Удерживая молчание: очерки о присутствии. Метафизика удержания

И вот в этот момент появляется парадокс, который будет центром второй части нашей книги.

Метафизика присутствия предполагала, что если я полностью присутствую, если я вижу всю реальность, если я признаю все голоса – то я буду нравственным человеком. Но реальность показывает обратное. Полное присутствие перед всеми голосами, всеми кризисами, всеми смертями – это не путь к нравственности. Это путь к потере способности вообще что-либо видеть.

Парадокс можно сформулировать так: чтобы быть способным видеть, я должен отключить видение определённых вещей. Чтобы быть присутствующим перед тем, что важно, я должен быть отсутствующим перед чем-то другим. Чтобы услышать один голос, я должен не услышать другие голоса.

Это не может быть решено методами старой метафизики. Потому что старая метафизика говорит: видьте всё, слышьте всех, будьте открыты всему. Но это требование – видеть всё и слышать всех – это требование, которое убивает способность видеть и слышать.

Нам нужна новая метафизика. Метафизика, которая признаёт, что нельзя быть полностью присутствующим. Метафизика, которая признаёт, что некоторый вид отсутствия, некоторый вид выборочного видения, некоторый вид активного не-видения – может быть необходимым, чтобы оставаться нравственным существом.

Почему психология, этика и политика недостаточны

Давайте попробуем разрешить четвёртый кризис, используя традиционные инструменты. Начнём с психологии.

Психолог скажет: truth fatigue – это результат перегрузки информацией. Решение: ограничить потребление информации. Отключить уведомления. Снизить время в социальных сетях. Практиковать осознанность. Это здравый совет, и отчасти это правда.

Но это решение работает только на индивидуальном уровне. Если я лично отключу уведомления, я почувствую себя лучше. Но это не решает проблему. Потому что структура мира остаётся той же. Войны продолжаются. Кризисы продолжаются. Информация продолжает течь. Моя личная отрешённость не меняет структуру реальности.

Теперь обратимся к этике. Этик скажет: truth fatigue – это результат потери нравственной ответственности. Решение: восстановить нравственное сознание. Помните о важности истины. Помните о ценности каждой жизни. Будьте более добрыми, более внимательными, более этичными.

Это также здравый совет, и отчасти это правда. Но это требование – быть более нравственным – это требование, которое усиливает саму проблему. Потому что если я уже устал от истины, требование быть более чувствительным к истине – это требование увеличить мою нагрузку. Это требование, которое может привести к полному краху.

Наконец, обратимся к политике. Политик скажет: truth fatigue – это результат манипуляции информацией. Решение: контролировать информацию, наказывать дезинформацию, создавать истинные каналы коммуникации.

Но это решение имеет собственную проблему. Кто решает, что является истинной информацией, а что – дезинформацией? Кто решает, какие каналы коммуникации являются «истинными»? И не становимся ли мы ещё ближе к тоталитаризму, если даём государству власть решать, какая информация может быть передана?

Все три подхода – психологический, этический и политический – они все предполагают, что проблема в содержании информации или в нашем отношении к информации. Но они не видят, что проблема может быть более глубокой. Проблема может быть в самой структуре присутствия.

Может быть, дело не в том, что мы получаем слишком много плохой информации. Может быть, дело в том, что мы требуем быть полностью присутствующими, видеть всё, знать всё, реагировать на всё. И это требование к полному присутствию – это то, что разрушает нас.

Нужда в новой онтологии: переход к удержанию

Здесь мы приходим к пороговому моменту. Мы прошли через четыре кризиса Части I:

Первый кризис был о чувстве. Врач должен отключить эмпатию, чтобы работать. Это показало нам, что полное, непрерывное присутствие перед чужим страданием неустойчиво.

Второй кризис был о существовании. Беженец существует в промежутке между включением и исключением. Это показало нам, что политический порядок структурирован через исключение, и это исключение создаёт bare life – жизнь без гарантий.

Третий кризис был об ответственности. Функционер молчит, видя несправедливость. Зритель молчит, видя войну. Это показало нам, что серая зона – это не исключение, это норма. Что соучастие – это неизбежная структура современного мира.

Четвёртый кризис был о присутствии. Мы видим слишком много, слышим слишком много, присутствуем слишком много. И в этом избытке присутствия наша способность видеть, слышать и присутствовать отключается. Это показало нам парадокс: полное присутствие порождает полное отсутствие.

Все четыре кризиса имеют одну общую черту. Все они показывают, что метафизика присутствия больше не работает. Все они показывают, что требование быть полностью присутствующим, видимым, открытым – это требование, которое разрушает психику, политический порядок, мораль и само восприятие реальности.

И вот это осознание приводит нас к радикальному выводу. Нам нужна новая онтология. Нам нужен новый способ думать о том, что значит быть. Нам нужна метафизика, которая не центрирована вокруг присутствия.

Эта метафизика – метафизика удержания – это то, к чему мы перейдём во второй части.

Удержание – это не отсутствие присутствия. Удержание – это активный, напряженный баланс между присутствием и отсутствием. Это способность быть здесь, но не полностью. Быть видимым, но не обнажённым. Быть открытым, но не уязвимым перед всем.

Врач может удерживать свою эмпатию – не отключая её полностью, но активно воздерживаясь от полного эмоционального ответа. Это позволяет ему оставаться человеком, при этом оставаясь способным действовать.

Беженец удерживается государством в промежутке. Но он может также активно удерживать себя в промежутке – удерживать своё достоинство, свою идентичность, свой голос, несмотря на попытку государства это стереть.

Функционер может сознательно удерживать своё молчание. Не как пассивное соучастие, а как активное признание своей беспомощности перед системой, но отказ забыть о том, что система несправедлива.

Зритель может удерживать своё внимание. Он может выборочно видеть, вместо того чтобы пытаться видеть всё. Он может активно отключать некоторые каналы информации, чтобы остаться способным видеть и слышать то, что действительно важно.

Это не решение в старом смысле. Это не разрешение кризисов. Это признание того, что кризисы не могут быть разрешены. Они могут быть только удержаны. Они могут быть только перенесены с большим осознанием, с большей интенциональностью, с большей честностью.

И в этом переходе от попытки разрешить кризис к попытке его удержать – в этом переходе скрывается вся трансформация, которая происходит во второй части нашей книги.

Но прежде чем мы сможем говорить об удержании, нам нужно понять, что такое удержание. Нам нужны три его измерения. Нам нужно понять, как удержание работает в промежутке. Нам нужно увидеть, как удержание отличается от обоснования.

Все это – задача Части II, которая начинается с главы о трёх измерениях удержания.

ЧАСТЬ II. КОНЦЕПТ: МЕТАФИЗИКА УДЕРЖАНИЯ

Глава 5. Три измерения удержания

Почему «удержание», а не только «молчание»: концептуальное обоснование

В первой части мы видели молчания. Молчание врача. Молчание беженца. Молчание зрителя. Молчание функционера. Молчания разных типов, в разных контекстах, с разными причинами.

Но если мы будем говорить только о молчании, мы упустим самое важное. Молчание – это слишком узкое слово. Оно предполагает только отсутствие голоса, только отсутствие речи. Но происходящее в первой части книги – это не просто отсутствие речи. Это активный процесс. Это удержание.

Разница между молчанием и удержанием может быть объяснена через простой пример. Предположим, я знаю, что произойдёт несправедливость. Я знаю, что нужно говорить. Но я молчу.

Молчание может быть:

– Пассивным (я не знаю, что сказать)

– Активным отказом (я знаю, что сказать, но я не говорю, потому что боюсь)

– Активным удержанием (я знаю, что сказать, но я сознательно воздерживаюсь, потому что я понимаю, что говорить было бы ошибкой в этот момент)

Только последнее – это удержание.

Удержание – это намеренное действие отказа действовать. Это не отсутствие, это присутствие, которое воздерживается. Это не нигилизм, это активная практика. Это не поражение, это особая форма сопротивления.

Когда мы говорим об удержании, мы говорим о чём-то, что требует огромного напряжения. Это не расслабленное состояние, это напряженное состояние. Как когда ты держишь предмет в руке – ты должен постоянно прикладывать усилие, иначе предмет упадёт.

Удержание означает, что я активно, сознательно не-действую, при этом оставаясь напряженным. Я не отвлекаюсь, не забываю, не расслабляюсь. Я остаюсь сосредоточенным на том, чего я не делаю, и на том, почему я это не делаю.

И вот это напряженное состояние активного не-действия – это новая онтологическая категория, которая не была названа в западной философии. Этому состоянию нет названия, потому что метафизика присутствия всегда предполагала, что действие – это хорошо, а не-действие – это плохо. Отсутствие действия рассматривалось как пассивность, как слабость.

Но в XXI веке, в мире избыточного присутствия и информации, в мире, где действие часто приводит к ещё большему разрушению, не-действие может быть самым радикальным действием. Удержание может быть самым мощным сопротивлением.

И вот почему мы используем слово «удержание» вместо «молчание». Потому что молчание говорит только о том, что мы не говорим. Удержание говорит о том, как мы живём с тем, что мы не говорим.

Self-restraint (самоограничение): активное воздержание от импульса

Начнём с первого измерения удержания. Мы назовём его self-restraint – самоограничение или, более точно, активное воздержание от импульса.

Self-restraint – это способность чувствовать импульс и не действовать на основе этого импульса. Это способность находиться в момент между импульсом и действием и оставаться в этом промежутке.

Примеры:

– Я рассержен. Я хочу ударить. Но я не бью. Я удерживаю импульс к насилию.

– Я страдаю. Я хочу кричать. Но я не кричу. Я удерживаю крик в своём теле.

– Я вижу несправедливость. Я хочу немедленно возразить. Но я молчу. Я удерживаю возражение.

Но это не просто подавление импульса. Подавление – это неосознанное отключение. Подавленный гнев может вернуться позже в виде панической атаки или невроза. Self-restraint – это осознанное удержание. Я вижу импульс, я признаю его как реальный, но я сознательно не действую на основе него.

Визель: десять лет молчания перед написанием «Ночи»

Зальман Визель был узником Освенцима. Когда лагерь был освобожден, его первый импульс был рассказать. Рассказать миру об ужасе. Рассказать о смерти его отца, его матери, его семьи. Кричать, чтобы его услышали.

Но Визель не рассказал. Он молчал. Десять лет молчания.

Это молчание было не подавлением. Визель активно удерживал импульс рассказать. Он держал историю внутри себя, в напряженном состоянии, ожидая нужного момента.

Когда его позже спросили, почему он молчал, Визель ответил, что слова не существуют для того, чтобы выразить то, что произошло. Или, точнее, если бы он рассказал сразу, слова бы редуцировали опыт. Они бы упростили его. Они бы превратили невыражаемое в выраженное, и в этом преобразовании была бы потеря.

Поэтому Визель удерживал молчание. Он позволял молчанию быть пространством, в котором опыт остаётся неокончательным. Он позволял молчанию быть формой памяти, которая более верна действительности, чем слова когда-либо могли бы быть.

Это был not слепой импульс. Это был осознанный выбор остаться в промежутке между опытом и его артикуляцией.

И через десять лет, когда Визель наконец начал писать, его слова носили совсем другой характер. Они были написаны не из импульса рассказать, а из необходимости свидетельствовать. Книга «Ночь» – это не просто рассказ о войне. Это свидетельство, которое сохранило силу молчания внутри себя. Это книга, которая говорит, но говорит способом, который уважает невыраженное.

Арендт: удержание суждения на процессе Эйхмана

Ханна Арендт была назначена журналисткой для освещения процесса над Адольфом Эйхманом в Иерусалиме в 1961 году. Её задача была простой: задокументировать процесс, написать статьи о преступлениях нацистов, подтвердить моральный приговор.

Но Арендт поступила иначе. Она отправилась в Израиль. Она слушала процесс. Она наблюдала Эйхмана. И вместо того чтобы поспешить к выводам, она удерживала суждение.

Она видела человека, который казался не монстром, а обычным человеком. Человеком, который просто выполнял свою работу. Человеком, который не казался полным ненависти или идеологической убежденности.

Её первый импульс был осудить его. Просто. Ясно. Это был нацист, он убил миллионы, его следует казнить. Конец.

Но Арендт удерживала этот импульс. Она молчала. Она смотрела. Она слушала. Она позволяла себе быть озадаченной. Она позволяла себе не понимать.

И через месяцы этого удержания суждения она пришла к выводу, который был более проницательным, чем любой поспешный приговор. Она пришла к идее о банальности зла – что самое ужасное зло часто совершается не демонами, а обычными людьми, которые просто выполняют свою работу.

Это суждение не было открытием новой истины. Но это было суждение, которое было достойно Эйхмана и его преступлений. Это было суждение, которое возникло из удержания суждения, а не из поспешного его вынесения.

Медитативная пауза: не отвечать сразу

В буддийской медитации есть практика, которая называется пауза или промежуток. Она состоит в простом действии: между импульсом и ответом, вставить паузу.

Человек обижает тебя. Твой импульс – ответить обидой или защититься. Но ты делаешь паузу. Ты делаешь вдох. Ты позволяешь себе почувствовать обиду, но ты не сразу реагируешь.

В этой паузе, в этом промежутке, может произойти трансформация. Может быть, в момент паузы ты видишь, что обида появилась из страданий другого человека. Может быть, в этой паузе ты находишь ответ, который менее разрушителен.

Или может быть, ты остаешься в паузе, и пауза становится твоим ответом. Ты молчишь, но это молчание несет в себе доброту, понимание, отказ продолжать цикл обиды и мести.

Это не подавление. Это активное удержание. Это практика жизни в промежутке между стимулом и ответом.

Виктор Франкль, психиатр и выживший из концентрационного лагеря, писал об этом: «Между стимулом и ответом есть пространство. В этом пространстве находится наша свобода и наша способность выбирать ответ.»

Свобода находится не в импульсе, не в автоматической реакции. Свобода находится в паузе. Свобода находится в удержании.

Retention (сохранение): удержание во времени, в теле, в культуре

Второе измерение удержания совсем другое. Если self-restraint – это удержание в настоящем, удержание импульса в момент его возникновения, то retention – это удержание во времени. Это удержание того, что прошло, в теле настоящего.

Retention – это не память в традиционном смысле. Память – это когда я припоминаю событие. Я вспоминаю то, что произошло, я реконструирую его в сознании. Retention – это что-то другое. Retention – это когда событие хранится в теле, в его клеточной памяти, независимо от того, припоминаю ли я это или нет.

Примеры:

– Я пережил насилие. Годы прошли. Я как будто забыл. Но когда я слышу внезапный звук, мое тело прыгает. Мое тело помнит.

– Я пережил потерю. Я научился жить без этого человека. Но когда я вижу его фото, мое горло сжимается. Мое тело удерживает скорбь.

– Я слышал историю о несправедливости. Годы прошли. Я не думаю об этом сознательно. Но моё отношение к миру изменилось. Событие удерживается в моих предположениях, в моём способе видения.

Retention – это форма памяти, которая не требует сознательного припоминания. Это память, которая живёт в теле, в привычках, в аффектах, в способе существования.

Кэти Карут: травма как неинтегрированный опыт

Кэти Карут – американская литературовед и теоретик травмы – провела свою карьеру на изучении того, как травма хранится в психике и теле.

Её основное открытие: травма – это событие, которое не может быть полностью интегрировано в психике. Обычное событие происходит, мы его обрабатываем, мы его интегрируем в нашу историю, в наше понимание себя. Оно становится частью нашей памяти.

Но травма – это событие, которое слишком интенсивно, слишком ужасно, чтобы быть обработанным в момент его происхождения. Мозг включает диссоциацию – он отключает сознательное восприятие, чтобы позволить телу выжить. И тогда событие остаётся не интегрированным. Оно хранится не как память, которую я припоминаю, но как что-то, что живёт во мне.

Карут приводит пример мужчины, который пережил почти смертельную автомобильную аварию. Годы прошли. Он как будто забыл об этом. Но когда он был дома, безопасно, и слышал звук закрывающейся двери машины на улице – он вдруг оказался в момент аварии. Он переживал это. Его тело отвечало, как будто авария происходила сейчас.

Это был не выбор. Это была не память, которую он мог контролировать. Это была retention – удержание события в теле. Событие оставалось не интегрированным, живым, напряженным, готовым вернуться в любой момент.

Карут показывает, что для травмированного человека настоящее всегда потенциально наполнено прошлым. Настоящее удерживает прошлое. И это удержание – это не что-то, что можно просто «исцелить» и забыть. Это структурное условие травматизированного существования.

Бессел ван дер Колк: тело помнит всё

Бессел ван дер Колк – нейробиолог и специалист по травме – потратил двадцать лет на изучение того, как мозг и тело хранят травматические события.

Его основной вывод: тело помнит всё. Даже если сознание забывает, тело помнит. И оно помнит не как информацию, которую можно активировать и деактивировать. Оно помнит как физиологическое состояние.

Ван дер Колк описывает пациентку, которая была сексуально ассоциирована в детстве. Годы психотерапии помогли ей обработать событие на уровне сознания. Она понимала то, что произошло. Она работала с чувствами. Но когда её сексуальный партнёр ночью неожиданно коснулся её, её тело вскочило с кровати, и она была в полной панике.

Её сознание знало, что она в безопасности. Но её тело знало то, что произошло двадцать лет назад. Её тело удерживало травму в мышцах, в нейронных путях, в гормональных реакциях.

Ван дер Колк показывает, что традиционная психотерапия, которая работает на уровне сознания, может быть недостаточной. Потому что тело удерживает то, что сознание уже обработало. Исцеление требует работать не только с сознанием, но и с телом – с его памятью, с его способностью удерживать.

Это retention в его наиболее физическом, наиболее телесном проявлении.

Пьер Нора: места памяти как культурное удержание

Но retention не ограничивается индивидуальным телом. Retention также работает на культурном уровне.

Пьер Нора – французский историк – предложил концепт lieux de mémoire – «места памяти». Это места, события, символы, которые удерживают коллективную память общества.

Примеры:

– Памятник Холокосту удерживает память о Холокосте в теле культуры

– Национальные праздники удерживают национальную идентичность

– Музеи удерживают историю в физическом пространстве

– Архивы удерживают документацию в материальной форме

Нора различает память (live memory) и историю (academic recollection). Память живая, она передается через тело, через практику, через обычаи. История – это попытка реконструировать память как объективное знание.

Но места памяти – они находятся в промежутке между памятью и историей. Они материальны, как история, но они живы, как память. Они удерживают прошлое в настоящем, не позволяя ему полностью стать историей.

Когда я посещаю памятник, я не просто учусь истории. Я участвую в практике культурного удержания. Моё тело находится в месте, которое было отмечено историей. Мой ум встречается с коллективной памятью.

Это культурная retention. Это удержание прошлого в настоящем через материальные и социальные практики.

Holding open (удерживание открытым): не закрывать вопрос преждевременно

Третье измерение удержания – это самое странное и самое философское. Мы назовём его holding open – удерживание открытым. Это удержание вопроса, возможности, другого в состоянии открытости, несмотря на давление закрыть его.

Holding open – это активный отказ дать окончательный ответ. Это активный отказ полностью присвоить другого, определить его, закончить его. Это жизнь с неопределённостью, с незавершённостью.

Примеры:

– Я встречаюсь с человеком, который я считаю врагом. Мой импульс – полностью его определить, полностью его осудить. Но я удерживаю суждение открытым. Я допускаю, что я не знаю, кто он полностью.

– Я встречаюсь с вопросом, который кажется неразрешимым. Мой импульс – или принять одно решение, или отказаться от вопроса полностью. Но я удерживаю вопрос открытым. Я живу с неопределённостью.

– Я встречаюсь с ситуацией, которая требует от меня действовать, но я не знаю, какое действие было бы правильным. Мой импульс – действовать немедленно, чтобы разрешить неопределённость. Но я удерживаю ситуацию открытой. Я жду. Я смотрю. Я допускаю, что может быть не одного «правильного» ответа.

Holding open – это может быть самой трудной формой удержания. Потому что мозг хочет закрытия. Мозг хочет определённости, завершённости, ясности. Мозг достигает покоя только через закрытие.

Но holding open требует жить без этого покоя. Это требует жить в напряженном состоянии открытости.

Левинас: лицо другого как неприсвояемое

Эммануэль Левинас – французский философ еврейского происхождения, который пережил Вторую мировую войну – построил всю свою философию на идее, что другой человек не может быть полностью присвоен, полностью понят, полностью определён.

Когда я встречаю другого, я встречаю лицо. Лицо – это не объект, который я могу изучить, разложить, полностью понять. Лицо – это что-то, что обращается ко мне, что требует от меня ответа. Лицо говорит мне: не убивай, не предавай, не забывай о моей особенности.

Лицо другого держит меня в ответственности. И эта ответственность – она не может быть разрешена. Я никогда не могу полностью выполнить свою ответственность перед другим. Я никогда не могу полностью понять его нужду. Но я должен оставаться в этой ответственности. Я должен удерживать её открытой.