Литургия последних. Фантастическая повесть

Он подошёл ближе. Один из прохожих, здоровенный мужик в кожаном фартуке, прочитав листок, заржал, смял его в кулаке и швырнул в грязь. Листок упал к ногам Марка. Тот нагнулся, поднял, расправил.

На грубой серой бумаге, пахнущей типографской краской, было написано всего несколько строк. Буквы были неровными, явно печатали на скорую руку, может, сами, в подпольной типографии. Но слова были чёткими, жёсткими, как приговор:

«Мир – сон. Проснись! Стены ненастоящие. Истина за железом. Спроси того, кто уже просыпался. Он есть среди нас».

Марк похолодел.

Он перечитал ещё раз. Потом ещё. Слова въедались в сознание, жгли, требовали ответа.

«Мир – сон». Тихон говорил то же самое. И тот, умирающий, в лесу. И женщина на костре. Все они говорили одно и то же.

«Стены ненастоящие». Марк вспомнил овраг, серую гладкую поверхность, уходящую в бесконечность. Холод. Гул.

«Истина за железом». За каким железом? За стенами? За той плитой? За…

Он поднял глаза на девушку.

Она как раз протягивала листок пожилой женщине в тёмном платке. Та взяла, прочитала, всплеснула руками и быстро засеменила прочь, крестясь и оглядываясь на девушку, как на бесноватую.

Девушка вздохнула, опустила руки. Повернулась – и встретилась взглядом с Марком.

Секунду они смотрели друг на друга.

Потом она узнала его.

Марк не знал, как это произошло – но она узнала. Глаза её расширились, зрачки дрогнули, лицо побледнело ещё больше, если это вообще было возможно. Но она не побежала. Только отступила на шаг, прижимая к груди оставшиеся листки, словно это было её единственное оружие и защита.

– Охотник, – сказала она тихо, почти шепотом. Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, но в нём звенело что-то такое, от чего у Марка мурашки побежали по спине.

– Откуда ты знаешь меня? – спросил он, не двигаясь с места.

– Я знаю всех, кто проснулся, – ответила она. – Ты проснулся. Я вижу. У тебя глаза другие.

Марк шагнул к ней. В тот же миг из толпы вынырнули двое стражников – те самые, что всегда дежурили на рынке, лениво постукивая алебардами о камни мостовой. Увидев девушку с листками, они оживились, переглянулись и направились прямо к ней.

– А ну, покажи, что там у тебя! – рявкнул старший, здоровенный детина с рыжими усами.

Девушка оглянулась на них, потом на Марка. В глазах её мелькнуло что-то – страх, отчаяние, надежда? – и она сделала выбор.

– Помоги мне, – шепнула она одними губами, так тихо, что Марк скорее угадал, чем услышал. – Ты должен.

И прежде чем он успел ответить, она швырнула листки в воздух.

Белые листы взметнулись вверх, закружились в воздухе, как огромные снежинки, как птицы, выпущенные из клетки. На секунду они закрыли обзор, залепили лица стражникам, заставили их замахать руками, отбиваясь от бумажного вихря.

Девушка рванула в переулок.

Марк стоял столбом.

«Помоги мне», – звучало в ушах. – «Ты должен».

Он выругался сквозь зубы – грязно, по-солдатски, сам не заметив как – и побежал за ней.

Переулок был узким, кривым, заваленным мусором. Здесь пахло кошками, гнилью и ещё чем-то кислым. Стены домов сходились почти над головой, оставляя только узкую полоску серого неба. Девушка бежала быстро, ловко огибая кучи отбросов, перепрыгивая через лужи. Но Марк был охотником – он догнал её через минуту, схватил за плечо, развернул к себе.

Она не сопротивлялась. Только смотрела на него – прямо, открыто, без страха.

– Ты с ума сошла? – зашипел Марк, сжимая её плечо. – Тебя поймают! Сожгут! Ты знаешь, что бывает с такими, как ты?

– Знаю, – спокойно ответила она. – Я видела. На прошлой неделе троих сожгли. Женщину и двух мужчин. Они пели перед смертью.

Марк вздрогнул.

– Ты была там?

– Я всегда там. Я прихожу на каждую казнь. Чтобы они знали – кто-то их помнит. Кто-то не забыл.

– А ты сдашь меня? – вдруг спросила она, и в глазах её мелькнула усмешка. – Приведёшь к Глебу? Получишь награду?

Марк отпустил её плечо. Отступил на шаг.

– Кто ты? – спросил он хрипло.

– Анна.

– Откуда ты знаешь меня?

– Я же сказала. Я знаю всех, кто просыпался. Ты был там. Ты видел стену. Но ты забыл.

– Какую стену?

– Которую трогал рукой. В лесу. Когда упал. Ту, что серая, гладкая, холодная. Ту, что уходит в бесконечность. Ты видел её. И забыл. Или думал, что приснилось.

Марк отшатнулся.

Откуда она знает? Об этом не знал никто. Он даже на исповеди не сказал отцу Николаю. Ни одной живой душе. Это было его тайной, его кошмаром, его безумием.

– Я вижу, – Анна улыбнулась. Не торжествующе, не зло – а грустно, понимающе. – Я вижу такие вещи. Не глазами – внутри. Ты думаешь, я еретичка? Безумная? Нет. Я просто вижу правду. Мир – это клетка. Красивая, удобная, но клетка. А там, снаружи – настоящая жизнь.

– Там пустота, – вырвалось у Марка.

Он сам не понял, откуда взялись эти слова. Они пришли сами, из самой глубины, из того самого места, где прятался холод.

Анна посмотрела на него с новой силой. Глаза её загорелись.

– Ты вспомнил? – спросила она тихо, почти благоговейно. – Что ты вспомнил? Расскажи.

– Ничего, – Марк провёл рукой по лицу, стирая пот. – Я ничего не помню. Иногда мерещится… холод. Железо. Гул. И голоса. Словно зовут. Но я не знаю, кто.

– Зовут, – кивнула Анна. – Те, кто уже ушёл. Те, кто проснулся по-настоящему. Они хотят, чтобы мы проснулись. Все. Чтобы не осталось спящих.

В переулке послышались шаги и голоса стражников. Тяжёлые сапоги стучали по камням, где-то близко, за поворотом.

– Беги, – сказал Марк. – Сейчас я выйду и уведу их. Там, в конце переулка, есть ход к реке. Старый, через подвал кузницы. Знаешь?

– Знаю.

– Иди.

Она шагнула к нему, быстро, порывисто. Коснулась рукой его щеки – ладонь была тёплой, живой, чуть влажной от бега. Глаза её смотрели прямо в душу.

– Ты уже близко, – сказала она. – Скоро увидишь стену. По-настоящему. Не бойся. Это только начало.

И побежала.

Марк смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Потом глубоко вздохнул, поправил меч на поясе и вышел из переулка, загородив дорогу стражникам.

– Стойте! – крикнул он, поднимая руку. – Я её упустил! Туда побежала! – Он махнул в другую сторону, противоположную той, куда скрылась Анна. – За мной!

Стражники, запыхавшиеся, красные от бега, послушно рванули за ним. Марк побежал сам, увлекая их за собой, петляя по узким улочкам, ныряя в проходные дворы, пока не вывел к городским воротам. Там, запыхавшись, развёл руками:

– Ушла, зараза. Ловкая. Простите, мужики, не догнал.

Стражники выругались – грязно, сочно, но спорить с охотником не стали. Кто его знает, может, и правда ушла. Побрели обратно на рынок, переругиваясь и пиная собак.

Марк остался один у ворот.

Солнце стояло высоко. За воротами тянулась дорога, пыльная, белая, уходящая в поля. По ней брели крестьяне с возами, шли странники с посохами, ехали всадники. Обычная жизнь.

Марк смотрел на небо.

Серое, ровное, безоблачное. Слишком правильное. Как потолок.

«Скоро увидишь стену. По-настоящему».

Он уже видел. В лесу. Холодную, гладкую, бесконечную.

Марк развернулся и пошёл в собор. Ему нужно было услышать Тихона. Нужно было спросить. Нужно было понять.

Он шёл быстро, почти бежал, расталкивая прохожих. Люди оглядывались, крестились ему вслед – такой вид бывает у бесноватых, у тех, кого коснулся бес.

Но Марк не замечал никого.

Перед глазами стояло лицо Анны. Серые глаза, острые скулы, бледная кожа. И голос её: «Ты уже близко».

Собор вырос перед ним внезапно, как скала из тумана. Белый, огромный, нерушимый. Колокола молчали – время было не молитвенное, не звонарное.