– Видел, Марк. Давно. Когда только начинал служить. Мне было тогда лет тридцать, я иереем стал недавно, горел верой, хотел спасать души. И однажды, во время литургии, когда пели «Иже херувимы», мне показалось, что стены храма дрогнули. Не по-настоящему – а как марево в жару. И я услышал звук. Гул. Железный, ровный, идущий отовсюду. Я испугался, подумал – бес искушает. Перекрестился – звук не ушёл. Помолился – остался. Тогда я понял: это не бес. Это что-то другое.

– Что?

– Не знаю до сих пор. Но с тех пор я иногда слышу этот гул. И вижу, как мир дрожит. Особенно в тишине, когда молюсь подолгу. Тогда мне кажется, что весь наш мир – это мыльный пузырь, который вот-вот лопнет. И за ним откроется что-то… иное.

Марк смотрел на священника во все глаза.

– Отче, вы… вы верите, что это правда? Что мир не настоящий?

– А что значит – настоящий? – отец Николай усмехнулся. – Ты вот настоящий? Я настоящий? Эта изба, эти иконы, это вино – они настоящие?

– Ну… да. Я их вижу, чувствую.

– А во сне ты тоже видишь и чувствуешь. И для тебя, пока ты спишь, тот мир – настоящий. А просыпаешься – и понимаешь, что это был сон. Так, может, и мы сейчас спим? И смерть – это пробуждение?

Марк хотел перекреститься, но рука не поднялась.

– Тогда вера… тогда Церковь… тогда всё не так?

– Почему не так? Если ты во сне молишься – ты молишься. Если во сне любишь – ты любишь. Если во сне каешься в грехах – ты каешься. Сон не отменяет любви. Он просто… другой.

Отец Николай встал, подошёл к окну, долго смотрел на улицу. Там, за окном, колыхалась трава, гудели шмели, где-то далеко пел петух.

– Ты говоришь, они пели «Свете Тихий». Это хороший гимн. Самый тихий, самый смирный. Его поют, когда день уходит и наступает ночь, а в душе зажигается свет. Они не проклинали, не призывали громы небесные – они просто пели Богу. Перед смертью. Если это бесы – то почему они поют Богу?

– Может, притворялись?

– Перед кем? Перед толпой, которая их сейчас сожжёт? Кому нужно их притворство? Зачем умирать с именем Бога на устах, если ты в Него не веришь?

Марк молчал. В горле пересохло, хотя только что пил вино.

– Отче, я не знаю, что делать. Если мир не таков, как я думал… если моя охота… если я убивал людей, которые видели правду…

– Ты убивал еретиков, – твёрдо сказал отец Николай. – Людей, которые учили других тому, во что сами верили. Ты исполнял свой долг, как его понимал. Ты не судья, ты воин. Судья – Господь. И только Он знает, кто прав, кто виноват.

– Но если они были правы…

– Если они были правы – тогда они сейчас там, за стеной. И молятся за тебя. Потому что они пели «Свете Тихий», а не проклинали своих палачей.

Марк закрыл лицо руками.

– Я не могу, отче. Я не могу так жить. С этой мыслью.

– А ты не живи с мыслью. Живи с верой. Вера – это не знание. Это доверие. Ты веришь, что Господь благ, что Он не оставит тебя, что даже если ты ошибёшься – Он простит и направит. Вот вера.

Отец Николай подошёл к аналою, взял крест – простой, деревянный, стёртый от постоянного целования.

– Иди с миром, Марк. Я не сниму с тебя твоего сомнения. Я только скажу: Бог испытывает нас не только болью, но и вопросами. Не бойся искать. Бойся отвернуться. Бойся озлобиться. Бойся перестать любить. А вопросы… вопросы приходят и уходят. Остаётся только любовь.

Он перекрестил Марка. Тот встал на колени, приложился к кресту – дерево было тёплым от рук священника, пахло ладаном и старостью.

– Благословите, отче.

– Бог благословит. И помни: если станет совсем невмоготу – приходи. Поговорим. Помолимся вместе. Не один ты такой.

Марк поднялся, поклонился иконам, вышел.

Солнце стояло уже высоко. Во дворе всё так же грелся толстый рыжий кот, даже не пошевелился, когда Марк проходил мимо.

Марк вышел на улицу и пошёл к центру города.

Вокруг кипела жизнь. Бабы торговали на рынке, мужики тащили мешки, дети бегали с палками, изображая воинов. Всё было как всегда. Всё было правильно.

Но теперь Марк слышал.

Гул. Тот самый, о котором говорил отец Николай. Ровный, железный, идущий отовсюду. Он был всегда, просто раньше Марк не замечал его, заглушал молитвой, суетой, работой. А теперь услышал.

И понял: этот гул – не снаружи. Он внутри. В каждой клетке тела. В каждой мысли. В самом воздухе.

Марк остановился посреди улицы, прислушался. Люди обходили его, кто-то толкнул, извинился, он не заметил.

Гул звучал.

Как дыхание огромного зверя. Как биение огромного сердца. Как работа огромной машины.

Марк перекрестился – правой рукой, истово – и пошёл дальше.

Глава 3. Сомнения инквизитора

Не успел Марк сделать и десяти шагов от церкви Космы и Дамиана, как его окликнули.

– Марк! Господин охотник! Стойте!

Голос был резкий, мальчишеский, срывающийся на фальцет. Марк обернулся. По улице, размахивая руками, бежал паренёк лет четырнадцати в сером балахоне инквизиторского служки. На груди у него была нашивка с крестом – такой же крест, какой носили все служители ведомства Глеба, вышитый красной нитью по серому сукну.

Паренёк запыхался, лицо его раскраснелось, со лба катил пот. Видно, бежал долго и быстро.

– Господин охотник! – выдохнул он, остановившись и согнувшись, уперев руки в колени. – Еле нашёл вас! Весь город обегал!

– Что случилось? – Марк нахмурился. Неприятное предчувствие шевельнулось в груди.

– Господин Глеб требует вас. Немедленно. Велел передать: «Пусть приходит, не мешкая, дело важное». Сказал – срочно, чтобы нигде не задерживались.

Марк помолчал, глядя на паренька. Глеб. Верховный инквизитор. Человек, которого боялся весь город – и даже князь, говорят, советовался с ним перед важными решениями, и даже митрополит уступал ему в спорах о вере.

Марк знал Глеба давно. Очень давно. Ещё до того, как тот стал инквизитором, до того, как надел этот страшный серый балахон с крестом. Тогда, лет пятнадцать назад, они вместе ходили в леса – охотились на еретиков. Глеб был простым священником, но в руках держал не кадило, а топор, и топор этот не знал промаха. Вместе они выкуривали еретиков из землянок, вместе вели их на суд, вместе смотрели, как горят костры.

Потом Глеба заметили. Слишком рьяным он был, слишком усердным. Его забрали в инквизиторию, сделали дознавателем, потом судьёй, потом – главным. И с каждым годом он становился всё страшнее, всё непроницаемей, всё дальше от того молодого попа с топором, с которым Марк делил хлеб и ночлег в лесах.

– Передай: приду, – сказал Марк. – Скоро.

Паренёк кивнул, перекрестился на всякий случай и побежал обратно, только пятки засверкали.

Марк вздохнул глубоко, собираясь с мыслями. Вызов к Глебу – это всегда испытание. Даже для тех, кто чисто перед верой. А уж теперь, когда в душе такие сомнения…

Он поправил меч на поясе, одёрнул рубаху и пошёл к Соборной площади.

Инквизитория стояла напротив собора, через площадь. Трёхэтажное каменное здание из серого гранита, сложенное так плотно, что стены казались монолитными. Окна – узкие, как бойницы, забранные решётками даже на верхних этажах. Высокое крыльцо с каменными львами по бокам – львы эти скалили пасти, и казалось, что они вот-вот оживут и бросятся на всякого, кто подойдёт с нечистой совестью.

Над входом – огромное распятие, высеченное из камня. Христос на нём был не милостивым, как в соборе, а суровым, почти гневным. Руки Его, распятые, казались не призывающими к себе, а отталкивающими, угрожающими.

Марк перекрестился – истово, правой рукой – и поднялся по ступеням.

Внутри было холодно. Даже летом, в самый зной, здесь царил могильный холод, пробирающий до костей. Пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то кислым, тошнотворным – может, страхом, который пропитал эти стены за столетия.

Стражники у входа – в чёрных балахонах, с мечами наголо – узнали Марка, молча расступились. Он прошёл в вестибюль, где его уже ждал другой служка, постарше, с постным лицом и бегающими глазками.

– Господин охотник, – зашептал он, подходя. – Господин Глеб ждёт вас на втором этаже. Проводить?

– Сам знаю.

Марк поднялся по широкой каменной лестнице. Ступени были стёрты тысячами ног – тех, кто поднимался сюда с надеждой, и тех, кто спускался отсюда в подвалы, откуда уже не возвращаются.

На втором этаже было светлее – здесь горели факелы в железных держателях, отбрасывая пляшущие тени на стены. Марк прошёл по коридору мимо запертых дверей, за которыми слышались то ли стоны, то ли молитвы, то ли просто скрип половиц. Остановился у последней двери – дубовой, окованной железом, с массивной ручкой в виде львиной головы.

Постучал.

– Войдите, – раздался глухой голос изнутри.

Марк толкнул дверь.

Кабинет Глеба был прост, даже суров. Никаких украшений, никакой роскоши, которые могли бы быть у человека его положения. Простая комната с высоким потолком, одно узкое окно-бойница, забранное решёткой. Стены – голый камень, только на одной – большое распятие, деревянное, грубой работы, но от того ещё более впечатляющее.

Посередине комнаты – тяжёлый дубовый стол, заваленный бумагами, свитками, книгами в кожаных переплётах. В углу – полка с книгами, тоже простыми, без золотых обрезов. Несколько стульев с высокими спинками.

И на столе, рядом с ворохом бумаг, стоял череп. Человеческий череп, пожелтевший от времени, приспособленный под подсвечник. В глазницах его торчали оплывшие свечи, воск застыл бурыми потёками на лобной кости.

Глеб стоял у окна, спиной к Марку, и смотрел на площадь. Фигура его была прямой, неподвижной, словно изваяние. Длинный серый балахон, перепоясанный кожаным ремнём, закрывал тело до пят. Руки сложены за спиной – Марк видел длинные бледные пальцы, сплетённые в замок.

– Садись, Марк, – сказал Глеб, не оборачиваясь.

Марк сел на стул у стола. Подождал.

Глеб стоял долго. Очень долго. Секунды тянулись, превращаясь в минуты. Марк слышал только своё дыхание и далёкие, приглушённые стены, звуки города.

Наконец Глеб повернулся.

Ему было лет пятьдесят, но выглядел он старше. Лицо – сухое, аскетичное, с глубокими морщинами у рта и на лбу. Глаза – серые, холодные, немигающие. Глаза человека, который видел слишком много и перестал удивляться. Губы – тонкие, плотно сжатые. Седина пробивалась в тёмных волосах, в короткой бороде, аккуратно подстриженной.

Он подошёл к столу, сел напротив Марка. Взял в руки чётки – чёрные, деревянные, с тяжёлым крестом на конце – и начал перебирать. Щёлк-щёлк-щёлк – мерно, как метроном.

– Вчера ты был на казни, – сказал он. Это был не вопрос, утверждение.

– Был, – ответил Марк.

– Видел?

– Видел.

– Что скажешь?

Марк помолчал. Что сказать? Правду? Про то, как они исчезали? Про то, как пели? Про то, что тела не сгорели, а растаяли цветными искрами?

– Скажу, что горели хорошо, – ответил он осторожно. – Быстро. Без лишних мучений.

– Быстро, – Глеб повторил это слово, словно пробуя на вкус. – Да, быстро. Очень быстро. Ты не находишь это странным?

– Что именно?

– Ты охотник, Марк. Ты видел много казней. Сколько? Десятки? Сотни? – Глеб смотрел в упор, не мигая. – Ты знаешь, как горят тела. Медленно. Сначала кожа лопается, жир плавится, течёт. Потом мясо обугливается. Кости прогорают часами. А эти… – он сделал паузу, – я смотрел с паперти. Через полчаса от них остался только пепел. Чистый, белый. Слишком чистый.

Марк молчал. Сердце колотилось где-то в горле.

– Может, дрова смоляные были? – предположил он, хотя сам знал, что это не так.

– Может, – Глеб кивнул, но в глазах его не было согласия. Он отложил чётки, подался вперёд, опираясь локтями о стол. – Ты знаешь, почему я стал инквизитором?

– Потому что веришь.

– Потому что я видел, – поправил Глеб. Голос его стал тише, но от этого ещё напряжённей. – Я видел, что делают с людьми эти ереси. Они отнимают веру. А без веры человек – пустота. Он может убить, предать, сойти с ума. Я защищаю людей от них самих.

– Я знаю, Глеб.

– Нет, не знаешь. Ты думаешь, что знаешь. Но ты не видел того, что видел я. Тех, кто просыпался по-настоящему. Кто выходил из симу… – он осекся, поправился, но Марк уловил это слово: симу… симуляция? – …из ереси. Они возвращались другими. Пустыми. Холодными. Они смотрели на мир и не видели в нём Бога. Нигде. Ни в храме, ни в иконе, ни в молитве. Пустота.

Марк почувствовал, как по спине побежали мурашки. Глеб описывал то, что он сам чувствовал последние дни. Ту пустоту, которая открывалась за красивыми картинками мира.

– А ты? – вдруг спросил Глеб, и глаза его впились в Марка, как иглы. – Ты видишь Бога, Марк?

– Я… – Марк запнулся. – Я стараюсь.

– Стараешься, – Глеб усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, почти болезненной. – Это плохой ответ. Бога не нужно стараться видеть. Он или есть, или нет. Ты либо чувствуешь Его присутствие в каждом камне, в каждом вздохе, либо не чувствуешь ничего. Тогда на казни… я смотрел на тебя. Ты стоял в первом ряду. Я видел твоё лицо. Ты не радовался. Ты не молился. Ты смотрел на них, на этих еретиков, и в глазах у тебя было… сомнение. Ты сомневался.

Марк молчал. Отрицать было бессмысленно – Глеб видел всё. Этот человек замечал то, что другие пропускали. Это делало его страшным инквизитором.

– Я позвал тебя не судить, – Глеб вдруг сменил тон. Стал мягче, человечнее. Даже морщины на лице словно разгладились. – Я позвал тебя предупредить. Ересь расползается. Быстро. Как чума. Каждый день новые имена. Каждый день новые проповеди. Они говорят о «стенах», о «сне», о «пробуждении». И некоторые из моих людей начинают сомневаться.

– Твои люди? – Марк поднял брови.

– Да. Даже здесь, в инквизиции, есть те, кто слушает эти бредни. Думают, что это безобидно. Что люди просто ищут утешения. А я знаю – это яд. Медленный, но смертельный. Я их чищу. Безжалостно. Но ты нужен мне снаружи. Ты охотник. Ты ходишь по лесам, по деревням, ты видишь людей лицом к лицу. Скажи мне: что там?

Марк помедлил. Стоило ли говорить правду? Глеб был врагом тех, кого Марк начинал понимать. Но Глеб был и его начальником, и его бывшим другом, и человеком, который тоже, кажется, видел что-то за стенами.

Он решил сказать правду. Частично.

– Там пустота, Глеб. Люди устали. Болезни, неурожаи, налоги. Им нужна надежда. Любая. Если еретики дают надежду – люди идут к ним. Это не потому, что они злые. Это потому, что они отчаявшиеся.

– Даже если эта надежда – ложь?

– А если не ложь?

Глеб замер.

Секунду они смотрели друг на друга. В комнате стало тихо – так тихо, что Марк слышал, как потрескивает свеча в черепе.

– Ты тоже начал верить? – спросил Глеб тихо, почти шёпотом.

– Я не знаю, во что верить, – честно ответил Марк. – Я просто вижу то, что вижу. И это не укладывается в то, чему меня учили. Не укладывается в эту красивую, правильную картину мира.

– А если они действительно видят что-то, чего не видим мы?

Марк вздрогнул. Это был его собственный вопрос – тот самый, что мучил его все эти дни, что он задавал на исповеди отцу Николаю, что звучал в голове каждую ночь. Глеб повторил его слово в слово.

– Тогда, – медленно сказал Глеб, вставая из-за стола, – тогда это бесовское наваждение. Потому что нет другой правды, кроме той, что дана нам Церковью. Всё, что вне её – от лукавого. Любая другая правда – ложь, ведущая в погибель.

Он подошёл к распятию на стене, коснулся пальцами ног Христа – деревянных, стёртых от тысяч касаний.

– Ты же верующий, Марк. Неужели ты готов променять вечность на обман? На красивую сказку о «пробуждении»? За стенами этого мира – только ад. Тьма внешняя, где плач и скрежет зубов. Я знаю это. Я чувствую. Я видел.

– Откуда ты знаешь? – вырвалось у Марка.

Глеб обернулся. В глазах его мелькнуло что-то – боль? страх? отчаяние? – но тут же исчезло, спряталось за привычной маской суровости.

– Я тоже видел стены, Марк. Давно. Когда только начинал. Мне показали… кое-что. Я мог уйти. Я мог перешагнуть порог. Но я выбрал остаться. Потому что здесь – жизнь. Вера. Любовь. Надежда. А там – пустота и холод. Бесконечная, ледяная пустота. Я не хочу туда. И тебе не советую.

Он вернулся к столу, сел. Руки его дрожали – чуть-чуть, почти незаметно, но Марк заметил.

– Я даю тебе задание, – сказал Глеб уже другим тоном – официальным, сухим. – Тайное. Никому не говори, даже своим людям. В Запретном лесу есть место – поляна с железным идолом. Мои люди нашли его. Там собираются еретики, молятся этой мерзости, этой железной твари с огоньками. Найди их. Всех. До единого. И уничтожь. Идол сожги, пепел развей по ветру. Чтобы и памяти не осталось. Это приказ.

Марк кивнул.

– Сделаю, – сказал он.

– И помни, Марк, – Глеб снова посмотрел на него в упор. – Я слежу за тобой. Все эти дни я слежу. Если ты собьёшься с пути… если я узнаю, что ты сомневаешься… я приду за тобой сам. И никакая наша давняя дружба тебя не спасёт.

Марк поднялся.

– Я понял.

– Ступай.

Он вышел из кабинета, прошёл по коридору, спустился по лестнице. Стражники у входа проводили его взглядами. На крыльце он остановился, глубоко вздохнул.

Солнце слепило глаза. Площадь шумела. Люди ходили, торговали, смеялись. Обычная жизнь.

Марк посмотрел на свои руки. Они были холодными.

Глеб знал. Знал про «стены». Знал, что Марк сомневается. И при этом не арестовал, не сжёг – предупредил. Дал шанс. Или проверял?

***

Домой он вернулся уже к вечеру. Долго сидел у окна, глядя на закат. Небо было красивым – розовым, золотым, лиловым. Облака плыли медленно, как корабли. Всё было как всегда.

Но Марк уже знал: это небо – не настоящее.

Или настоящее, но не последнее.

– Господи, – прошептал он. – Если Ты есть – помоги. Я не знаю, что делать. Я не знаю, куда идти. Я просто хочу правды. Какой бы она ни была.

Марк лёг спать. И в эту ночь ему приснился сон.

Он стоял посреди бесконечной серой равнины. Ни неба, ни земли – только серая гладь, уходящая во все стороны. И тишина. Абсолютная, полная, звенящая.

Потом из серой мглы выступила фигура. Женщина в странной одежде, с усталым лицом.

– Ты ищешь правду? – спросила она.

– Да.

– Правда горька. Ты готов?

– Готов.

– Тогда просыпайся.

Марк проснулся.

Была ночь. В окно светила луна – круглая, яркая, слишком правильная.

Гул звучал.

Марк сел на лавке, обхватил голову руками.

– Господи, – прошептал он. – Дай мне сил.

И пошёл собираться в новый поход. Пора было на охоту.

Глава 4. Погоня в лесу

Отряд вышел на рассвете, когда город ещё спал, укутанный предутренним туманом, плывущим от реки.

Марк поднял людей затемно – сам не спал почти всю ночь, ворочался на лавке, слушал гул, который теперь не отпускал его ни на минуту. Гул стал тише, приглушённей, но не исчезал совсем – прятался где-то на границе слышимости, напоминая о себе ровным, пульсирующим давлением в висках.

Он оделся быстро, натянул кожаный доспех, поверх – волчью накидку. Меч проверил особенно тщательно – вынул из ножен, провёл пальцем по лезвию, придирчиво осмотрел каждую зазубрину. Меч был хорош – булатная сталь, кованая ещё дедом, передававшаяся по наследству. Тяжёлый, надёжный, не раз выручавший в сечах.

Пафнутий уже ждал на крыльце, хмурый, невыспавшийся, с неизменной трубкой в зубах. Старый вояка был надёжен, как камень, – за двадцать лет службы Марк ни разу не видел, чтобы он дрогнул или усомнился. Пафнутий просто делал своё дело и не задавал лишних вопросов. Сейчас он курил, сплёвывал сквозь зубы и смотрел на восток, где небо только начинало светлеть.

– Люди готовы, – сказал он, не оборачиваясь. – Десятеро, как велел. Стрелки, копейщики, припасов на три дня.

– Лошадей не берём?

– В лесу они бесполезны. Только шум создадут. Пешком быстрее и тише.

Марк кивнул. Пафнутий знал своё дело.

Они пошли к околице, где уже строился отряд. Десять человек – лица знакомые, проверенные. Игнат и Михей, лучшие стрелки, братья-близнецы, которых звали Рыжиками – волосы у обоих горели медью на солнце. Трое копейщиков – молчаливые мужики из бывших дружинников, теперь служившие в охотничьем приказе. И четверо молодых, необстрелянных, взятых для обучения и для чёрной работы – таскать припасы, ставить шатры, кашеварить.

Марк окинул их взглядом, мысленно пересчитал, проверил снаряжение. Всё было при них: луки со стрелами, копья, мечи, топоры, сухой паёк на три дня, фляги с водой, огниво, верёвки. Охотники знали, что в лесу может случиться всякое.

– Выступаем, – коротко бросил Марк и зашагал к Западным воротам.

Город просыпался медленно. Ворота уже открыли, стража лениво переругивалась, пропуская первых торговцев с возами. Увидев охотников, почтительно расступились. Марк кивнул старшему и вышел за стены.

За воротами начиналась дорога, а за дорогой – лес.

Запретный лес.

Он назывался так не потому, что вход в него был запрещён – ходить можно было, хоть и страшновато. Запретным его прозвали за то, что из него редко возвращались те, кто уходил слишком далеко. Там водились звери – медведи, волки, рыси. Там прятались лихие люди – разбойники, беглые, еретики. Там, по слухам, водилась и нечисть – лешие, оборотни, кикиморы. Марк в нечисть не верил, но в еретиков верил твёрдо. И знал: они там, в глубине, молятся своим железным идолам и ждут конца света.

Дорога быстро кончилась, сменившись тропой, а тропа скоро и вовсе исчезла в густой траве. Отряд углубился в лес.

Лес встретил их тишиной.

Это было первое, что заметил Марк, и это показалось ему странным. Обычно в лесу всегда шумно – птицы перекликаются, ветки трещат, зверьё шуршит в подлеске. Здесь было тихо. Совсем тихо. Ни птиц, ни зверей, ни ветра – только глухое, давящее безмолвие, от которого закладывало уши.

– Странно, – буркнул Пафнутий, озираясь. – Словно вымерло всё.

– Может, зверьё чует нас и попряталось? – предположил молодой, один из новичков.

– Может, – Пафнутий не стал спорить, но лицо его оставалось хмурым.

Марк шёл первым, положив руку на рукоять меча. Он знал этот лес, исходил его вдоль и поперёк за десять лет охоты. Каждую тропу, каждую поляну, каждый овраг. Но сегодня лес казался другим.

Слишком тихим.

Слишком правильным.

Он заметил это не сразу – только через час ходьбы, когда солнце поднялось выше и осветило лес по-настоящему. Марк остановился как вкопанный, глядя на деревья.

Они стояли ровными рядами.

Не как в лесу, где деревья растут вперемешку, где одно кривое, другое прямое, где берёза обнимается с осиной, а дуб растёт особняком. Здесь деревья стояли рядами. Как в парке. Как в саду, разбитом человеческими руками.

Между ними были одинаковые расстояния – шага три, не больше, не меньше. Ветки росли на одной высоте. Кроны были подстрижены – нет, не подстрижены, а словно бы нарисованы одной кистью, одинаково, шаблонно.

Марк смотрел и не верил глазам.

– Чего встал? – Пафнутий ткнулся ему в спину, едва не налетев.

– Посмотри, – Марк кивнул на деревья. – Видишь?

– Дрова, – Пафнутий пожал плечами. – Лес как лес.

– Рядами стоят. Ровно.

– Ну и что? Посаженный, может. При монастыре каком раньше было. Или боярин лес разводил для охоты. Всякое бывает.

Марк хотел возразить, что для посадок нужны десятилетия, что монастырей здесь никогда не было, что боярские леса выглядят иначе. Но не стал. Махнул рукой – пошли дальше.

Но теперь он смотрел во все глаза. И видел.

Всё было слишком правильным.

Трава под ногами – одинаковая высота. Листья на кустах – одинаковый размер. Тени от деревьев – падают под одинаковыми углами, словно солнце стоит сразу везде.

<1 2 3 4 >

На страницу:

Перейти

2 из 4