меня поручение… Мне нужно, чтобы преданный мне человек передал его адресату лично в руки. Вот это господин Квазимодин, – взял он из кипы бумаг лежащую сверху фотографию и показывая ей, – запомни его. Надо отвезти ему письмо. С тобой будет охрана, разумеется. Надо, чтобы он принял письмо от человека, которому он безоговорочно поверит. Он тебя знает, видел в Свердловске… Э-э-э… Екатеринбурге, разумеется, где – неважно, хотя какой тут секрет: он был в вашем доме, у твоих родителей! – Ельцин взял лист бумаги, что-то быстро на нем написал, взял конверт с письмом, засунул в него и записку, провел по клеевым полоскам языком, затем запечатал конверт, ударил по нему кулаком и передал девушке.

– Все исполню, ра-зу-ме-ет-ся! – сказала она.

– Ты наша настоящая фея!

– А обещанное? Контрамарку на бал в театр дворца Романовых?

– Его еще нет, но средства выделены. Я прослежу. Я должен это сделать, как и поставить храм взамен снесенного по моему указанию дома Ипатьевых, где расстреляли царскую семью. Ты знаешь, какая это для меня трагедия. – Ельцин говорил все это, а Евсею казалось, что он говорит нарочно для него. Нет, нет!.. В этом, мимолетно бросаемом на него взоре президента Евсей видел иное: «Только не вздумай догадаться, для чего именно лично мне приспичила эта стройка!..»

Молодая женщина покивала и удалилась. Евсей невольно оглянулся на нее, а когда посмотрел на Ельцына, будто уткнулся лбом в невидимое стекло и слегка отпрянул.

Перед ним сидел чужой, незнакомый человек. Это был, конечно, Ельцин. Но теперь становилось понятно, как он мог свалить преграды, нагромождаемые на его пути другим могущественным лицом государства, Горбачевым, и его помощниками. Это было непроницаемое лицо политика, который готов на многое, чтобы добиться своего, даже на перевороты, предательства, жертвы, изменения кода России. Очевидно, он спохватился, что не надел маску, и через секунду его лицо вновь изменилось. И то, что оно стало прежним, как бы озабоченным, усталым от дел, внимательным к посетителю, – все это открывало в нем больше, чем открывается в обычном, даже и очень сильном человеке. Это был, словно, демон, поставленный на свое место в нужное время неведомыми высшими силами.

Сейчас он был занят тем, что нажимал на кнопку. В ту же минуту в кабинет вошел человек с коробочкой в руке и со свидетельством о награде. Он передал президенту коробочку, Ельцин открыл ее, взял оттуда орден и прикрепил к груди Евсея. Все произошло очень быстро, но с появлением нескольких человек статистов и очень торжественно. Евсей заметил тени, движение, вспышку: этот момент был заснят для истории.

– …Да, вы, конечно, достойны этой награды! И не только за благотворительную деятельность в адрес казаков-инвалидов и поддержку паралимпийского движения, а также за успехи в изготовлении экзоскелетов, в чем отстали даже солидные фирмы, но и за внесение средств в фонд казачьего театра дворца Романовых. Да, нам и это известно…

Евсей поблагодарил.

Ельцин не упоминал об оказанной ему услуге в виде передачи во время его первой избирательной кампании около двухсот килограммов золота слитками царских стандартов, и Евсей был за это ему благодарен. В свое время он исполнил свой долг и теперь был свободен для выполнения другой миссии.

VI

Ельцин продолжал:

– Кроме того, вы ведете активную работу в Академии республиканского казачества, являетесь одним из ее идеологов. Это мне известно по отзыву близких мне людей, в частности, Путина. Я собираюсь предложить ему пост премьер-министра, так что вы сможете в дальнейшем рассчитывать и на его поддержку. Не сомневайтесь, вы избрали благородную стезю. Скажу больше: если и впредь посодействуете лично мне, – все же проговорился он, – буду втройне признателен. Не потому, что я в этом сильно нуждаюсь в теперешнем моем положении! – поправился он. – Сейчас я крепко стою на ногах! Но все идет к тому, что в последний момент все может измениться: какой-нибудь миллион голосов в сторону решит судьбу страны, и как отреагирует мое сердце, неизвестно. Политика есть политика… Меры, правда, нами принимаются. Сейчас вновь набирают вес коммунисты… Но народ, понеся большие жертвы в ожидании перестройки, а другая его часть и для захвата приватизированной недвижимости, тех же заводов и фабрик, не захочет, чтобы они были напрасными… Пролита кровь!.. Но теперь, надеюсь, вы понимаете, что, когда требует ситуация, условия для жертв создаются искусственно!.. – Ельцин вдруг усмехнулся, на мгновение вновь превратившись в страшную и беспощадную политическую машину, но тут же, будто его переключали, возвратил себе прежний лик.

Евсей отвечал:

– Никогда бы, Борис Николаевич, до этого сам не додумался. Это жутковато. Это значит, что мы должны признать естественным запрограммированное ходом истории явление: если делается революция, массовый приток инвалидов гарантирован. А с этим гарантирован и приток прибыли…

– Вот именно! Но это, разумеется, метафорично! Поглядите, во что мы ввязались! Органы наказания могут вменить в вину действия, вызвавшие лишь только взрыв резкой перемены настроения, приведший к трагедии, а тут – резкая перемена всего!.. От одного человека ничего не зависит! Вот почему я с вами откровенен, и у каждого, кто мне верен, заранее прошу поддержки. Вдруг вновь да понадобится!.. Вы лично сейчас можете обратиться ко мне с какой-нибудь просьбой. Но сначала выкладывайте, что просил передать мне мой старый товарищ, Едигей Акжолтоев.

– Несколько лет назад у нас в станице Танаисинской сгорел опытный филиал конезавода, который все еще на балансе Академии наук и заповедной «Приворонежской биосферы». Вернуть ей сохранившийся табун – значит подвергнуть его списанию и уничтожению. Возможно даже – буквальной утилизации на мясо. С тех, для кого важна сиюминутная выгода, станется! Начало реформ позволило забыть о том, что тот объект, конепитомник, не только постройки и табун, но и документация. Часть ее мною сохранена, и она до сих пор у меня. Нужно разрешение считать объект за бесценок списанным заповедником, но приобретенным и восстановленным в калмыцком базу Акжолтоева. Мы с ним почти что соседи. И уже тоже друзья-приятели.

– Переносите объект, даю такое разрешение. Я вас не оставлю и впредь. Но как там и что, в этом я не разбираюсь, мне этого не надо. Словом, оформляйте передачу по закону, я распоряжусь, и – действуйте. Спецслужбы возьмут это на карандаш. Что еще?

– Едигей просит вас не забыть в федеральном законе пункт о выделении привилегий казачеству Калмыкии, как преданному делу государства и готовому к продолжению реестровой службы. И передает, что раньше для этого не было создано условий, но теперь они созданы.

– Вам что, нравится идея выделить калмыцких казаков, как особый этнос, готовый, чего доброго, провозгласить и калмыцкую казачью республику? А затем и сибиряки захотят к себе особого отношения, как казаки, по их мнению, единственно вольные! Тут же, во след и другие скажут: и мы – вольные! И что? Четвертые потребуют службу по реестру и достойное жалованье?! А как их отделить от работников министерства внутренних дел? По каким параметрам начнем отделять? Начислять ту же зарплату? Пусть договорятся сначала между собой, прежде чем договариваться с государством, вот потом и посмотрим!

Ельцин, сказав все это, встал, обошел стол и сел напротив, заняв место, где только что сидела Лера. Стул под ним тяжело скрипнул.

Ельцин был довольно высок, подтянут, силен и на атлетическом ринге выглядел бы как хороший метатель молота. Но по всему чувствовалось: поры плоти его были залиты, словно бы, свинцом, как заливают свинцом «бабки», чтобы ими разбивать строй айданчиков, или альчиков, как их называют в базу Едигея, имеющего киргизские корни. И этот дополнительный вес не позволял никому сдвинуть его с места, помимо собственной воли. Нужна была какая-то очень могучая, несокрушимая сила, чтобы заставить его подвинуться или исчезнуть. Но в стране ничего, кроме старых идей социализма, для осуществления такого переворота не имелось. Хотя этого переворота он опасался, и напоследок, видно, не хотел совершить непоправимой ошибки и в отношении казачества.

VII

– Да, вы, конечно, правы, господин президент! – сказал Евсей. – Но вы сами знаете, что казачество России между собой никогда полностью не договорится.

– И не полностью тоже! И это очень и очень хорошо! – вдруг заявил Ельцин.

– Хорошо? Чем же, Борис Николаевич? – спросил Евсей, довольный темой и продолжением беседы, – она протекала в нужном русле, – поскольку он опасался, что мог уйти из этого кабинета, так и не узнав, что же на самом деле на душе у власти в отношении казачества. Но полученный ответ также и обескуражил его.

– Это хорошо тем, что казак и должен быть подневольным у власти! Свободным же – никогда! Но свободолюбивым, дерзким, упрямым, твердым, верным данному слову, если его дал, – это да!.. Весь русский народ, что вышел из среды крестьян, дворян и различных этносов, проживающих в степях и горах, в тундре и на Камчатке, он не слишком пригоден для той миссии, которая вскоре может понадобиться России, чтобы оставаться великой державой. Весь, в целом, народ стал слишком прозападным. Мы попались на эту удочку, и однажды придется искать пути сорваться с крючка и уйти в свободное плавание. Только казачий характер, и пусть то будут казаки Дона, Кубани, Терека, Урала, Сибири, Забайкалья вместе с приморскими и камчатскими, могут стать тем становым хребтом, на который должны будут нанизаться все приобретенные качества россиян, вместе с их исконной технологической отсталостью и современной великой культурой. Только церковь могла бы составить им конкуренцию, но церковь никогда не пойдет на то, чтобы стать во главе государства и повести его в смертельный бой! Ей одинаково дороги души обоих противоборствующих половин. Не так ли? Остается казачество. Если вам что-то надо, говорите прямо. Сегодня эта тема – из разряда историзмов и утопии, всеми почти позабыта. Но я знаю, что казаки будут ждать и требовать Федерального закона о казачестве, помимо закона о реабилитации угнетенных народов и этносов. Они сами, как дети, не понимают, что отсутствие такого закона – это и есть путь к возрождению казачества! – говорил президент, словно, забыв, что говорит с казаком. – А это и есть уже само возрождение! Только протекающее очень медленно! – открывал он свое понимание истины. – А закон только подожжет бикфордов шнур и однажды вызовет взрыв. При этом Россия могла бы разделиться всяким своенравным казачеством. И только объединение его сделает Россию новой российской цивилизацией. Такое вольное казачество поддержат все народы России, все этносы, и они станут очень похожи: в национальных костюмах – в бурках и папахах, в сапогах и с донскими зарядцами на груди, с оружием и на коне… Жить в природных условиях, ближе к земле, рожать много детей. И никогда не слушать того, что вещают с Запада, а только ближних добрых соседей, ассимилироваться с ними и делиться землями и культурой. В этом все казачество! Иного пути у России, как только в слиянии продолжать двигаться по всем направлениям, нет. Но сливаясь на чужих территориях, ни в коем случае не останавливаться, не задерживаться на месте. Скажите, какой характер способен на это? Характер дипломатии, воспитанной западной демократией, римским и наполеоновским правом? Нет! У нас должно проявиться и быть описано до последнего явления российской жизни российское казачье право!.. Кажется, это ваша племянница додумалась объяснять явления эпохи, начав с выявления атомов эпох? Поистине, верно!.. Возможно, в своих рассуждениях я иду по ее следу. Но если она объясняет только те эпохи, которые окончились, то мы должны учесть совершенные ошибки, – я свою обязательно учту, – и однажды попробовать спрогнозировать новую эпоху!

– Для этого вам нужно очень много преданных России казаков!

– Будьте уверены, я уже сказал, что вместо меня придет человек, который развернет Россию, но пока еще не к казачеству, тут не обольщайтесь. Но если бы мы могли сделать казачью державу в ближайшие пятьдесят лет, мы бы успели… Мы и без того успеем, но будем идти прежним путем – путем конфронтаций, санкций, оскорблений, унижений и, возможно, войн… Прошу вас, передайте племяннице мое восхищение и мою благодарность. Такие научные работы влияют на политику и на цивилизации. Только пусть не надеется, что ее открытие сегодня будет оценено по справедливости. Я совершил ошибку и запустил процесс, который можно будет скорректировать только после того, как мы получим новый вихрь новых испытаний и жертв. И в каждой семье, увы! Не сомневайтесь, вы получите своих новых инвалидов. Я не скажу: пользуйтесь моментом и обогащайтесь, это кощунственно и безнравственно, но я скажу вам: пользуйтесь, совершенствуйте свои стальные опорно-двигательные аппараты… Да, новые аппараты!

– Господин президент, а если бы я сейчас вас заверил, что мне нужны заказы на перспективные поставки в вооруженные силы десантных экзоскелетов, роботов-скелетонов…

– А-а!.. Я поддержу вас, как руководителя особой экспериментальной мастерской. Но о поставках в армию пока забудьте. Как говорят у вас, казаков, мы огарнуем это дело в качестве разработки опытных образцов для полигонных испытаний. Со сроком на пять… нет, на десять лет. Затем вам придется отчитаться. Уже не передо мной. Вы согласны?

– Да, и большое вам спасибо! – сказал Евсей. «Но почему так долго? Почему не сегодня? Неужели тут дело в прожектах команды вездесущего Льва Профозова, идущего по пути разработки психотропных аппаратов для армейских команд, курируемого спецслужбой того же Квазимодина?!..»

Ельцин словно прочитал его мысли. И вдруг сказал без обиняков.

– Вот что… Вы, каких бы точек зрения ни придерживались, человек из моей семьи, то есть человек из среды моих друзей. Я вам скажу прямо: уже двадцать лет во всем мире идет серьезная работа по созданию солдат нового поколения, понимаешь! В том числе, с помощью использования различных психотропных препаратов, и наша работа в этом направлении стала ответом на вызовы североатлантического блока, хотя мы здесь слегка запоздали. Но даже сдавая позиции, мы не могли не придать этому особого значения. Требуется еще целый ряд лет, чтобы довести работу до конца. Бросить ее сейчас мы не можем, поскольку армии со скелетонами… этими роботами… себя нигде не проявили, и трудно убедить незаинтересованных лиц в правильности того пути, по которому мы пошли. Так что, наберитесь терпения, работайте и ждите своего часа!.. Тот, кто придет на мое место, кто бы он ни был, будет поставлен об этом в известность… Однако, надеюсь, однажды вы успеете продемонстрировать свои новые успехи еще и при мне. Для испытаний можете располагать моими казаками «горынычами» с Урала. Зюганов сейчас силен… Как, должно быть, удивляются мои казаки, ведь когда-то я их готовил для себя, будучи сам коммунистом!.. Они пока еще здесь, под Новым Иерусалимом, в казармах, что выстроены вдоль подмосковного Нового Иордана…

– Я знаю! У меня в том же районе имеется своя станичная база…

– Да, да… Кстати, вы проявили себя благородно, восстанавливая Иорданский храм отца Обролюбова, что находится рядом с одной из ваших подмосковных слобод. Я поручаю вам продолжить эту работу, будет вам окормление и от церкви.

– Хорошо, Борис Николаевич.

– Ну, что ж…

VIII

Ельцин прощался. Он протянул руку. Пожав ее, Евсей вышел из кабинета через двери, перед ним распахнувшиеся, как по волшебству. Евсей подумал о Валерии, что это она сейчас очередной раз взмахнула своей волшебной палочкой феи. Но ее он больше не видел.

Евсей был поражен… Ельцин озвучил его собственные мысли: пусть казаком будет каждый, кто считает себя казаком; пусть крепнет казачество, и однажды оно преобразует Россию в цивилизацию Казакию. Вместе с тем, Евсей был сильно разочарован: он видел, что всерьез решиться на издание нового закона о казачестве сейчас не возьмутся ни Ельцин, ни Зюганов, ни те же специалисты Путина и ему подобные, в одном из классов которых он уже поработал, проконсультировав от имени академии проведение одного урока казачьего наречия.

Евсея поразило и то, что Ельцин был знаком с законом развития социализма, открытого племянницей Инной, разработавшей свое рабочее адвокатское право, как инструмент выявления истин исторических явлений. Ельцын понял, что только таким инструментарием можно разглядеть все тонкости казачества, всю его настоящую суть, а именно с помощью нового «адвокатского казачьего права». Возможно, в результате будет составлена энциклопедия, но не о фактах, а о явлениях казачьей жизни и сути; и это было бы столь же значительно, как значительным является, например, словарь Даля для каждого, кто хочет понять, от каких истоков и до каких пределов расширяется русский мир… Размышляя таким образом, Евсей пришел к выводу, что историю казачества со всеми ее негативными перипетиями, за исключением героических примеров, надо было оставить историкам и тем, кто осознанно хотел копнуть в нее глубже, чем просто историк. Требовался социально-психологический метод изучения вопроса; и все должно было переплестись с культурологией вопроса, с философией, возможно, и с космогонной философией. Однако насаждать массам казаков мысль, что они должны помнить свою историю с тем, чтобы сохранить традиции – для ретрансляции их на белом полотне дня сегодняшнего – вовсе необязательно, преждевременно и даже вредно. Нужны были гибкость, потенциал этой гибкости, вмещающий различные типы и виды казачьего права на что-то, на бесконечно многое что-то… Нет, нет! – тут же воскликнул Евсей. – Не бесконечно, а именно – конечно! Было бы бессмысленным предъявлять в качестве идеала то, что не имеет границ, что не рассмотрено в каждой мельчайшей детали и что не имеет законченного алгоритма поступков и любых проявлений, чтобы их можно было проверить опытным путем… Это даст казачеству возможность создать свою казачью партию с точной программой, объединяющей всех! И даже больше! – думал Евсей. – Что ни говори, а идея неоказачества, что выливается в форму объединения признающих себя казаками людей, имеет неоспоримые преимущества перед другими формами, даже такой автократической, какой является политическая партия. Да, да, да! Поскольку казачество востребовано населением современной России, надо создать новую «оказаченную» современную Россию, где бы каждый народ признал в себе не только россиянина-русского, но и россиянина-казака.

При этом надо поддержать те казачества, которые проживали на своих исконных землях, и сохранить традиции и быт его в таком объеме, который бы узаконивал его право именоваться отдельным народом. Нужно дать им, по крайней мере, права других малых народов! Но вот новый вопрос: будут ли казаки довольствоваться лишь этими правами? – спросят меня, – размышлял Евсей и отвечал: – Какие-то да, какие-то нет, и казачьи права, не исключено, могут считаться просто «подачкой», а кто с этим не согласен – оппонентами и врагами. Но, видно, нет иного выхода, как идти путем наделения малых народов все большими правами, вплоть до уравнивания их в объемах получаемых благ с суперэтносами и, возможно, всем народом России. При этом пришлось бы не препятствовать и тому явлению в казачествах, которое выражалось бы в стремлении объединяться по «родовому» признаку. И, не исключалось, имелась необходимость каждым из них создавать свое небольшое «родовое» войско для возбуждения в нем духа гвардейского казачества, воспитания казачьих «суворовцев». Правда, – с сомнением говорил себе Евсей, – то родовое казачество, где его традиции бережно передавались от отца к сыну, от матери к дочери, даже при царизме составляло меньше половины от всех казаков. И сейчас на родном Дону и на Кубани, откуда прибыли новые соседи танаисинских – верходонские новокубанцы, – как точно знал Евсей, – из десятка тем традициям были верны лишь один-два казака. И так, вероятно, было повсюду, где исторически казачество складывалось из представителей различных этносов: казаки калмыки, осетины, буряты, татары, якуты, армяне. У них у всех были свои культура и традиции, и все они являлись приверженцами разных вероисповеданий – мусульманства, буддизма. Да и внутри казаков-христиан немалое число жило в традициях староверов…