Полная версия
На перекрестках Мироздания
На перекрестках Мироздания
Елена Александровна Асеева
© Елена Александровна Асеева, 2026
ISBN 978-5-0069-5311-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
НА ПЕРЕКРЕСТКАХ МИРОЗДАНИЯ
Посвящаю моим детям…
«У кого есть кошка, тот может не бояться одиночества» Д. Дефо
Глава первая
Я, умерла…
Это я поняла сразу, стоило мне только открыть глаза и увидеть низко-низко нависающее надо мной бревенчатое перекрытие, почерневшее от впитавшейся в него сажи, которое сменило белое полотно больничного потолка. И, я тотчас подумала о своем детстве, когда ранним летним утром, просыпаясь, видела этот родной до боли потолок в деревянном срубе моих родителей, радуясь тому, что можно было, полежав, насладиться теплотой и ароматами отческого места, а вскинутым вверх указательным правым пальцем, незримо чертить вдоль многочисленных тончайших трещинок на побеленной стене русской печи, которой касалась моя кровать, неведомые тропы, дороги и перекрестки…
Потому как видела этот потолок лишь в детстве, хранила в памяти всю свою сознательную жизнь и мечтала взглянуть на него перед смертью, я сразу поняла, что умерла…
Приглушенно звучала мелодия…
И я, ясно осознавала, что внимаю, нежный мотив какой-то песни исполняемой гусельными струнами… песни, слова которой слышала опять же в детстве и которые знала, но за долгие годы жизни позабыла или только растеряла…
Музыка… ибо это звучала, словно удаляясь, именно музыка, кажется, звала меня за собой, а может только привела сюда, пробудила здесь, нагнав такие нежные и счастливые воспоминания…
Стоит ли говорить, что последние моменты моей жизни были полны особой болью и тоской о прежнем… о моей зрелости, молодости, детстве и деревенском доме, в каковом я выросла и каковой переполняли яркие чувства нескончаемости жизни, где правит одно лишь солнечное божество.
Нельзя сказать, что я оказалась несчастна в молодости, зрелости… конечно, нет… мгновения, минуты, дни, месяца порой заполнялись неугомонным потоком света и тепла, точно отголоски той самой мелодии, сопровождающей мое безгорестное детство, и которая, сейчас, степенно стихая, проявляла меня в этом месте, уже после смерти… Однако я всегда чувствовала, что живу не так как мне бы хотелось или мечталось… В том, пожалуй, что изменяя всего-навсего самой себе, подчиняясь чьим-то указаниям, советам, просьбам, а потому и обрела для личного пользования – повседневную молодость, паршивую зрелость, мрачную старость…
Оправдывая собственную трусость и ошибки – несчастливым уделом…
Обвиняя в своих проступках – судьбу злодейку…
Ведь проще простого, упрекать несуществующее создание в том, что оно повинно в твоих неудачах, промахах, несчастье… Проще пенять на судьбу – де, это она, в родительском наставничестве, отправила тебя из любимой деревни в город на учебу, затем столкнула с не лучшей твоей половинкой, заслонив все твои желания и мечты, беременностью, свадьбой и семейной жизнью…
И вот уже, подчиняясь ходу каких-то стечений обстоятельств, ты продолжаешь двигаться по накатанным дорогам современного общества, не замечая излучающие свет перекрестки собственной жизни, безостановочно следуя куда-то вперед по начертавшемуся пути… А потому так живешь не в силу того, что тебе этого хочется, а потому что так надо, так установлено в обществе, сменяя день-ночью, будни-выходными, зиму-летом… И тогда, совершенно, пропускаешь, как твой сын превращается из младенца в мальчика, как уходят из жизни дедушка и бабушка, как седеют прямо на глазах волосы родителей… Еще мгновение, или только смена картинки перед глазами, и ты уже не усматриваешь ярких красок меняющегося изо дня в день небосвода, оттенков восходящих на него, попеременно, солнца и луны… Твои мечты отступают все дальше и дальше… степенно выравнивается память об ушедших, вослед своих родителей, мамы и папы, а сын входит в пору юности, придерживаясь безудержных крайностей в собственных поступках и взглядах…
Та самая злобная старуха – судьба, не позволила даже после смерти мужа исполнить собственную мечту, которую я лелеяла всю жизнь, а именно вернуться в деревню… поскольку мой любимый, единственный сынок, тому воспротивился, и, скривив свои алые тонкие губки, недовольно сказал: «И что мне там делать? Коровам хвосты крутить?»
Я тогда смолчала, хотя понимала… ему городскому парню, толком не видевшему в живую ни одну корову, вряд ли бы удалось покрутить кому из них хвост…
Впрочем, то всего лишь были мысли… Против сынули я не пошла, побоялась испортить его молодость, сломать его планы на учебу и счастливую жизнь… Я не отстояла свои желания, подчинившись советам родителей, не боролась за свою мечту в собственной семье, и естественно, уже не могла что-либо противопоставить моему мальчику, разучившись (или не научившись) стоять грудью за собственные идеалы и стремления…
Потому и не мудрено, что когда я постарела, перенесла инфаркт, не смогла работать и обеспечивать себя, сыночек определил мое место в очень хорошем доме престарелых…
Квартиру я еще, будучи при здоровье подарила сыну, так что ему ничего не стоило, собрав мои пожитки и усадив на заднее сидение своего блестящего и дорого автомобиля, вывезти в богадельню… Помню, когда двигатель машины мягко, ровно кот заурчал, а из глаз моих стали сочиться тугие слезы, будто камедь из коры дерева, я взмолилась лишь об одном, чтобы тебя мой любимый мальчик никогда не постигла такая же судьба…
Не знаю, почему я так испугалась за своего сыночка, моего первенца, ненаглядного и единственного, которого так ждала, с которым было связано столько нежного и первого, всего того, что определяет тебя как мать.
Мой мальчик всегда был сложным… сперва ребенком, подростком, а после юношей, мужчиной…
В детстве такой красивый, умный, талантливый, которому всегда и все удавалось, он легко учился до старшей школы, получая наивысшие оценки, и как-то разом скатился до троек, перейдя в десятый класс. Я, впрочем, всегда искала причины происходящего с ним, копаясь в собственных промахах, вероятно, не замечая, как своей чрезмерной заботой и опекой, просто избаловала его, вырастив эгоиста, считающего себя во всем правым. Его эмоциональный характер еще какое-то время сдерживали занятия музыкой, но когда он решил пойти на бокс, предпочтя его игре на фортепиано, вся его взбудораженность, связанная со спортом, переросла в жестокость…
Именно эту самую жестокость я и проморгала, хотя еще в восьмом классе стала понимать, что первые тумаки, вслед за криками и оскорблениями приму только я… Может с этим что-нибудь и смог бы сделать мой муж (хотя он и сам легко переходил на личности), но к тому времени, когда сын почувствовал, что сумеет меня сломить кулаком, его уже не было в живых.
Мой мальчик резко перестал интересоваться учебой… и если лет в двенадцать мечтал стать орнитологом, изобретателем и даже химиком, то почти за уши окончил школу и институт. В высшем учебном заведение, сыночек, неизменно, и все время обучения, желал перейти с одного факультета на другой, а потом долгие годы (вплоть до моей смерти) упрекал, что по моей вине потратил впустую лета своей жизни на ничего не значащее в его судьбе образование.
Сынок также тяжело шел по жизни и дальше, ища лучшее место под солнцем, переезжая из одного города в другой, почасту возвращаясь в мою квартиру. Впрочем, спустя время, ссорясь со мной, упрекая в игнорирование его слов, чувств и вновь уходя от меня, пропадал из поля моего зрения, не общаясь, блокируя звонки и сообщения… И, постоянно, проклиная свою неудачливую судьбу, раннюю смерть отца, отсутствие денег, обвинял в том меня… В те самые тягостные моменты жизни меня только и поддерживали воспоминания о моем единственном мальчике, своим первым криком, сделавшим меня матерью, которым я бесконечно любовалась, которого вскормила грудью, которому читала книги, которого держала на руках, целуя, обнимая и ощущая ни с чем несравнимое единство…
Сын остепенился ближе к тридцати пяти, когда встретил свою жену, которая смогла не только охладить его эмоции, но и подчинить себе. И если он мог выругаться при мне, унизить, оскорбить, то ей никогда не говорил ничего противного, действуя (как мне казалось) порой по ее указанию…
Хотя я была довольна и таким положением дел, радуясь тому, что Марина не только прекратила его метания, но и потребление табака, алкоголя и другого (более вредного) дурмана, которым в молодости баловался мой мальчик.
Наверно, потому я и не взбунтовалась, когда сынок решил, что мое место в доме престарелых… подумав, и успокоив себя тем, что ему так будет легче, и, никакие заботы обо мне не станут его тяготить…
Я тогда смолчала…
Впрочем, я уже давно стала молчать… так как сперва мой сын подчинил меня силой, а после многочисленных метаний и молчания, сломил морально. И если вначале я раздумывала о том, что ему можно, а что нельзя говорить, то позднее и вовсе стала отмалчиваться, боясь вызвать гнев и потерять с ним общение на долгое время. Квартиру я сыну подарила также молча, когда он решил, что его семья нуждается в расширении собственной жилплощади…
Я была так рада, что он взялся за ум, что у него семья, жена и дети… потому все остальное меня не интересовало.
Еще и потому все это становилось неважным, что не могла я забыть темные, холодные и пустые ночи, когда, не зная где мой сыночек, металась по городу, квартире или, кусая зубами уголок подушки, мучительно выла в нее…
Последние годы перед болезнью я много трудилась… выходила на дополнительные смены, подхалтуривала на второй работе… И не то, чтобы мне нужны были эти деньги, просто работа загружала мою голову проблемами, кои я могла решать и решала… за них не надо было рвать на части сердце… работа отвлекала меня от беспокойных мыслей о сынуле…
В эти и вовсе темные, беспросветные для меня годы, единственной отрадой и утешением стал рыже-белый кот, Медок… нежный, ласковый, в блестящей густой шубке, с роскошным воротником на шее, утепленными штанишками на задних лапах и пушистым хвостом, непременно, встречающий меня после работы у входной двери квартиры, и желтыми, как листья осенней березы, глазами, заглядывающими в мою душу. Он мягким укачивающим мурчанием снимал мои нравственные боли бессонными ночами, делая и сам наступающий день не таким мрачным…
После инфаркта, который случился со мной прямо на работе, меня попросили уволиться… Я тогда резко сдала, став инвалидом с оформленной пенсией по инвалидности, а сыночек решил, что в таком состоянии меня спасет лишь пригляд в государственном доме престарелых… Когда судьбу мою решили, я единственно о чем попросила сына, это не разлучать меня с любимым котом, Медулей…
И, мальчик мой (к моему же удивлению) согласно заявил, что утрясет с руководством богадельни пребывание со мной кота…
Потом он сказал, что привезет Медка позже…
А по итогу я осталась без Медуси…
А Медуся без меня…
Именно расставание с котом оказалось для меня последней каплей… той крохой боли, которую я не смогла пережить…
Раньше, я почасту говорила, ставя это себе в упрек, что смогла пережить смерть родителей, мужа, разрыв с сыном, так как вместо сердца у меня камень… пусть и растрескавшийся после инфаркта…
А оказалось, что разлуку с рыже-белым котом это чуждое, треснутое напополам сердце не пережило…
И я умерла…
Глава вторая
А умерев, вместо белого полотна больничного потолка увидела нависающее низко-низко надо мной бревенчатое перекрытие, почерневшее от впитавшейся в него сажи, комнаты в деревенском доме моих родителей…
Потому-то я сразу улыбнулась…
Я так не улыбалась уже давно, боясь спугнуть и то малое мое счастье, которое последние годы было связано с нечастым общением сына со мной, его еще более редкое проявление чувств или даже малой заботы…
Но сейчас мне стало так легко и тепло, ровно солнечные лучи, озарив комнату, подыграли интенсивными бликами света на бревенчатом полотке, чуть прокопченном поволокой сажи…
Я лежала молча и тихо, неотрывно глядя на потолок и прислушиваясь к удаляющейся мелодии… песне или только гусельному наигрышу… мною позабытом и вместе с тем хранимым, где-то в глубине моего сердца, сознания или только души…
И вместе со стихающей мелодией, которая, очевидно, меня звала и вовсе как-то медленно поднявшись, села… теперь, и, окончательно, соотнося виденное с тем домом, в котором выросла… Где в большой прямоугольной комнате, с простотой стен собранных из обработанных рубленых бревен и тут сохранивших на своей поверхности тьму копоти пережитых десятилетий, центральное место занимала русская печь и дополнительно разделяющая пространство фанерная перегородка с дверным проемом, чей вход заслоняли ситцевые цветастые шторы, отделяющие основную часть помещения от кухни.
Удивительно так, но и сама печь, от каковой ощутимо плыло тепло, точно ее с утра хорошо протапливали, как и меблировка комнаты, все являлось выходцем из моего детства, может и позабытым, но разом воскрешенным памятью, как и сложенный, из широких досок, пол, покрашенный в коричневый цвет.
Большая печь, побеленная известью, которой издревле обогревали дом, в которой готовили кушать, мылись старики и дети, сохраняла положенную ей форму и мощь, и своим широким устьем была обращена в сторону кухни. Я помнила из собственного детства, что на ней имелись четыре печурки (ниши в кладке печи) на боковой стене предназначенные для хранения трав или сушки носков, рукавиц, а также лестница, по которой забирались на печь. Присутствовал там и шесток, площадка перед устьем, куда обычно ставилась посуда, служащая подобием небольшого столика, и, подшесток, ниша внизу, рассчитанная на хранение небольшой посуды. И, конечно же, подпечье, большая полость под шестком, где просушивались дрова и любили спать коты.
Впрочем, сейчас сама печь наблюдалась для меня лишь своей задней стеной впритык к коей стояла моя кровать, на высоких ножках с деревянной рамой, деревянными спинками и ватным матрасом, застланная гобеленовым покрывалом, слегка потертым от времени и увенчанная двумя пышными подушками, обряженными в белоснежные наволочки, усаженные друг на друга и сверху прикрытые кипельно-белой кружевной накидкой. Напротив меня, ибо я сидела на диване, укрытом цветастым покрывалом с деревянными ножками, подлокотниками, называемом книжкой (оный в моем детстве, родители разбирали на ночь, малость подпирая тем мою кровать), находился кривоногий трехстворчатый, лакированный шкаф, а по правую от меня сторону, как раз возле стены, на каковой располагались два окна, стоял большой прямоугольный стол, в свое время исполняющий роль не только моего письменного стола, но и тумбочки для телевизора… Гордость любой советской семьи, цветной телевизор Рубин Ц-201, занимал почти половину столешницы, сверху прикрытый вязанной белой салфеткой, и, кажется, все еще переливался собственным слегка выпуклым экраном или только отражал в себе сияние трехрожковой люстры «Хризантема», висевшей под потолком, и, чуть поблескивающих в ней лампочек.
Долго и внимательно я оглядывала комнату, примечая не только тканную пеструю дорожку, когда-то переданную маме моей прабабушкой, лежащую во всю длину комнаты, тоненький ворсовый с бахромой по краям ковер, на котором семья оленей замерла возле лесного ручья, на фоне гор, поместившийся на стене, позади дивана родителей, но и деревянную полочку, между окнами, где находились фотоснимки моих родных… Они там были все еще молодыми и полными сил… Фотографии, оные навсегда запечатлели юного дедушку в военной форме и замершую возле него бабушку, такую грустную, увековечившую страх за его жизнь в своих карих глазах; да свадебный снимок родителей, где в простом белоснежном платьице и негустой вуали, мама, нейлоновой рубашке, папа, сияли в ожидании счастья, что таилось под сердцем первой.
Последний раз я видела эти снимки на похоронах мамы… Она последней ушла из моей жизни… и фотографии, точь-в-точь как сейчас, стояли на полочке, в тех же рамках, что для них сделал папа… и смотрели на меня с укором или только просьбой, забрать с собой… Но я тогда их не забрала, оставила в деревне…
А деревня потом так стремительно опустела, и вместе с тем из нее ушла не только жизнь, но и сам быт.… И когда я все-таки смогла туда приехать, в дом моего детства, покосившийся, погибающий, он уже растерял и простоту быта, и фотографии моих родных, оставив для меня не более чем жесткий, затхло-плесневелый запах смерти.
Та самая грусть, что отражалась в глазах моей бабушки перед тем, как она проводила дедушку на войну, густой волной накрыла и меня… Ощущение невозвратности времени и того, что теперь никогда не удастся увидеть сына… и Медка, полностью меня, поглотив, хлынули потоками горячих слез… так, что захотелось не просто заплакать, а зарыдать, закричать, завыть…
Я уже давно выплакала уход дедушки, бабушки, родителей, мужа… пережила их отсутствие в моей жизни, поначалу полной, а после убого-обрезанной…
Я уже давно выплакала уход из моей жизни сына, его почти полный разрыв со мной, без возможности даже просто поговорить… но всегда в душе хранила надежду, что когда-нибудь настанет день, и, мы просто с ним обнимемся, посидим за столом и все же сможем, сумеем друг друга выслушать…
Но сейчас меня прямо-таки придавило понимание, что моя единственная надежда, поддерживающая последние годы, оказалась неисполнимой… и мой мальчик, не то, чтобы не примирился со мной, но даже не сумел уделить и малого внимания моей последней просьбе…
Я закрыла лицо ладонями, роняя в них капли слез, все-такие же соленые, как и при жизни, сотрясаясь от боли и осознания безысходности не только прожитого, пережитого, но и наступившего сейчас… Когда вместо родителей, дедушки и бабушки меня по ту сторону жизни, никто не встретил… и я оказалась ни в кругу близких, а опять же в одиночестве, к которому не столько привыкла, с которым словно срослась… И сейчас, и, также окончательно, лишенная возможности увидеть своего Медулю, пушистого бело-рыжего кота, оный последние годы вносил в мою жизнь ощущение чего-то светлого, ради чего и стоило продолжать собственное существование.…И стоило мне вспомнить моего Медка, с которым я теперь была разлучена и разлучена навсегда, опять же без возможности прикоснуться и что-либо сказать, как дотоль притихшая или всего-навсего удалившаяся от меня мелодия, исполняемая на гуслях, разом набрала громкость, ее глубокий и насыщенный тембр, создающий ощущение мира и покоя, явственно позвал меня куда-то вперед…
Эта громкость, моментально включившаяся или просто воспоминание о коте, единственном кто продолжал меня любить до моей смерти, вроде сдержал не только всхлипы, но и сами слезы… Или то лишь в одной из тональности звучавшего инструмента я услышала негромкое мявканье моего Медка… Кот почасту так разговаривал со мной, когда я возвращалась с работы, а он, встречая у дверей, чуть слышно мяукал, не назойливо, не нагло, всего-навсего напоминая о себе, здороваясь со мной, выказывая свои трепетные чувства… и тем, наполняя меня радостью, нежностью, теплом…
Я услышала его мяуканье, и замерла… Не то, чтобы стараясь расслышать, ибо это казалось невозможным, просто пытаясь внять самой мелодии, песне в коей, ровно в самой моей жизни, тем трепетным звуком признавались мне в любви… так бескорыстно, как это могут делать лишь маленькие дети и домашние животные, все еще помнящие кому обязаны жизнью…
А музыка, стремительно набравшая громкость, также сразу сбавившая ее, зазвучала очень ровно и призывно. И мне теперь приходилось напрягать слух, не то, чтобы я плохо слышала, просто старалась вспомнить слова, которые сопровождали эту мелодию, и которые когда-то, еще в моем детстве исполнял дедушка. Его заскорузлые от труда кончики пальцев, чуть прищипывая тогда струны гуслей, выводили тревожный наигрыш, а низкий бас-баритон, сочетающий глубину баса и яркость мелодичного баритона, напряженно тянул каждое слово, вкладывая в саму песню конечность всего происходящего, не только счастья, но и беды, не только радости, но и слез…
Впрочем, и сейчас слов, столь знакомых и много раз слышанных в детстве я не могла не то, чтобы вспомнить, но даже расслышать, потому резко убрав руки от лица, поднялась, и, голыми подошвами стоп опершись о теплое, и тут ровно родное полотно деревянного пола, встала.
Что и говорить…
Я была прежней…
Нет, не то, чтобы старухой… а той прежней какой себя чувствует человек в пик собственной молодости… Не знаю даже как можно было это объяснить или понять… Просто очнувшись тут, в родительском доме, и, пробыв в нем какое-то время, я почувствовала себя молодой, полной сил, лишенной каких-либо болезней… Так ровно мне стало опять двадцать пять лет… Потому белая моя кожа слегка лоснилась собственной бархатистостью, ладони переливались розоватым, ровным оттенком молодости, стопы ног поражали мягкостью и шелковистостью… И хотя я себя не ощупывала, не видела в зеркале, но чувствовала молодость и силу своего тела, как и точно знала, что с лица ушли какие-либо морщинки, а глаза вновь, как в детстве, зорко смотрели вдаль, и вновь длинными, до середины спины, стали мои средне-русые волосы, утратившие и малые пряди седины. Одета я была в льняную, длинную до пят рубаху, с не менее длинными и просторными рукавами… Рубаха смотрелась потертой или просто старой, так что мне даже показалось, она была переделана из какой-то другой и явно большего размера… похожая на те, оные в стародавние времена носили славянские дети, когда им перешивали вещи из родительских одежд, таким образом, проявляя значение оберега, передающий чадам силу взрослых.
Неспешно огладив материю рубахи, я направилась к выходу из комнаты, едва качнув на фанерной перегородке с дверным проемом ситцевые цветастые шторы. А оказавшись в кухне, торопливо ее оглядела, отметив, что не ошиблась по поводу печи, а именно шестка, подшестка, и даже подпечья, чье устье смотрело в сторону стены с двумя окнами прикрытыми белыми ситцевыми занавесками. И опять действуя быстро, обратила внимание на расположившуюся деревянную лавку, подпирающую застывший в центре комнаты круглый массивный стол, прикрытый длинной белой скатертью. Который, в свою очередь, словно лимитировал расстояние от однокамерного советского холодильника ЗИЛ-63, с одной стороны, и буфета, величаемого горка с выдвижными ящиками (дверцами внизу и застекленными шкафчиками вверху, для хранения посуды), с другой стороны, примыкающего вплотную к умывальнику (с тумбой раковиной, краном и наливным баком для воды), слегка заслоняющего окно.
В этой комнате возле входной массивной с крепкими, стрелообразными петлями, пожалуй, что поддерживающих последнюю до середины, на стене поместилась вертикальная настенная вешалка с пятью массивными крючками для верхней одежды, на коей висела пара ватников…
Я хоть и открыла дверь, ведущую из кухни, так-таки задержалась возле телогреек на чуть-чуть… и, протянув руку, ласково провела по ткани ближайшей ватной куртки, тем словно вспенивая сам запах его носящего, не более чем, пытаясь дотронуться до тех, кто их когда-то надевал… А после, резво выйдя в узкие полутемные сени, заставленные с одной стороны деревянной и эмалированной посудой, стремительно толкнула от себя и вовсе низкую входную дверь, да приклонив голову, выступила из дома…
А выступив, выпрямившись и сделав вперед несколько шагов, враз неподвижно замерла, на какое-то время, напрочь забыв о звучавшем гусельном напеве, как и о том, что меня сюда привело…
Ибо вокруг меня правили необычайные ночные краски…
Впрочем, наблюдаемое нельзя было назвать ночью, так как от ночи там остался единственно только общий вид синевы небес и такое же темное созерцаемое вокруг пространство… Казалось, сейчас я стояла в объятиях безмерного космоса, где на непроницаемо-черном просторе, будто тонкой кисточкой, нанесли голубые, розовые, желтые дымчатые мазки краски, густо заполнив их разрозненными прожилками звезд, просыпанных и, одновременно, окутанных одиночными струями плотных масс, которые, пузырясь, меняли оттенки от алого до фиолетового. Более интенсивные в собственном сиянии и имеющие формы лишь красных и пурпурных отблесков, вроде просыпавшиеся вниз созвездия, укрывали сверху ярчайшие туманные сгустки, в свой черед оттеняемые по кромке ажурными паутинками синего, зеленого, степенно взбалтывая не менее плотные черные его цвета в более ослепительные и с тем сочные тона.
И, пожалуй, что в центре, сейчас рассматриваемого мною Мироздания, поместилась и вовсе густая материя, принявшаяся, чуть заметно распределятся по верхнему слою синевы, парным серебристым завихрением. На самом этом вихре сияли россыпи нежно-розовых звезд, с длинными пяти-, семи- и восьмиконечными лучами. Звезды смотрелись такими крупными, что их лучи превращались в дымчатые сияющие участки, придавая космосу перламутровые тона.