На перекрестках Мироздания

И эти мысли, это беспокойство, не давали мне покоя тут, в безбрежном красочном Мироздании, не позволяя встать и тронуться туда, куда настойчиво звал меня за собой Медок…

Порой он поднимался на лапы, шел по голубой тропе, потом резко останавливался и настойчиво мявкал, я тогда качала головой, а порой и отводила взгляд, стараясь делать вид, что не вижу этого. Впрочем, зорко наблюдала за ним, боясь, что, не дождавшись моего согласия, он уйдет один… но Мед не уходил, а вновь возвращаясь, садился рядом на порог…

Как-то, после очередной попытки позвать за собой, Медулька вернулся, и, усевшись рядом, уставился на меня. Он пристально смотрел мне в лицо, исследуя своими янтарно-шафранными глазами, ровно пытаясь прочитать мои мысли или всего лишь ожидая пояснений происходящего, а я вновь отведя от него взгляд в сторону дышащего Мироздания, тяжело выдохнув, произнесла:

– Я не могу пойти, прости, Медуся… Я боюсь, что мне не будет там покоя… а ему… – Я прервалась, сдерживая дрожь внутри себя и глубоко выдохнув, дополнила, думая сейчас только о сыне, – а ему не будет покоя там, не будет покоя на Земле… пока мы с ним не примиримся… Но как? как мы можем с ним помирится… если я тут, а он там…

Не знаю, понял ли меня Медок или нет… но я была уверена, что выслушал очень внимательно и даже чуть слышно, как это он умел, мявкнул.

Я не торопливо поднялась, и, больше ничего не говоря, не задерживаясь негде, направилась через сени и кухню в комнату, а улегшись на диване, уставилась на деревянную полочку, между окнами, где находились фотографии моих родных и на коих они все еще были молодыми и полными сил… Фотографии, оные навсегда запечатлели юного дедушку в военной форме и замершую возле него бабушку, такую грустную, увековечившую страх за его жизнь в своих карих глазах; да свадебный снимок родителей, где в простом белоснежном платьице и негустой вуали, мама, нейлоновой рубашке, папа, сияли в ожидании счастья, что таилось под сердцем первой.

Я так почасту делала, уходила в комнату, ложилась и смотрела на фотографии моих родных, неизменно, думая о своем мальчике. В такие моменты Медуля приходил следом, укладывался рядом, закрывал глаза и начинал мурчать…

– Мой любимый трактор, – полюбовно говорила я и принималась его гладить… К моему изумлению, засыпал под сие неусыпное мурчание не только он, но и я… Правду сказать, обычных снов я не видела, не знаю уж, как Медок… А поперед моего зрения, привычно черного (когда ты закроешь глаза) запускался поток света, закручивающийся по спирали и выпускающий из собственного и вовсе мерцающего центра разнообразные геометрические фигуры: круги, квадраты, ромбы, овалы. Их яркие цвета, также как и сами фигуры, все время меняли насыщенность, неожиданно сверкая желтыми, оранжевыми или зелеными всплесками света, ровно утягивая меня в этот круговорот и наполняя само пространство мягкой игрой гуслей.

Но сейчас я посмотрела на фотографии и почему-то заплакала… и слезы, такие же горячие, как и при жизни, тихонько заструились по моим щекам… Словно часть земного во мне еще была жива… те самые слезы… тот самый сон… те самые чувства и волнения за моего сыночка…

И, скорее всего, именно осознание, что часть моя еще соединена с земным, как и то место, где мы с котом пока находимся… стали внушать мне страх идти за Медулькой вперед, туда, куда звала меня игра гуслей и голос дедушки…

Я глубоко вздохнула и закрыла глаза, чуть слышно сказав:

– Хочу вас увидеть, мамочка, папочка… Простите меня…

Я даже не приметила, как перед моими глазами на черном полотне внезапно появилась мельчайшая горящая искра принявшаяся наблюдаемо мерцать и вроде увеличиваться в размерах. Еще совсем чуть-чуть той пульсации, и уже крупный шар, подобия футбольного мяча, взорвался, выплеснув в разные стороны тончайшие, паутинные лучи, тут уже разнообразной цветовой гаммы… полагаю, что таких красок, которых я никогда не наблюдала на Земле… Впрочем, меж тех невиданных цветов, наблюдались и привычные мне: красные, желтые, зеленые и даже синие… Казалось, взрывы и пульсация горящего шара продолжались, хотя я отвлеклась от него. Ибо стала наблюдать за одним ярко-желтым тоненьким лучиком, который оторвавшись от шара, поплыл в черном пространстве, неожиданно, будто надломившись или просто разломившись на множество частей, и с тем растеряв собственную сочность цвета, принявшись формировать прозрачно-желтые тени людей, животных, растений… Еще совсем немного и некие из тех теней стали казаться мне знакомыми, близкими и такими родными, видимо вышедшими из одного рода… И вслед того послышалась музыка… кто-то мягко тронул струны гуслей и голос дедушки, чуть слышно, проронил:

– Давай-ка, обучу тобе играть на гуслях…

Я мгновенно вздрогнула и тотчас открыла глаза, так словно нырнула в воды прошлого и также стремительно из них выйдя, выудила из собственной памяти, что-то позабытое… не только создание собственного рода, но и что-то очень близкое… предложение дедушки, научиться играть на гуслях, на которое ответила отказом…

Я торопливо села и огляделась… все еще, будучи в знакомой комнате, вышедшей из моего детства… разделенной задней стеной печи, фанерной перегородкой с дверным проемом, чей вход заслоняли ситцевые цветастые шторы и привычной старой мебелью, но только ныне рядом не лежал мой любимый Медулька.

Я нервно обозрела комнату, вроде не просто замершую, но и притихшую, схоронившую какой-либо звук в глубочайшем безмолвие, где все также впритык к печи стояла деревянная кровать на высоких ножках, трехстворчатый, лакированный шкаф, напротив дивана и, по правую от него сторону, большой прямоугольный стол, удерживающий на себе советский телевизор Рубин Ц-201… Заодно приметив, что в комнате наблюдаемо потемнело, так ровно вне дома наступил вечер, притушив яркость солнечного света. Однако, и, вновь внимательно, оглядев комнату я нигде не увидела моего кота, точно он и не вошел в дом, оставшись вне его… может обидевшись, а может, не дождавшись моего согласия идти за ним, ушел один…

Я вдруг испугалась этой мысли и сперва тихо, а немного погодя громче сказала:

– Медуся! Медок! – еще секунды две и я испуганно закричала, зовя моего мальчика… А потом также резво вскочила на ноги… И стоило только мне вскочить, как я услышала звучание гуслей и голос моего дедушки, так будто тот и не затихал, а это просто у меня отключился и включился слух… и он горестно выводя слова песни, пропел:

– Я по батеньке плачу вечерами,

Я по батеньке плачу вечерами,

Ох, а по маменьке зарею,

Ох, а по маменьке зарею…

– Мед! – впрочем, даже не вдаваясь в слова песни, закричала я и тотчас кинулась из дома на двор… Я так испугалась, что мой кот ушел, потому и не заметила, как выскочила из дверного проема, ступив обеими стопами ног на голубую тропу… как к тому привыкла…

Но то, что теперь она не пролегала по земле, я поняла лишь во второй момент. Ибо первое, на что обратила внимание, это то, что кругом меня изменились краски Мироздания… И в настоящее время надо мной простирался привычный мне ночной небосвод… Земной небосклон, где сапфировый простор оттеняло сияние звездных светил. Было заметно, как мерцая, меняли колоритность звезды и плывущий от них ореол, легкий, будто дымка, накладывал проседь на сами небеса, неожиданно акцентируя на них более светлые пятна, а то и целые, пролитые вкрапления. Особенно красочно выгибалось на небе созвездие Большая Медведица, своими семью звездами формируя ковш с ручкой. И на этом полуночно-синем небесном куполе обращала на себя внимание одна, очень крупная звезда, горящая желто-металлическим светом… Яркая, без трепетания сияния, словно застывшая или не живая, она внезапно выплеснула в мою сторону поток света, который врезался в землю… в данный момент наблюдаемо темную или только неясно-мрачную, где всего-навсего просматривались отдельные неясные тени, то ли деревьев, то ли построек… Между тем желтый луч света, прихваченный по окоему мельчайшими, голубыми крапинками, войдя в землю, легонечко вздрогнул по всей поверхности, и сразу в нем проявился, неспешно ступающий в моем направлении рыже-белый кот, в блестящей густой шубке, с роскошным воротником на шее, утепленными штанишками на задних лапах и высоко поднятым густым хвостом, чуть покачивающим собственным кончиком…

Я смотрела на Медульку пару секунду не более того, созерцая, что поток света идет лишь впереди кота и подсвечивает его фигурку, а вслед за тем, сместив позадь него взгляд… увидела одинокую людскую тень… Очертания человека как-то разом наполнились светом или просто заметно проявились, и, я поняла, что за моим котом идет мужчина… Это был среднего роста человек, с крепкой фигурой и внушительным, плечевым поясом, округлой формы было его лицо, на которое приходилась широкая нижняя челюсть и закругленный подбородок. Даже при такой сравнительной смутности его образа, я видела мясистый нос с широким основанием, большими ноздрями и выступающим кончиком, тонкие губы, средне-русые волосы с взлохмаченным чубом, спускающимся на высокий лоб мужчины… Одетый в белую футболку, облегающую его крепкую грудь и легкие пижамные штаны, он оставался босым, и, ступая позади кота, высоко поднимал колени, как если бы выуживал ноги из воды или чего-то студенистого…

Я смотрела на этого человека и боялась подать какой-либо звук и с тем спугнуть свое видение… видение этого человека…

Но когда они оба достигли меня и сам луч света, падающий от звезды в небе, слегка приглушил сияние и с тем озарил наши три фигуры, мужчина остановился напротив меня. И я увидела, как в его зелено-серых, таких родных глазах, появившись, блеснули боками крупные капли слез, и он, привычным мне бас-баритоном, сказал:

– Здравствуй, мама… – Медок, при тех словах, медленно развернувшись и усевшись около моих ног, в упор посмотрел на сына, словно судья, который привел его сюда не столько судить, сколько объявить окончательное примирение.

Глава шестая

Мы сидели в кухне на деревянной лавке.

В той самой кухне, которая полностью сохранила былой вид моего детства, где напротив переднего вида печи, стандартно имеющей шесток, подшесток, подпечье, чье устье смотрело в сторону стены с двумя окнами прикрытыми белыми ситцевыми занавесками, расположилась деревянная лавка. В свою очередь она подпирала застывший в центре комнаты круглый массивный стол, ограничивая расстояние от однокамерного советского холодильника, с одной стороны, и буфета, с другой стороны, как и примыкающего к нему умывальника, с тумбой раковиной, краном и наливным баком для воды. Я сидела возле буфета, который раньше называли горкой с выдвижными ящиками, дверцами внизу и застекленными шкафчиками вверху, в коем все еще хранилась посуда из моего детства, а мой мальчик, прислонившись спиной к холодильнику ЗИЛ-63, застыл напротив меня…

Мой мальчик…

Мой сын…

Мой Богдаша…

Я уже и не мечтала на встречу с ним, уже перестала просто думать о том, чтобы вот так посидеть рядом, посмотреть на него…

Он сидел… такой дорогой, близкий… И мне, казалось, комнату наполнил его родной запах… запах серой, маленькой пташки или это лишь витал аромат, который я вспенила, дотронувшись до ватников, висевших на вертикальной настенной вешалке, поместившейся возле входной массивной с крепкими, стрелообразными петлями двери, когда заходя из сеней оперлась о них рукой…

Это был родной, близкий, кровный запах… хранившийся в моих генах и передавшийся мне от моих родителей и нынче все еще наполняющий моего любимого мальчика.

Я уже давно выплакала уход из моей жизни сына, его почти полный разрыв со мной, без возможности даже просто поговорить… но всегда в душе хранила надежду, что когда-нибудь настанет день и мы просто с ним обнимемся, посидим за столом и все же сможем, сумеем друг друга выслушать…

И вот теперь, мы с ним сидели за столом и молчали…

Я смотрела на печь и улыбалась, наслаждаясь всего-навсего близостью с моим Богдашей…

Ровная, беленая поверхность печи, без каких-либо трещин, щелей или расколов, как и шестка, площадки на которой размещали подготовленную для отправки в горнило посуды с едой, поражала чистотой, ровно всю поверхность лишь вчера восстановили… А может то просто саму печь только давеча построили…

От самой печи, несмотря на то, что ее не топили (оно, как и не нужно было, да и нечем) в данный момент шел легкий, теплый дух… точь-в-точь настоянный на каких-то травах или в днях истопленной, а потому и распространяющий то душно-томленное благоухание…

Медулька, стоило нам с сыном зайти в дом, сразу направился в комнату и явственно пристроившись на диване, заснул или только затих… давая возможность нам поговорить…

Но мы молчали…

Молчали оба…

Я так хотела обнять моего сына, поцеловать… но боялась сделать, что-то не так… и тем навсегда разрушить надежду на наше примирение…

Сынок сидел возле холодильника, прислонившись к нему спиной и смотрелся каким-то постаревшим, уставшим… или только больным… Его средне-русые волосы с взлохмаченным чубом выглядели побеленными временем на висках и на макушке, верно оттуда раскидывая эти белые, возрастные нити… Свесив вниз плечи, то ли ссутулившись, то ли сгорбившись, он был таким несчастным, потерянным. А когда сынуля поднял взор, досель устремлённый на пол, сложенный из широких досок и покрашенный в коричневый цвет, пройдясь им по фанерной перегородке с дверным проемом, чей вход заслоняли ситцевые цветастые шторы, отделяющие кухню от комнаты… я приметила, что и его средне-русые, густые, выразительные брови наполнились теми же прожилками времени, как и поредели, поблекли, дотоль густые, загнутые ресницы, и стала различима сеть морщинок на лице. Они пролегли тонкими линиями на его лбу, рублеными полосами между бровями, нитевидными чёрточками вокруг рта и даже в виде гусиных лапок подле глаз, словно выдающих в нем уже не просто взрослого, а явно зрелого мужчину, стареющего человека. Взгляд моего мальчика еще немного блуждал по кухне, останавливаясь то на вешалке, то на входной двери, то на бревенчатом перекрытие потолка, а потом как-то резко замер на мне…

И я увидела зелено-серые глаза сына, будто вышедшие из его детства… Так что на минуту не более того, мне показалось, передо мной не просто Богдан, взрослый, стареющий мужчина… а младенец, мальчик, подросток… мой любимый, ненаглядный красавчик… моя радость… мой сыночек… мой Богдаша…

– Ты такая красивая, мамочка… такая красивая, моя мамочка, – внезапно сказал сынок… низко-низко и слышимо на последнем слове, его бас-баритон, сошел на хрипы, так ровно певческий голос низкого регистра Богдана, которым я всегда восхищалась, и тут растерял собственную силу и мощь… моментально состарившись…

Чуть наблюдаемо цветастые ситцевые шторы, что заслоняли дверной проем фанерной перегородки, отделяющие кухню от комнаты, пошли малой волной и из-под них, вроде вынырнув, вышел Медок. Он сделал всего-навсего пару-тройку шагов, остановившись напротив сына, и сел, хлестко или только многозначаще уставившись на него своими желтыми, как листья осенней березы, глазами… словно заглядывая в его душу… Сын мгновенно дернул взгляд на кота, а после еще тише, вроде выпрашивая, договорил:

– Я так за тобой соскучился, мамочка… так соскучился… Ты можешь меня обнять?..

– О! мой сыночек! – прямо-таки вскрикнула я, и, вскочив с лавки кинулась к Богдану, обняла, прижав его седую голову к груди, принявшись целовать в такую же побелевшую от пережитого макушку, ощущая не только его родимый, кровный запах… запах любимого сына, но и чувствуя, как он весь сам задрожал, а затем в ответ обвив меня руками, тихо заплакал в материю моей рубашки… в мою грудь…

– Мой сыночек, сыночек, родной, ненаглядный мой, я уже перестала надеяться на встречу с тобой, – торопливо зашептала я в его темечко, место которое по некоторым верованиям напрямую связывалось с космосом… канал который наделял человека жизненной силой… – Как же ты меня нашел? Ты… ты жив? – внезапно мой голос надрывно дернулся и потух… и не знаю даже чего я так испугалась… не понимая как реагировать, что говорить и о чем можно спрашивать…

– Я жив, – также скоро отозвался сын и крепче прижался ко мне… так как делал это в детстве, стараясь спрятать во мне все свои заботы, боли и проблемы… – Если это можно назвать жизнью, – это он дополнил и вовсе едва слышно. И немного погодя, ощутимо поцеловав меня, повышая голос, сказал, – меня привел к тебе кот… Твой кот… Медок, – теперь его бас-баритон прозвучал ласкательно-нежно, так мягко до того он говорил «мамочка»… а теперь «Медок»… – Я сплю, мамочка, я жив, не волнуйся моя родная, любимая мамулечка, – это Богдан и вовсе словно пропел, так как он пел в детстве, наполняя мое сердце счастьем и гордостью…

И я заплакала…

Мои губы застыли на его макушке, а из глаз потекли тяжелые, тугие слезы… слезы боли и радости, одновременно, будто смывая с моей души любые страдания, наполняя ее счастьем примирения с сыном… И я, попеременно, глотая эти слезы, вдыхала дух моего сыночка, столь родственного мне несмотря на пережитые обиды, разочарования, ибо я его всегда любила, всегда ему все прощала и всего только ждала этого сближения, не столько даже для себя, сколько для него…

Допрежь, правящая в кухне сумрачная поволока, рассеялась… Вроде там за стенами этого старого сруба, стоявшего на одном из триллионов перекрестков Мироздания, на ночное небо вышло яркое солнце и наполнило комнату сиянием, таким которое бывает в детстве, когда человек не имеет проблем, не сталкивается с бедой и потерями, когда умеет восхищаться распускающемуся цветку или деревянной игрушке подаренной ему родителями… Когда может радоваться и малому чуду, тому, кой приносит отец с охоты или рыбалки, предлагая в виде гостинца от зайки. И посмеиваясь, протягивает кусочек сухого хлеба с оплавленным от солнечных лучей лежащим на нем кусочком сала, и ты, принимая данное угощение, вдыхая его аромат, напитанный сразу землей и травой, уплетаешь за обе щеки.

– Мамочка, мамулечка, моя родная, – все также негромко прошептал сын и вновь поцеловал меня в полотно рубашки. И я сразу же осознала, что эти ласковые, нежные слова слышала последний раз, вероятно, что на свое день рождение, когда мой четырнадцатилетний мальчик купил мне в подарок кофейную пару и игрушку в виде маленького серого ежика… И торжественно преподнеся ранним утром, ласково поцеловав, не менее нежно произнес это волшебное слово «мамочка»…

– Прости меня, мамочка, прости… если бы ты знала, как я сожалею о своих поступках… сожалею о своем предательстве, – продолжил, низко и тяжело вздыхая, Богдан, – о своих жестоких поступках, злобе и эгоизме, который тебя убил… Убил, моя любимая мамочка… Прости меня, прости, так как я себя никогда не прощу. Не прощаю я себе не только собственного нарциссизма, но и того, последнего, что я сделал с тобой, – сын резко прервался, так точно у него не было сил озвучить произошедшего с нами, и, затих.

И я почувствовала, как он глубоко вздохнул, втянув носом запах его матери, такой же родственный, как и запах ребенка, любимого человека, родителя, никогда не забываемый или всего-навсего трепетно хранимый в нашей памяти, каковая не имеет под собой никакого эгоизма, нарциссизма и жестокости.

Теперь почему-то замерла и я… понимая, что мой сын уже давно себя осудил, а ныне ему надо было вслух озвучить тот вердикт, который он вынес для себя…

И я чувствовала, как ему тяжело…

И я так хотела избавить его от этого приговора… и не знала, не знала, как помочь.

Сын немного отстранился от меня, так что я, выпрямившись, взглянула на него сверху вниз… Его зелено-серые глаза, будто вышедшие из детства, воззрились на меня и в их уголках блеснули крупные прозрачные слезы… Меж средне-русых бровей залегли две глубокие, прерывистые, ровно рассеченные морщинки и он чуть повышая голос, очень твердо сказал:

– Мамочка, я сдал тебя в дом престарелых и тем самым убил… Я лишил тебя возможности жить… жить рядом с теми кого ты любила и кто тогда тебя любил, – голос его дрогнул на последнем слове, из глаз выскользнули слезы, течные… живые…

Он медленно перевел взгляд с моего лица и посмотрел на Медульку, весь тот срок сидящего в паре-тройке шагов от цветастой ситцевой шторы, что заслоняла дверной проем фанерной перегородки, отделяющей кухню от комнаты. И я осознала, что под теми, кто меня тогда любил, Богдаша полагал не себя, а именно этого рыже-белого кота, с пушистым хвостом, роскошным воротником на шее, утепленными штанишках на задних лапах, с большущим рыжим неровным пятном на белоснежной мордочке, оттененным розоватым носиком… который оказался полезным нектаром для моей души…

Медок сейчас недовольно похлопывал своим шикарным хвостом по деревянному настилу пола и вроде зондировал сына взглядом своих таких умных, преданных глаз. Потому я подняла руку и нежно провела подушечками пальцев по лбу Богдана, его морщинкам, не только тем, которые пролегли тонкими линиями на лбу, рублеными полосами между бровями, нитевидными чёрточками вокруг рта и даже в виде гусиных лапок подле глаз, так что сынок вновь вернул взгляд на меня. А я, тотчас ступив вправо, прикрыла моего мальчика от колючих, но справедливых глаз моего кота.

– Давно тебя простила, сынуля, – я чуть помедлила, а после с особой нежностью произнесла, – мой Богдаша…

И эту нежность к моему сыну, так открыто, я позволила себе впервые за долгие годы нашего страшного разлада… Еще и потому как мой мальчик, когда-то в грубой форме высказался по поводу этого ласкательного и унижающего его величания… А на мои попытки оправдаться, сухо заявил: «Будто важно, как удобно тебе, а не как важно мне»… С того самого момента я обращалась к нему лишь Богдан… так как сынок, сынуля, сыночек вызывали в нем ту же неприязнь…

Богдаша сейчас улыбнулся, чуть растянув тонкие бледно-алые губы, заложив заметную сетку морщинок над верхней губой, и сказал, так что его голос наполнился сильным густым звуком металлического тембра, полностью растеряв баритональные нотки, будто тем басом он хотел утвердить вынесенный себе приговор: