Полная версия
На перекрестках Мироздания
И в этом необъятном Мироздании поражали взор тонкие сияющие нити, от бледно-голубого до насыщенно-синего цвета, покрывающие не только дымчатые потоки, густую материю, серебристое завихрение, но и сами звезды, подобно множеству троп, смыкающихся между собой, пересекающихся, наслаивающихся и тем, будто создающих какое-то кружевное витиеватое полотно… полотно бесчисленного количества путей и развилок… или только перекрестков Мироздания…
Очевидно, все эти дороги и перепутья были существующими, так что, глядя на них, я понимала, там… где-то очень далеко, высоко, недостижимо для меня… по ним ходят или ездят… может даже на автомобилях, а может лишь на единорогах…
Я сейчас подумала об этих сказочных животных… единорогах и улыбнулась…
Несомненно, в таком безграничном по размаху и великолепном в переливах красок космосе, по таким трепещущим, ровно дышащим, голубо-синим тропинкам ездили только на белоснежном с большим спиралевидным рогом, выходящим изо лба, единороге… символе чистоты, силы и мощи… Ездили, какие-то люди, а может всего-навсего удивительные создания, отличающиеся от землян, и обладающие особыми душевными и нравственными устоями… которые не бросали фотографии родителей в разрушающемся доме, которые умели воспитывать сыновей, которые не оставляли на погибель своих питомцев…
Легкий ветерок, точно выпорхнувший из ближайшей, нависающей перед моим наблюдением дороги или перекрестка, чуть огладил лицо, дохнув в него свежестью и нежностью чего-то зацветающего… И этот запах… нежно-духмяный, напомнил мне знакомые ароматы, когда-то часто насыщающие мою душу, но в потоке жизни, круговороте работа-сон, в чадящем городском духе окончательно позабытые… позабытые, как и звучащая с космических небес мелодия…
А ветерок, вновь приголубив лицо, чуть покрыл той прохладой все мое тело, скатившись сверху вниз, вскользь колыхнув на мне льняную материю белой рубахи… так, что пробежали мурашки по спине, только сейчас в обратном направлении, и я, сместив взгляд, посмотрела на лежащую под этим ночным Мирозданием землю… Как оказалось такую же темную, точнее даже темно-фиолетовую… фиалковую, точь-в-точь отобразившую в себе всю цветовую гамму небес или только отразившись как в зеркале, с особой четкостью и яркостью живописав на своей поверхности те самые многочисленные дороги, тропы, тропинки, пути, перепутья, развилки и перекрестки… Впрочем, сейчас все эти многочисленные колеи наблюдались не в виде нитей, а смотрелись полноценными полосами: широкими для дорог, узкими для троп, малозаметными для стёжек…
На одной из тех светящихся, голубым светом, троп, протянувшейся откуда-то извне, стояла я… оттого мои босые ноги, вроде как и сами чуть подсвечивались васильковым отблеском… Было приметно, что эта световая стёжка, подобна воспринимаемому глазом излучению, кое можно заметить от луча солнца впорхнувшего поутру в комнату через окошко и неспешно принявшегося двигаться… Правда, сей свет, четко выверенный в своих границах, по краю также разом обрываясь, напоминал проложенную по земле ковровую дорожку…
Я подняла ногу и подошвой правой стопы попыталась всколыхнуть сияние или хотя бы его слегка оттенить, оттолкнуть, но луч оставался статично-неизменным… видимым, неподвижным, лишь где-то далеко впереди слегка и очень редко точно вздрагивающим или всего-навсего вибрирующим…
К моему изумлению, и вопреки определенной мрачности ночного тона правящего вокруг, было прекрасно все видно, так будто сами многочисленные звезды создавали освещение, потому и казалось… тут нет ночи, просто ярко-лучезарное Мироздание, не в понимании поднебесья, а в ощущении самой Вселенной.
Теперь стало ясно, почему и в доме моем оказалось светло, ровно туда заглянуло солнце… просто, то ближайшая лучистая звезда озаряла комнаты…
И подумав о доме, я, развернулась в его сторону…
И тут же, мягко улыбнулась…
Так как позади меня стоял деревенский сруб, родительское гнездо… собранный из обработанных рубленых бревен, он сейчас своим одним боком и входной дверью сеней смотрел в сторону раскинувшегося перед ним космоса. Его шиферная крыша, кирпичная труба с ветрозащитным цилиндрическим дымником и пирамидальным зонтиком сверху, все вышло из моего детства… Единственно только, не было в этом доме небольшого крыльца с тремя ступенями и поручнями, а сама голубая тропа, проходя сквозь мои ноги, упиралась своим, опять же статичным краем, в дверной порог сруба.
Оглядев дом, я сместила взгляд позадь него, опять же с удивлением отметив, что его обратная стена, вроде упирается в черную, непроницаемую пустоту… и тут уже без каких либо дымчатых потоков, густой материи, серебристого завихрения, звезд, и даже дорог… Именно пустота, пустошь, пропасть, небытие… царило там позади дома, ограничивая один мир от другого… может ограничивая просто той плотной тьмой, стеной или непонятно чем…
Глава третья
Эта тьма смотрелась такой густой, пугающей, так что я тяжело задышала… вздрогнула, ровно только сейчас поняла или осознала, что умерла… оставив позади, где-то на Земле… где-то может за той стеной, все то, что любила, чем жила, за что переживала… скорбела, плакала, рвалась…
И вновь тяжелые, горькие слезы колыхнулись в моих глазах, но став под дыханием Мироздания вязкими, нездешними, всего-навсего замерли в уголках. А секунду спустя я опять услышала звучание гуслей, и мне даже показалось, это дедушка, чуть повышая голос, спел несколько слов самой песни, все то, что удалось разобрать:
– Ты воспой, ты воспой в саду, соловейка!
Чувство страшной обиды, горечи и окончательного осознания, что пути назад не будет, а значит и не будет моего примирения с сыном, с самой собой, как и встречи с внуками, целиком меня охватило… И подкативший к горлу ком на мгновение сдержал возможность вздохнуть, а после с силой надавив мне на грудь, вызвал чувство сильнейшей душевной боли… так что, не выдержав того, я закричала:
– А…а…
И наконец-то слезы, вырвавшись из глаз, теплым потоком хлынули мне на щеки. Меня тягостно качнуло и подкосившиеся ноги, перестав удерживать мое тело, подломились в коленях, и, я, закрыв ладонями лицо, рухнув вниз, утонула ими в голубой тропе, будто попав в сугроб снега и, пожалуй, что прижавшись к ней грудью… Еще не более минуты и яростно вырвавшийся крик, перешел в стон и хрипы, меня стало мелко-мелко трясти, словно от переутомления… а всего-навсего от понимания, что не только Бог (в которого я не верила) меня тут не встретил, но и мои родные… на встречу с которыми, вопреки пониманию конечности земной жизни, я всегда надеялась…
Слезы продолжали вытекать из моих глаз, горячие… они умягчили кожу моих ладоней, и сквозь плохо сомкнутые пальцы тугими каплями летели вниз, попадая на голубую тропу (в оной утонули мои ноги), слегка курясь в местах их соприкосновения… Тот дымок, определенно, такой же голубой, ровно вспенивая и саму статичность полосы плавно подымаясь вверх, охлаждал мои руки и с тем также неспешно успокаивал и меня саму… Потому, когда стихли мои стоны и всхлипы, и слезы в который раз замерли в глазах, я внезапно четко расслышала и вторую строчку песни, что выводил голос моего дедушки (или мне так хотелось, чтобы это был его голос), слегка поддерживаемые чуть дрожащей, плачущей струной гуслей, и вслед тех слов:
– Ох, я бы рад тебе воспевати,
Ох, мово голоса не стало, – …я услышала негромкое мявканье кота… Медок почасту так разговаривал со мной, когда я возвращалась с работы, а он, встречая у дверей, чуть слышно мяукал, не назойливо, не нагло, просто напоминая о себе, здороваясь со мной, выказывая свои трепетные чувства… и тем, наполняя меня радостью, нежностью, теплом…
Я услышала его мяуканье, и незамедлительно застыла… боясь спугнуть не только столь родную, но позабытую мелодию… но и то милое моему сердцу приветствие Медуси…
Неожиданно легкие пары, поднимающиеся от голубой тропы, видимые через плохо прикрытые пальцы рук, энергично, точь-в-точь приливной волны втянулись обратно, и само досель статичное полотно, наблюдаемо вздрогнуло…
Раз…
Другой…
А после, наподобие холодца, полотно качнулось вправо-влево…
И мявканье кота прозвучало совсем рядом, потому-то отдернув руки от лица, подняв голову, и выпрямив спину, я взглянула на свой дом и все еще открытую дверь в сенцы и, лишь, потом обернулась…
Голубая тропа, что ввела к порогу моего дома, в данный момент времени наблюдаемо покачивалась, сходно с тем, как качается туда-сюда висячий мост, растянувшийся над какой-нибудь речушкой или ущельем, и изредка легонечко вибрировала или просто вздрагивала… Еще я подумала, что такая шаткая, может она и впрямь висит над какой-нибудь пропастью, и даже хотела перевести взгляд и осмотреть ту фиалковую поверхность земли в которой отражались или только рисовались многочисленные дороги, тропы, тропинки, пути, перепутья, развилки и перекрестки, как тотчас, и, тут уже из насыщенно-синий полосы, стыкующийся метрах в пятидесяти с моей стёжкой, выступил и сразу стал видим рыже-белый кот…
Он был таким, как при жизни…
В блестящей густой шубке, с роскошным воротником на шее, утепленными штанишками на задних лапах и высоко поднятым густым хвостом, в такт, покачиванию моста слегка помахивающим им туда-сюда…
И я даже отсюда, сравнительно далеко от кота, узнала его…
Его, моего нежного, ласкового с желтыми, как листья осенней березы, глазами, Медулю…
Не знаю даже… почему я назвал его Медок, ведь он не был чисто рыжим, а бело-рыжим, с большущим рыжим неровным пятном на белоснежной мордочке, оттененным розоватым носиком… Может просто он оказался для меня таким сладким, как мед… и стал таким же полезным нектаром для моей души, как тот продукт…
Ступив с насыщенно-синий дороги на мою тропу, он двинулся ко мне навстречу не спеша… Так, ровно выверял каждый шаг… или в пору своего возраста, познания жизни никуда не торопился…
Мне даже почудилось от его легкой, пружинистой поступи и сама стёжка стала меньше покачиваться, просто изредка вибрируя, едва приметно вздрагивая…
И вовсе редко, и тут уже указывая на себя, Медуся мявкал… очень тихо и отрывисто, так как он это делал при жизни…
Я, теперь медленно развернувшись, села на тропу, не в силах подняться, бежать к нему навстречу… и, кажется, не до конца веря, что это идет мой Медок… Страшась моргнуть и в том движении век потерять его образ… так как я лишилась его тогда, когда сын увез меня в дом престарелых, когда обняв и поцеловав кота между двух янтарных глаз, потеряла навсегда.
Звучание струн гуслей, немножко увеличило громкость, когда Медуля подошел ко мне, и, остановившись в шаге от меня, сел, слегка расправив на голубом полотне тропы свой густой и теперь уже чисто рыжий хвост, а зазвучавший голос слышимо пропел:
– Потерял, растерял я свой голосочек,
Ох, по чужим садам летая,
По чужим по садам, по садам летая,
Горькую ягоду все клевал.
Похоже, не только лишая меня голоса, но и самих сил, ибо я поняла, что оказалась права…
Еще при моей жизни… мой любимый сынок не привез ко мне кота, потому как умертвил его…
– Прости Медок, прости, – чуть слышно шепнула я, и, протянув руку в сторону кота, кончиками пальцев коснулась его лба и переносицы, тех мест, кои так любила целовать при жизни, единственно верного моего спутника, не покинувшего меня и сейчас, в этом затерянном Мироздании.
Еще миг и из моих глаз потекли слезы вины… такие, какие текут там, на Земле при жизни, когда ты ощущаешь горечь от собственного бессилия… от невозможности что-либо поправить уже, в ощущении, что твоя слабость и трусость принесла боль, смерть, погибель близкому, беззащитному созданию…
– Прости меня Медуля, прости, – это я сказала громче, стараясь и зная заранее, что меня уже простили, потому и пришли, чтобы поддержать и подбодрить… именно это осознание оказалось самым тяжелым…
«Ты в ответе за тех, кого приручил», – теперь знаменитая цитата из «Маленького принца» Антуана де Сент-Экзюпери зазвучала как-то по-особенному…
– Любовь – это когда ничего не стыдно, ничего не страшно, понимаете? Когда тебя не подведут, не предадут. Когда верят, – должно быть, отозвался Медок, еще более задушевной цитатой из книги, столь врезавшейся мне в душу и сопровождающей меня по жизни… а теперь точно раскрывающей весь смысл моего предательства, моей слабости, что стоила жизни не только мне, но и моему коту…
– Прости… – голос внезапно сорвался на последней букве, так что мне показалось, ей подпела и вовсе моментально смолкшая струна гуслей. А Медуся вдруг резко шагнув ко мне, не просто толкнул в сторону мои пальцы, слегка замершие на его голове, но и словно вошел в объятья. Потому мои руки, торопливо сомкнувшись на его пушистом, мягком теле, обняв, подняли и прижали к груди… Я уткнулась губами в лоб и переносицу, как раз между его двумя крупными медовыми глазами… и тотчас перестала плакать…
Потому как поняла, что в отличие от меня… Медок не предавал никогда, был верен и верил в меня… Он знал и помнил те руки, которые его вырастили, выкормили молоком со шприца, которые впервые с подушечек пальцев дали кусочек пахучего и необычайно вкусного фарша… и никогда их не забывал, даже после смерти… В его янтарно-шафранных глазах светилась лишь радость, что пережитые горести… наши общие с ним горести, наконец, закончились… И теперь никто и ничто нас не сможет разлучить…
– Я тоже рада тебя видеть, знал бы ты, как я тебе рада, – прошептала я… И это были не просто слова, эта была боль моей души, которую я смогла сказать тому, кто меня мог понимать, и кто все эти долгие годы одиночества своим мягким носом, умными глазами и тихим мявканьем поддерживал, не давая впасть в отчаяние…
Эта была радость моей души….
Ибо кто же кроме Медули, меня подбадривающего и помогающего все последние и столь тягостные, болезные годы, должен был меня встретить… встретить после смерти… тут на перекрестках Мироздания.
Глава четвертая
Мы сидели с Медулей долго, я его обнимала, прижимала к груди, целовала между глаз, вроде боясь потерять…
Его, источник моей радости и мою опору… опору в этом неведомом космическом месте… И хотя я понимала, что оказалась за него не в ответе… но сейчас почему-то спокойно принимала и саму эту мысль и произошедшее с нами… Так точно меня простили и я сама отпустила себе эту вину… стоявшую нам обоим жизни.
А впереди, как и над нами с Медком, неподвижно прижавшихся друг к другу, синева небосвода неспешно меняла цвета. И нанесенные тонкой кисточкой голубые, розовые, желтые дымчатые мазки, степенно нагнетали яркость красок, прямо на глазах принимая синие, пурпурные, янтарные оттенки, оттеняясь и тут пухнущими в размерах звездами, наблюдаемыми не только в виде перистых волокон созвездий, но и в форме сияющих красными пятнами светил. И в густой синеве материи, поместившейся в центре Мироздания, где все еще курилось серебристое завихрение, и, попеременно, мигали россыпи нежно-розовых звезд, с длинными пяти-, семи- и восьмиконечными лучами, порой напоминающих фонари на крупной автостраде города, неожиданно стали появляться закручивающиеся по спирали разнообразные геометрические фигуры: круги, квадраты, ромбы, овалы. Их светозарные цвета, также как и сами фигуры, все время сменяли собственную насыщенность, неожиданно полыхая черным с синим отливом светом, затем интенсивно наполняясь сочной зеленью или бледнеющей голубизной. Еще миг и изменившие свой вид длинные островерхие лучи с россыпью по их гладкой поверхности, более темных, редких пятен, блистающих искр, мельчайших брызг, пузырчатых клякс, окрашивались в багряные тона. И с тем изменением центральной материи, покачивались, вибрировали все эти многочисленные голубые, синие тропы и дороги, смыкающиеся между собой, пересекающиеся, наслаивающиеся и тем, будто создающие какое-то кружевное витиеватое полотно… полотно бесчисленного количества путей и развилок… или только перекрестков Мироздания…
Как теперь уже понимала я, указывая на то, что по ним и впрямь кто-то идет, едет, движется, может, даруя кому-то радость столь долгожданной встречи… вряд ли расставания…
Я неотрывно смотрела на этот медленно меняющийся мир космоса и думала о своей жизни, о пережитом, ошибках и моей вине перед теми, кто остался там или уже ушел по этим дорогам Мироздания, иногда мысленно возвращаясь к тому месту, где оказалась после смерти, родительскому дому, источнику моего появления и становления (и чего греха таить, куда не раз мечтала при жизни вернуться) … Попала ли я сюда в силу того, чтобы ощутить особую царящую там радость детства, а может потому, как всегда мечтая жить в деревне, не осуществила собственную мечту, просто-напросто из слабости и желания не обидеть… сперва так жаждущих моего просвещения родителей, потом не соглашающихся там жить мужа и сына. И с тем, наверное, я сама похоронила собственную мечту или даже само счастье, такое хрупкое, колыхающееся, как нити лежащего передо мной Мироздания.
Медуля уже давно присел возле меня на пороге распахнутой в дом двери, распрямив свой пушистый хвост и также неотрывно, как и я, смотрел куда-то вперед, думая, вероятно, о чем-то своем, что вряд ли мог при жизни и даже после смерти понять человек. Может он даже видел что-то, недоступное мне, потому как порой поворачивал голову, его уши едва приметно вздрагивали, точно к чему прислушивались, а то и вовсе он начинал шевелить хвостом, первый признак, что недоволен. В такие моменты, я поднимала руку, гладила его по голове, подушечкой указательного пальца проводила по переносице и улыбалась… Он опять недовольно топорщил свои длинные усы и чуть слышно мявкал, верно поясняя что-то… но я всего-навсего чувствовала волнение кота, понять же его не могла…
Мне, кажется, все то время, что мы с ним сидели, не слышалось никаких звуков… И даже не играли на гуслях, не прилетали слова какой-то до боли знакомой песни, которую хотелось, наконец-то, и полностью вспомнить… И кругом нас плыла тишина, подобная той, что наполняет пространство лесной дали раскинувшейся возле глухой или покинутой деревни… Не то, чтобы это было полное безмолвие, наверное, какие-то звуки насыщали сей безмерный простор, но они слышались столь слабыми, и если я чего, и могла уловить, то очень-очень далекую и тихую капель, не более как начинающегося где-то дождя.
Не знаю, сколько бы мы так с Медком сидели, наблюдая за меняющимися красками Мироздания, обдумывая события нашей разлуки и встречи, если бы он, внезапно, не поднявшись на лапы, шагнул вправо с голубой тропы, стыкующийся с порогом дома, ступив на более темную полосу, притом чуть-чуть качнув хвостом туда-сюда. А секундой погодя, уже направился по ней к углу дома…
Я медлила совсем немного, но когда Медулька повернув голову и взглянув прямо на меня, чуть слышно мявкнул, притом даже не сбавив собственную поступь, сразу поднявшись, шагнула в след него, боясь отстать или только потерять его.
Полоса, по которой мы пошли с Медусей, на мое удивление, была весьма устойчива, хотя под босыми моими ногами все же ощущалась, как она едва вибрирует или ровно дышит, делая неспешный такой вздох, а после такой же медленный выдох.
Мы прошли с Медком до угла дома, а повернув направо, миновали лицевую сторону сруба, когда-то выходившую двумя окнами на центральную и единственную улицу деревни, остановившись на краю черной, непроницаемой пустоты, с которой словно стыковалась его четвертая стена.
Впрочем, стоило нам замереть в шаге от той пустоты, как я поняла, что дом ее не касается… Так как на самом деле мой сруб поместился на краю пропасти… темной… темной… аспидно-черной, без каких либо дымчатых потоков, густой материи, серебристого завихрения, звезд, и даже дорог, наблюдаемо уходящей куда-то вниз, в стороны и, определенно, вверх, смыкая, таким образом, все вертикальное и горизонтальное пространство…
Невозможно было понять, как глубока эта бездна, какова ее ширина или длина, хотя интуитивно она казалась какой-то безграничной и, похоже, бездонной… ощутимо ограничивая один мир от другого. И только на первый взгляд наблюдалась черной, ибо густая подобия какого-то водянистого варева, она неожиданно надувала внутри той тьмы угольно-крупные пузыри, выплескивая из них во все стороны более темные угловатые струи. Кои также моментально надломившись в собственной середине, в образовавшиеся прорехи принимались втягивать не только самих себя, но и излившие их пузыри. И то черное пространство кругом внезапно или только наблюдаемо принималось бурлить, ровно закипал весь этот плотный хаос, выплескивая длинные потоки, фонтанируя мелкими струями, клокоча теми круглыми пузырями, которые в свою очередь пульсировали в тех или иных местах более темными пятнами, а потом, надламываясь, видимо сочились вниз, пожалуй, что стекая в глубины пропасти едва приметной рябью.
Чуждый, тяжелый и затхлый воздух дыхнул мне в лицо, стоило шагнуть ближе к краю пропасти и заглянуть в нее. И тотчас моя голова закружилась, дрогнули в коленях ноги, будто морока этого непонятного места хотела меня схватить и утянуть к себе, туда в глубину бездны… где правил, клубился хаос и совсем не тот, что являлся первоосновой сущего, и выступал как рождение или становился источником перемен, разрушая старое и предоставляя дорогу новому…
О, нет! это был хаос, который все уничтожал… не только красочную материю Мироздания, но и земной мир… тот, что существует наяву… ту самую жизнь, в которой мы родились и которую покинули…
Наверное, этот курящийся хаос и бездна и являлись адом, тем местом, куда попадали души грешников после смерти… Место в котором не просто души подвергались вечным мукам, а в котором исчезали… исчезали в той самой тьме внешней, геенне огненной, только не в пламени или озере, с горящим огнем и серой, а в черной, аспидно-черной тьме…
Я тяжело задышала, а дрожащие ноги и вовсе подогнулись в коленях, так что еще мгновение и улетела бы туда вниз… в пропасть… хаос… или только ад, чтобы растворится в том гнетуще-едком воздухе… Однако вдруг, прямо к моей правой ноге ступил Медуля, и прикоснулся головой к моему колену, слегка приподнимая материю рубахи, да принялся ласково тереться о кожу, той своей нежностью, не позволяя упасть, как и наполняя меня спокойствием, уверенностью, что мое место совсем не там, в той чернеющей бездонной и бесплодной пустоте, где в хаосе переваривают души грешников… а, где-то в лучшем месте…
И, как только я об этом подумала, а ноги мои, обретя силы, даровали возможность отступить от края пропасти, как сразу зазвучали гусли… И я не просто их услышала, а точно увидела, своего дедушку среднего роста, крепкого сложения, с почти белыми от старости волосами, бородой и усами, чьи зеленые, поблекшие от возраста, глаза, словно заглянули мне в душу. А секунду погодя, он бряцкнул по всем струнам крыловидных гуслей своими заскорузлыми от труда кончиками пальцев, чуть прищипывая их, и мелодичным бас-баритоном, запел, определенно зовя меня к себе:
– Горькую ягоду все клевал,
Горькую ягоду все клевал.
Горькую ягоду, ягоду калину,
Горькую ягоду, ягоду калину,
Ох, спелую малину…
Глава пятая
Я не решилась уйти из дома, несмотря на то, что Мед настойчиво выходя из него, шел по голубой тропе… несмотря на то, что голос дедушки звал меня вперед…
Но я не могла сказать моему любимому коту про свои страхи…
А он, видя те сомнения, всякий раз, постояв на голубой тропе, возвращался ко мне… итак мы с ним садились на порог входной двери сруба и сидели, любуясь изменениями Мироздания.
Я не могла сказать Медуле… не могла сказать, что боюсь идти вперед, туда, за ним, откуда долетал голос деда, потому как понимаю, если уйду… то больше… Может больше никогда не вспомню сына, забуду его и свою жизнь… такую несчастливую, выпавшими на ее долю страданиями и, одновременно, такую счастливую встречей с моими родителями и моим мальчиком… Ведь теперь я понимала, что если не попала в ад, не упала в хаос, значит место мое в каком-то светлом, хорошем краю, может в христианском раю или славянском Ирий-саду… Месте, где естественно не будет страдания и горя… а значит, я стану счастлива и спокойна…
Получается, я забуду сына…
А как иначе?
Как?
Разве я могу быть счастлива, зная, что не смогла помириться с ним, зная, что он не проводил меня в последний путь… оставшись на Земле с такой ношей…
Об этой ноше я все время думала…
Я почему-то была уверена, стоит сыну повзрослеть, как оно осознает произошедшее с нами, и, почувствовав вину передо мной, будет сожалеть… будет переживать… будет страдать…
Я так думала, даже не знаю, почему… может потому, как хотела, жаждала с ним примириться или просто чувствовала, происходящее с ним там… где-то в земной жизни, явном мире, где он дышит, чувствует, встречает рассвет и провожает солнце на покой… где есть несчастье и счастье, боль и наслаждение, обида и прощение, горе и радость…