Николай I

<..> В сентябре того же 1795 года великая княгиня Мария Феодоровна, находившаяся тогда в Гатчине, почувствовала, что ей снова предназначено быть матерью. Если позволено разоблачать тайные, темные ощущения сердца человеческого, то не трудно указать, какие чувства преобладали в эту эпоху в ее супруге. Они были: 1) нелюбовь к императрице Екатерине, 2) враждебное чувство к Польше, которой последнее деление совершалось именно в это время, и 3) страсть к военным экзерцициям, которыми великий князь беспрерывно и, можно сказать, ежеминутно занимался тогда в Гатчине. Все эти три чувства должны были резко отразиться на характере будущего его сына[4].

Императрица Екатерина любила лично присутствовать при рождении своих внуков и внучек, и в дворцовых документах, рассказывающих о рождении великого князя Константина Павловича и великих княжон Марии, Екатерины и Анны Павловны именно упоминается, что за несколько минут до разрешения великой княгини Марии Феодоровны от бремени, императрице было доносимо о том, что время разрешения приближается, и она немедленно прибывала на половину ее высочества, где и оставалась до появления на свет младенца.

Вследствие ли усилившегося охлаждения императрицы к ее сыну, или от увеличившейся преклонности ее лет, только при рождении Николая Павловича, последнего из внуков, рожденных при ее жизни, было иначе.

Екатерина находилась тогда в Царском Селе, и туда же, ко времени предстоявшего разрешения, переехала великая княгиня Мария Феодоровна со своим супругом. <..> 25 июня 1796 года в 3 1/2 часа утра ее величеству дано было знать через присланного из комнат их высочеств камердинера, что великая княгиня скоро должна разрешиться от бремени; четверть часа спустя, в 3 3/4 утра, тот же камердинер явился с докладом, что Мария Феодоровна благополучно разрешилась сыном. Уже только по этому извещению императрица прибыла на половину своего сына и, в ее присутствии, духовник ее протоиерей Савва Исаев совершил молитву над новорожденным, которого нарекли небывалым в нашем царственном доме от времен Рюрика именем: Николай. Кому в то время дано было провидеть личную будущность младенца, столь далекого от престола, и начавшуюся в нем новую будущность для России!

О рождении великого князя было объявлено в Царском Селе пушечною пальбою и колокольным звоном, а в С.-Петербург послано известие с нарочным, лейб-гвардии Конного полка вахмистром Ивашенцовым.

Ранним утром того же дня родитель новорожденного один отслушал благодарственный молебен в царскосельской придворной церкви, а в 10 часов утра явились к нему с поздравлениями придворные особы, причем жалованы им к руке. Парадное молебствие, в присутствии императрицы и всего двора, было совершено в полдень; после чего всеми придворными чинами принесены поздравления самой императрице, которая также жаловала их к руке.

В Царскосельском дворце были: в тот же день парадный обед на 64 куверта[5], однако без пушечной пальбы, а 29 июня, в день тезоименитства великого князя Павла Петровича, большой бал для особ первых пяти классов, назначенный, по словам камер-фурьер-ского журнала, как для празднования сего тезоименитства, так и для принесения поздравления императрице и великому князю с рождением ему сына.

Крещение новорожденного совершилось 6 июля, в воскресенье. В повестках, разосланных по сему случаю, не было сказано, как обыкновенно, «таким-то особам съезжаться» и проч., но, после обычной формы: «Ее Императорское Величество Высочайше назначить соизволила быть крещению высоконоворожденного Великого Князя Николая Павловича сего июля 6-го…», прибавлено: «кто при оном крещении быть пожелает, первых пяти классов обоего пола особы должны быть в село Царское, дамы в русском, а кавалеры в обыкновенном цветном платье» и проч. Восприемниками от купели назначены были: великий князь Александр Павлович и великая княжна Александра Павловна.

Обряд крещения происходил со следующими церемониями.

6 июля, в 10-м часу по утру, при Царскосельском дворце и внутри его поставлен караул от одного только лейб-гвардии Преображенского полка: в гренадерском уборе, с белым знаменем, так что не было даже кавалергардского караула, который в то время постоянно ставился у дверей Лионской комнаты.

В половине 12-го часа их высочества великие князья Александр и Константин Павловичи с супругами, великие княжны Александра, Елена, Екатерина и Мария Павловны, в преследовании штата своего и придворных кавалеров, пошли в придворную церковь. Вскоре потом императрица с великим князем цесаревичем в сопровождении придворных кавалеров пошла на половину великой княгини Марии Феодоровны и, оставив при входе в ее покой свою свиту, прошла через ту половину в церковь на хоры. Между тем, новорожденный из комнат своих был принесен в церковь на глазетовой подушке под покрывалом из белой кисеи с кружевом статс-дамою Ливен; по сторонам г[оспо]жи Ливен шли и подушки с покрывалом поддерживали: с правой стороны – обер-шталмейстер Нарышкин, с левой – генерал-аншеф граф Салтыков.

Крещение и миропомазание совершал духовник императрицы Савва Исаев. Во время крещения восприемник и восприемница стояли против купели, а между ними стояла и держала младенца статс-дама Ливен с своими двумя ассистентами. Согласно обычаям нашим, отца новорожденного в это время не было в церкви, он прибыл на хоры уже по совершении обряда крещения. Благодарственный молебен с коленопреклонением совершен: архиепископом казанским Амвросием, архиепископом псковским и рижским Иннокентием, епископом тверским и кашинским Иринеем, епископом вятским Амвросием, духовником ее величества и протоиереем Преображенского собора.

Перед окончанием молебна произведен троекратный (при дворцовой церкви) колокольный звон и сделан 101 пушечный выстрел с царскосельской батареи.

После окончания молебна и принесения их высочествам поздравления от духовенства и членов Синода (с жалованием их к руке) духовником императрицы отправлена соборне[6] Божественная литургия, во время которой великий князь Александр Павлович подносил новокрещенного брата своего к приобщению Святых Тайн, а перед окончанием литургии возложил на него знаки ордена Св. Андрея Первозванного, которые были поднесены обер-гофмейстером графом Безбородко, и, по возложении, оправлены великою княжною Александрою Павловною. По совершении литургии новокрещенный прежним порядком отнесен к родительнице и потом в свои покои.

В тот же день императрица и великий князь цесаревич принимали поздравления от всего двора, после чего был парадный обед на 174 особы, кончившийся в 2 часа пополудни. В продолжение стола в зале была итальянская вокальная и инструментальная музыка, с хором придворных певчих. Первый кубок пит императрицею за здоровье великого князя Николая Павловича, причем играли туш на трубах и литаврах и сделан 31 пушечный выстрел с царскосельской батареи. Вечером был придворный бал, продолжавшийся до 10-го часу, при обыкновенной камерной музыке.

По принятому при высочайшем дворе порядку великому князю Николаю Павловичу немедленно назначили свой особый штат, в который многие лица были избраны еще до его рождения. Они были следующие:

1) Статс-дама Шарлотта Карловна Ливен.

2) Три дамы, исполнявшие обязанности гувернанток: полковница Юлия Федоровна Адлерберг, подполковница Екатерина Синицына, надворная советница Екатерина Панаева.

3) Англичанка Евгения Васильевна Лайон (Jane Lyon) – нянька.

4) Кормилица Евфросинья Ершова, красносельская крестьянка.

5) Две камер-юнгферы: Ольга Никитина и Аграфена Черкасова.

6) Две камер-медхен: Пелагея Винокурова и Марья Перьмякова.

7) Два камердинера: Андрей Валуев и Борис Томасон.

Сверх того, при великом князе вскоре потом назначено состоять: лейб-медику доктору Беку, аптекарю Ганеману и зубному врачу Эбелингу.

Подробности сохранились о госпожах Ливен, Адлерберг и Лайон.

Муж статс-дамы Ливен (пожалованной уже во вдовстве, в 1799 году, ко дню Пасхи, в графини, а впоследствии в княгини) был генералом и киевским комендантом. Императрица Екатерина, издавна его знавшая, после его смерти определила его вдову к воспитанию своих внучек, а потом и великого князя Николая Павловича – до семилетнего их возраста. Будучи женщиной чрезвычайно доброй и умной, она не имела, однако же, высшего образования и даже не могла свободно и правильно изъясняться ни на каком языке.

Юлия Федоровна Багговут, сестра известного нашего генерала, павшего впоследствии в кампании 1812 года, вышла за полковника и командира Выборгского мушкетерского полка Адлерберга. Стоя с полком своим в Выборге, муж ее и сама она имели случай близко познакомиться с доверенным секретарем великого князя Павла Петровича, бароном Николаи, владевшим под Выборгом известною мызою Монрепо. Когда, по смерти полковника Адлерберга, вдова его с двумя детьми (граф Владимир Федорович и графиня Юлия Федоровна Баранова) остались без всякого состояния, то барон Николаи рекомендовал ее ко двору, и она в 1797 году была принята гувернанткою к Николаю Павловичу, а впоследствии ее попечениям, вместе с другими гувернантками, доверен был и Михаил Павлович. В 1802 году она пожалована именным указом в генеральши, награждена орденом Св. Екатерины 2-й степени и назначена начальницею Воспитательного общества благородных девиц (Смольного монастыря), в каковом звании, удостоенная особенного благорасположения императрицы Марии Феодоровны и всего императорского дома и окруженная всеобщим уважением, она оставалась до своей кончины, быв до того пожалована и в статс-дамы и орденом Св. Екатерины 1-й степени.

Наконец, англичанка, как ее официально называли (или, точнее, шотландка), Евгения Лайон (впоследствии по замужеству Вечеслова) была дочь лепного мастера, вызванного в Россию в числе других художников императрицею Екатериною!!.<..>

Во время детства своего Николай Павлович много раз слышал… рассказы об ужасах и жестокостях, происходивших в 1794 году в Варшаве[7], и геройстве своей, в то время 17-ти или 18-тилетней, няни. Впоследствии, будучи уже императором и видаясь иногда с нею, он много раз говаривал, что от нее наследовал свою ненависть к полякам и что чувство это укоренилось в нем со времени тех рассказов, которые он слышал от нее в первые годы своей жизни.

Характер мисс Лайон был необыкновенно смелый, решительный, прямой и благородный. В те семь лет, которые она провела в пестовании великого князя, ей не раз случалось поступать наперекор приказаниям не только гувернанток и графини Ливен, но даже самой императрицы Марии Феодоровны. Таким образом, во время болезней своего питомца, когда ее пугал какой-нибудь неожиданный поворот недуга, она вдруг решалась изменить предписания докторов и взяв на одну себя всю ответственность, не предваряя о том ни одну из приставленных дам, смело действовать по внушению своего инстинкта и некоторых медицинских познаний[8]. Последствия ни разу не вышли дурные, и хотя вначале Лайон получала выговоры за отважность ее поступков, но она не теряла доверенности императрицы, потому что сделанное или предпринятое ею оказывалось всегда хорошо и полезно. Она была весьма вспыльчива и, как большая часть вспыльчивых натур, необыкновенно добра. Привязанность к августейшему воспитаннику доходила в ней до страсти, до фанатизма, которые она сохранила по конец жизни. Лайон, между прочим, до последних дней своих гордилась тем, что [она] хотя и англичанка, первая учила великого князя произносить русские молитвы – «Отче наш» и «Богородицу», – первая также учила его складывать персты для крестного знамения.

Николай Павлович, с самых ранних лет жизни пламенно привязанный к своей няне, – таков он был и во всех прочих душевных своих привязанностях, – сохранил ей свое уважение и воспоминание прежних чувств до самого ее конца.

Нередко он навещал ее в Аничковском дворце, где ей государем после вдовства дана была квартира, и даже удостаивал иногда кушать у ней чай со всем августейшим своим семейством.

Не дозволено ли предполагать, что в первые годы существования младенца – великого князя, когда все чувства, впечатления, антипатии воспринимаются ребенком бессознательно, между ним и его нянею существовала глубочайшая родственность натур, и что геройская, рыцарски-благородная, смелая и открытая натура этой няни-львицы (Lyon, каламбур самого императора Николая) была не без сильного и счастливого влияния на питание и укрепление, в его существеннейших элементах, характера русского орла-богатыря?

Кончина императрицы Екатерины последовала, как известно, менее чем через полгода после рождения Николая Павловича. В это время она почти каждый день навещала его, подобно тому, как делывала то и после рождения прочих внуков и внучек своих.

Великий князь Павел Петрович и супруга его наблюдали то же самое; но с восшествием их на престол этот порядок несколько изменился. Императрица Мария Феодоровна продолжала, как видно из камер-фурьерских журналов, ежедневно ходить на половину малолетнего великого князя, исключая, однако ж, тех дней, когда какой-нибудь особенный праздничный случай препятствовал ей в том, требуя ее присутствия при празднествах или придворных церемониях. Но император Павел приходил на ту половину реже своей супруги и уже отнюдь не всякий день. Обыкновенно эти посещения делались вечером, после раннего тогдашнего обеда (никогда не кончавшегося позже 2-х часов или 3-х), в промежуток времени между 7-ми 9-м часом. Императрица оставалась всегда недолго, минут десять или четверть часа, – очень редко больше; иногда она заходила навестить своего сына, в случае невозможности выбрать другое время, после куртага[9], и тогда посещение бывало еще короче, потому что императрица спешила к ужину, на котором присутствовала вся императорская фамилия, и который бывал в 9-м часу. Император всегда приходил совершенно один и почти всегда после ухода своей супруги; только однажды (10 февраля 1797 г.) он навестил своего сына в сопровождении генерал– и флигель-адъютантов.

Когда для торжества коронации (5 апреля 1797) вся императорская фамилия отправилась в Москву, то в Петербурге остались одни только малолетние: Анна Павловна и Николай Павлович; но по возвращении императрицы их повезли немедленно в Павловск, к их родительнице (8 мая), а оттуда в Гатчину (27 мая), и со времени этого небольшого путешествия великий князь уже всегда проводил половину года, вместе с остальными членами царской фамилии, за городом: в Павловске, Гатчине или Петергофе[10].

7 ноября 1796 года Николай Павлович был назначен шефом лейб-гвардии Конного полка, первому батальону коего присвоено его имя, и, в звании полковника, уже получил за сентябрьскую треть 1796 года и первое свое жалованье (1105 руб.).

В приходо-расходных книгах 1797 года находится известие, что в ноябре месяце, в числе прочих вещей, куплено для великого князя 20 аршин андреевских лент и 5 аршин лент Мальтийского ордена, которые, конечно, и были надеваемы малютке, особенно последние, вследствие пристрастия императора Павла к Мальтийскому ордену и его орденским знакам.

Должно предполагать, что великого князя Николая Павловича начали выносить на воздух с первых месяцев его жизни, не прекращая сего и в зимнее время, потому что в январе 1797 года в приходо-расходных книгах встречаются следующие статьи, сделанные портным Петерсоном в сентябрьской трети 1796 года: «шуба, атласная розовая на собольем меху, две рацеморовые[11] черные на горностаевом меху, – на тафтяной подкладке; две шапочки венгерские, рацеморовые черновые, с собольими околышками». Эти самые шубы, или другие подобные же, имели весьма богатые украшения: в мае месяце 1797 года заплачен счет бахромщицы Гофштеттер за сделание золотого прибора с блестками к шубе. В ноябре того же года упоминается еще о двух шубах: голубой и розовой атласных, на собольем и горностаевом меху, с такою же опушкою и о трех шапках атласных тех же цветов на горностаевом и собольем меху. Что касается до прочей одежды, то она состояла из канифасных платьев, сюртуков: розового атласного, черного рацеморового, голубого гродетурового, пунцового, поплинного с шелковыми кистями; из платья камлотового алого, халата тафтяного розового. В июне 1797 года в первый раз упоминается об одной паре сапогов, о башмаках кожаных английских и о белых бумажных чулках. Кушаки по платью были из лент разных цветов, и летом ношены соломенные шляпки (некоторые обшитые черною тафтою). Сверх того, на великого князя шло немало кружев, как видно из сумм, уплачивавшихся с его половины кружевной кастелянше.

Обязанности представительства начались для великого князя весьма рано. Всего еще одного года и четырех месяцев он уже присутствовал и даже танцевал на придворном бале, в Гатчине, – этой любимой резиденции императора Павла, где в осень 1797 года праздники, балы, концерты[12] и увеселения всякого рода следовали одни за другими безостановочною чередою. На одном из таких балов, а именно 2 ноября (в понедельник) принял участие и малютка великий князь. «Бал (начавшийся в 7 1/4 часов вечера) открыла, – говорит камер-фурьерский журнал, – императрица Мария Феодоровна польским[13] с великим князем Александром Павловичем, между тем также танцевать изволил великий князь Николай Павлович с великою княжною Анною Павловною».

На парадном выходе великий князь Николай Павлович впервые присутствовал одного года и четырех месяцев, а именно 2 февраля (вторник) 1798 года в Зимнем дворце, по случаю принесения поздравлений императору с рождением младшего его сына Михаила Павловича, родившегося 28 января того же года.

В день крестин Михаила Павловича, 6 февраля, брат его во второй раз участвовал в парадной придворной церемонии. При торжественном выходе в церковь новорожденный был несен статс-дамою графинею Ливен, с поддерживанием подушки двумя фельдмаршалами: князем Репниным и графом Салтыковым, а непосредственно перед ними находился в процессии великий князь Николай Павлович, следуя за находившимися позади императора великими князьями Александром и Константином Павловичами и их супругами.

20 марта того же 1798 года посол мальтийский, граф Литта, на парадной аудиенции поднес императору Павлу для великого князя Николая Павловича Мальтийский крест, который с соблюдением особенных церемоний тут же был отнесен в покои великого князя.

Между тем, еще с половины предшедшего 1797 года императрица Мария Феодоровна прекратила ежедневные посещения к своему сыну. Он настолько подрос, что ему более не опасна была перемена воздуха, и потому уже его самого всякий день приносили или привозили к императрице; для последнего служила колясочка, обшитая зеленой тафтой, с такой же бахромой и с вызолоченными металлическими частями. Несколько позже была также в употреблении небольшая комнатная карета, обитая зеленым бархатом, золотым гасом и сафьяном и вызолоченная.

С этих пор свидания великого князя с его родителями происходили уже не по одному, а по два раза в день: один раз утром, в весьма, впрочем, неопределенное время, в промежутки от 8 и до 12 часов, а другой раз вечером, также в неопределенные часы, между 6-м и 9-м часом. Держали великого князя в покоях императрицы полчаса, иногда час, иногда даже (по вечерам) два часа, смотря по тому, была ли императрица свободна и оставалась ли она у себя в апартаментах, или должна была присутствовать на бале, либо на представлении в Эрмитажном театре и т. д. Император, великие князья, великие княжны обыкновенно проводили время у императрицы вечером, до начала бала, театра или другой придворной церемонии, а иногда, в простые дни, оставались тут до ужина; с утренних и вечерних посещений у императрицы, где Николай Павлович встречался с своими братьями, сестрами и невестками и играл с ними, он возвращался в свои покои нередко в одной колясочке с великою княжною Анною Павловною, которая была старше его только полутора годами, впоследствии же – с великим князем Михаилом Павловичем.

В начале 1797 года и в первой половине 1798 года посещения эти были весьма постоянны и регулярны; но потом встречается в камер-фурьерских журналах все более и более пробелов в этом отношении. Великого князя приносят или привозят к императрице уже не с прежнею точностию, так что весьма часто упоминается об одном только посещении в день (больше вечером), а иногда проходит даже по нескольку дней без посещения императрицы ее детьми.

В мае 1798 года император Павел уезжал на пять недель в Москву, и в течение этого времени пробелы встречаются чаще прежнего, так что, в общей сложности, от 5 мая по 1 июня (время отъезда императрицы в С.-Петербург), Николай Павлович провел со своею родительницею не более 6 или 7 часов. Под конец того же года посещения становятся еще реже, так что, например, в продолжение всего ноября императрица видела своего сына не более 14 или 15 раз, и то на недолгое время.

Вообще говоря, по сохранившимся преданиям, императрица Мария Феодоровна, этот воплощенный ангел доброты и милосердия, в младенческом возрасте своих детей была с ними довольно холодна и суха, находясь сама в то время в полном цвете лет и быв, как по вкусу, так и по обязанностям своего сана, развлечена многочисленными увеселениями и придворными пышностями, не всегда оставлявшими досуг для попечений материнской заботливости. Но после минования первых лет молодости и увлечений величия, нежная и добрая душа ее возвратилась к исполнению обязанностей матери, и, оставшись во вдовстве, она вся предалась надзору за воспитанием двух младших своих сыновей; может быть даже так – мы увидим это ниже, – что заботливость ее перешла меру необходимости.

Император Павел, напротив того, страстно любил малолетних детей своих, особенно Николая. Когда только являлся досуг, он играл с ними и забавлял их как отец семейства в частном быту. Великих князей Николая и Михаила Павловичей он обыкновенно называл «мои барашки», «мои овечки» и ласкал их весьма нежно, что никогда не делала их мать. Точно так же, в то время как императрица обходилась довольно высокомерно и холодно с лицами, находящимися при младших ее детях, строго заставляя их соблюдать в своем присутствии придворный этикет, который вообще столько любила, император, совсем иначе обращаясь с этими лицами, значительно ослаблял в их пользу этот придворный этикет, во всех других случаях и им строго наблюдавшийся. Таким образом, он дозволял нянюшке не только при себе садиться, держа великого князя на руках, но и весьма свободно с собою разговаривать; нередко нагибался сам, чтобы достать с полу какую-нибудь игрушку или вещь, выроненную ребенком или нянею, которой тогдашние робронды, прически, перья и фижмы были и без того уже значительною помехою во всяком свободном движении.

Императрица, с своей стороны, не обращая ни малейшего внимания на эти неудобства и маленькие мученья няни или гувернанток, никогда не удостаивала их ни малейшего смягчения в чопорном этикете тогдашнего времени, а так как этот этикет простирался и на членов императорской фамилии, то Николай и Михаил Павловичи в первые годы детства находились с своею августейшею матерью в отношениях церемонности и холодной учтивости и даже боязни; отношения же сердечные, и притом самые теплые, наступили для них лишь впоследствии, в лета отрочества и юношества.

Любопытно заметить, что в 1798 году, когда великий князь Николай Павлович начал ходить, большая часть его одежд была красного цвета[14]. Из приведенных выше сведений о костюмах 1796 и 1797 годов мы видели, что они делались разных цветов, преимущественно нежных (розового и голубого); теперь же все почти, кроме редких исключений, упоминаются красного цвета. Так, например, в числе новых статей, приобретенных в 1798 году для великого князя, находятся: 50 аршин кушачных лент алых, два платья алых, сюртук тафтяной алый, два платья пунсовых. Только легкие платья были все белые канифасные, а верхние выходные – темного цвета, большею частью зеленого (гродетуровый зеленый сюртук, гроденаплевый зеленый сюртук, тафтяной зеленый сюртук и проч.). Одна лишь шуба была сделана розовая. Упомянем еще, что с 1798 года великий князь начал носить шелковые чулки (белые).

Из предметов, служивших к увеселению Николая Павловича, раньше всех прочих упоминается о маленьком фортепиано (красного дерева) и о гармонике, купленных в конце января или начале февраля 1798 года у Февриера, первого в то время фортепианного мастера в С.-Петербурге. Вероятно, кроме гувернанток великого князя забавляли музыкою и великие княгини, его невестки, и великие княжны, его сестры, которые все немало занимались этим искусством. Из игрушек у него раньше всех других было в руках – деревянное ружье, купленное ему (за 1 р. 50 к.) в августе 1798 года; в феврале 1799 года придворный лакей Перфильев поднес разные чучелы птиц, сделанные в трех рамках; в ноябре того же года сделаны для великого князя маленькие детские литавры (заплачено 60 руб.); в декабре куплено четыре деревянных шпаги (по 60 к.); в августе 1800 года – шесть деревянных шпаг (по 50 к.), а в сентябре того же года выдано мисс Лайон 600 р. за выписанные из Англии разные игрушки, поднесенные ею великому князю. В числе последних находилось несколько механических, весьма замысловатых игрушек с движением, сделанных братом мисс Лайон, который сам их вытачивал и устраивал (слышано от дочери г[оспо]жи Вечесловой, урожденной Лайон). Сверх того, для забавы великого князя служила пара канареек, купленных в апреле 1800 года, но, вероятно, еще более [забавна была] их комнатная собачка, поднесенная ему конюшенным капитаном Гавриленковым в марте 1799 года. Для нее сделан был ошейник с замочком[15]. Подносимы были также в то время великому князю от разных лиц книги и эстампы, но какие – не объяснено. (Между прочим, графине Бальмен за поднесенные ею книги было выдано 1000 руб., а мисс Лайон за две французские книги с 100 эстампами – 200 рублей.)