«Три кашалота». Венчание объятием иллюзий. Детектив-фэнтези. Книга 56

– Давайте, все же, по порядку! – попросил Бреев.

– Есть!.. Итак!.. Антей Иванович Костопрадов когда-то был назначен директором только что отстроенного училища в районе Кунцева. В то же время общество слепых приступило к созданию в районе, тогда еще подмосковном, небольшого учебно-производственного предприятия. Выбор отчего-то пал на училище Антея Костопрадова. Это было стандартное двухэтажное здание с полуподвальным помещением. Условия для обучающихся, как объяснили директору, не отвечали ужесточившимся стандартам, и его решено было отдать уже работающим инвалидам. Эти инвалиды, размышлял Костопрадов, имели право рассчитывать на более чуткое отношение со стороны власть имущих, чем просто выделение места работы там, где еще не имелось даже асфальтированных дорог. Тем не менее, он вселился в квартиру в единственном на весь огромный дикий пустырь, с островками боярышника и небольших берез пятиэтажном жилом доме. Причем, первым же и заселил его, пока еще только с одной тяжелой связкой книг и чемоданом с вещами, поскольку все остальное прежде имел в общежитии для работников министерства без ученых степеней.

Он и теперь продолжил очень скромное проживание только в одной комнате, совершенно не интересуясь еще одной, всегда остававшейся свободной. Но когда Кунцево стало престижным спальным районом с массивом современных кирпичных домов, его любимое занятие сидеть на скамье под растущими деревьями с книгой закончилось романтической встречей с его будущей женой, а вскоре и рождением сына. Об отце пока все, а теперь о сыне…

– Да, и немного о его невесте! – попросил Бреев.

– Слушаюсь. Сын, достигнув зрелого возраста, в течение нескольких лет снимал квартиру в соседнем районе, Крылатском, но не один, а вместе с другом студенческих лет Матвеем Бове, ушедшим от жены, а затем бросившим институт и ставшим крепко потреблять спиртные напитки, пока, в конце концов, не пристрастил к ним и Викториана Костопрадова. Однажды его отец, Антей Иванович Костопрадов, прогнал алкоголика из квартиры сына, и тот в течение пяти месяцев вынужден был скитаться по чужим углам, а с какого-то времени чаще всего жил на пустующей даче своей подруги, к которой привязался всей душой, Виталины Кружинталовой. Дача находилась не так далеко от Москвы, в подмосковном поселке Юдино. Затем Виталина поменяла свою дачу на дом, находящийся в еще большем отдалении от Москвы, который стоял на вершине высокой горы. Этот район сегодня всем известен, как «Горки-10».

– Я там родилась, товарищ генерал! – вдруг подала голос Софья, все это время с напряжением чего-то ожидавшая от него.

– Я это знаю, – спокойно сказал Бреев.

– Это что, такой сеанс расгипноза? Я должна всему этому верить?

– Да, это обязательное условие, – назидательно добавил Бреев.

– Хорошо, я все поняла. И я – вся внимание!

– Вот и умница! – сказал Халтурин.

– Разрешите! – сказал Мостодонтов. И, видя, что генерал не возражает, попытался слегка подкорректировать обстановку. – Все, что происходит с нами в связи с гипнозом, оказывающим на нас какое-то воздействие, несколько неожиданно, но объяснимо. Но что касается личной жизни родителей товарища старшего лейтенанта, то здесь можно было бы опустить некоторые неизвестные нам данные.

V

– О необходимых подробностях этой истории, если понадобится, мы вам расскажем попозже, – сказал Бреев. – Пока же я вас не отпускаю! – И он указал на стоявший рядом с небольшим столиком напротив монитора, похожего на экран небольшого кинозала, массивный черный кожаный диван. – Присаживайтесь, у меня есть еще что вам всем показать!

Такое случалось нечасто, чтобы вызванные к генералу сотрудники, полагающие, что от них требуется лишь отчет о проделанной работе, оказывались в качестве чуть ли не самих фигурантов и, тем более, почетных гостей. Молодая пара, переглянувшись, не стала спорить и села на диван. Они все еще выглядели влюбленными и готовыми к свадьбе. Диван был высоким, но для двух фигур оказался слишком мягким, сидеть на нем молодой женщине в туфлях на каблуках оказалось некомфортно, и она, наклонив, сдвинула ноги в сторону, уперев колени в его икры. При этом ее пухлая белая рука машинально легла на руку капитана, как на руку заботливого кавалера. Глаза ее готовы были смотреть на него непрерывно, но Бреев, от которого не ускользнуло и это, прервал грезы.

– Давайте, наконец, посмотрим! – жестко сказал он и нажал на кнопку пульта.

К немалому удивлению агентов, на экране возникло знакомое лицо хозяина их квартиры, которого они «пасли» более двух месяцев. Немного, как всегда, бледноватое, со слегка воспаленными веками значительно обесцвеченных пьянством серо-голубых глаз; и взлохмаченное, поскольку он не имел привычки часто пользоваться расческой, а зачесывал всю, долго копившуюся на лбу прядь светло-русых волос назад, растопырив пятерню длинных худых пальцев. Он рассказывал о своем отце посланному к нему майору отдела «Сократ» Бориславу Юрьевичу Сбарскому.

– Дело было в конце пятидесятых годов. Отец рассказывал, что для инвалидов по зрению в стране было сделано уже много, не сравнить с тем, когда первые из них сразу после войны имели местом своей прописки полуподвал или даже подвал. Но все же своего формализма и равнодушия со стороны руководства еще хватало. Посудите сами…

Викториан Костопрадов держал перед собой фотоальбом. Открыв, он чуть развернул его так, чтобы было удобнее оператору съемки, и указал пальцем на фотографию с пустырем и одиноким пятнистым зданием из красного, желтого и светло-коричневого кирпича; местами виднелась белая кладка. Кирпич, видимо, клали такой, какой подвозили, без разбору. Может, хотели штукатурить, но так и оставили: во всяком случае, еще до того, как фотограф сделал данный снимок.

– Когда это было, уточните, Викториан Антеевич?

– Точно не скажу, – с грустной усмешкой отвечал хозяин дома, – но это было в ту пору, когда Родионов стали величать Робертами, Артемов Артурами, а Викторов Викторианами. Как меня. Это очень просто, поверьте, пойти и поменять имя… Девушка моего отца была химиком в филиале фабрики «Свема», она стала автором-создателем первых пятнадцатислойных фотопленок. Первые снимки она сделала вместе с отцом, включая и этот. Вы ничего другого на этой фотографии не замечаете?

– Нет, ничего особенного, – отвечал Сбарский.

– Вы видите здесь только пять цветов, белый, черный и три цвета кирпичной кладки. Но когда-то на этом снимке их было тринадцать. Восемь известных каждому зрячему, включая один черный и семь основных цветов радуги, выделенных, как вы понимаете, из белого цвета, а также семь, им тождественных, кроме черного, для слепых, для которых черный цвет является фоном.

– А-а! Я над этим не задумывался.

– Еще бы! Зачем вам!.. Эти пленки делались для первых космонавтов.

–А-а! Никогда бы не подумал!

– Да. И уже после того, как один из первых космонавтов, Юрий Гагарин или Герман Титов, врать не буду, в какой-то момент ощутил, что летит в зоне полной темноты и начинает терять ориентацию в пространстве, не видя ни единого предмета. Летя в невесомости даже вниз головой, космонавт все же ощущает потребность видеть себя, как все мы обычно на земле, согласно ориентирам и координатам, и для него также появляются привычные верх и низ. Но надолго выключился свет, и ему кажется, что он, как бы вам сказать…

– Летит вниз головой.

– Если бы только это! Изучению вестибулярного аппарата я посвятил два года аспирантуры, защитился и стал писать докторскую. Однажды, со своей девушкой я отправился в ближний поход, в пещеру Топи возле одной из возвышенностей «Горок-10», что тогда было, примерно, в полутора часах езды от Москвы. Это было рядом с домом друга отца, Матвея Бове, мы остановились у него. И он, узнав, что мы решили спуститься в пещеру и получили на то разрешение, указал, в какое время следует это сделать, дал нам карту и в придачу большой топор. Он указал на одну скрытую за рваным камнем точку и заявил, что мы должны с величайшей осторожностью одним ударом разрушить здесь одну стенку и собрать материалов на десять диссертаций. Но при условии, что, когда увидим ступени, поднимемся на самый верх и расскажем ему о своих ощущениях и о том, что увидим. Я, конечно, без колебаний согласился. Сопровождаемые всего-то местным участковым, с сомнением посматривающим на топор, мы, подстраховавшись веревками, помахали ему руками и не то чтобы спустились, а почти что вошли в пещеру, такое было чувство. Его я сразу записал в блокнот. Сзади ровно в дно пещеры светило солнце, и мы видели впереди себя ровную дорожку, очень пологую, спускавшуюся вниз метров на сто, к знаменитой мраморной скале с изображением богов бореев, ариев-русов, Перуна и Даждьбога. Туда мы и спустились, забыв обо всем на свете. Они стояли и лежали, вырезанные там, как буддийские статуи в горных породах Индии: один сидя и подперев щеку рукой, опирающейся на ладонь другой подставленной руки; а другой – в лежачем положении, закрыв глаза, положив одну руку на грудь, а вторую, слегка согнутую, направив вверх, где под сводом высокого потолка было изображено до двух сотен древних славянских букв и математических знаков, а также неизвестных до сих пор символов. Вы это мы видели в книгах о древних искусствах, а теперь – наяву, задрав голову и, как мне казалось, держа свою подругу за руку.

– Вы что же, потеряли ее? – спросил Сбарский.

VI

– Боги были рядом, и они бы не позволили стрястись такой беде.

– Вы веруете в языческих богов?

– Слушайте дальше! Я будто воспарил, один. И, левитируя, озираясь по сторонам, стал вблизи рассматривать уже во многом известные мне знаки и рисунки, особенно те из них, которые обозначали кору головного мозга в четырехмерном пространстве, отвечающие за ориентацию центральное ухо, эпофиз, гипофиз, а также центральный зрительный нерв и что-то другое, что не существует у нас на земле в виде трехмерного тела, но существует на самом деле и позволяет видеть сквозь толщу. Так, наверное, и видит человек то, что позади него, проникая зрением «третьего глаза» сквозь собственную плоть. Но, значит, он должен включить механизм, чтобы трехмерное пространство здесь сменилось иным. Затем мне было продемонстрировано строение черепа и головного мозга, его отделы, отвечающие за ориентацию уже в пятимерном и, кажется, восьмимерном пространствах. Они все находятся рядом с тем органом, который отвечает за тягу к вредным привычкам. Уже полюбивший употреблять большими порциями спиртные коктейли, после этого я не мог обходиться без коньяка и своих настоек, которые специально готовил для себя. Но в тот день я отчетливо увидел коварство Бове. Он, кажется, знал, что несет с собой прямой контакт с этими знаниями, сосредоточенными под куполом одной из камер пещеры, и, уже обладая гипнозом, хотел попросту перелить из моего мозга в свой мною обретенные новые знания.

– Вы могли бы описать, что значит видеть в пяти или восьмимерном пространстве? Вы видели там признаки залежей драгоценных металлов, камней, следы рукотворных сокровищ?

– Что?.. Зачем?.. Ах, ну да!.. Но об этом чуть позже… И вдруг передо мной возникла голова незрячего человека. А когда я напряженно всмотрелся в его лицо, у меня самого потемнело и слегка поплыло в глазах, я попытался посмотреть вниз, увидеть ориентир, но я вдруг понял, что не помню и вообще не знаю, существует ли он. От страха или смятения в моем мозгу помутилось, я увидел перед собой застывшую в пространстве вспышку из семи неизвестных мне спектров света. Это не было тем, что заключает в себе белый цвет. Не цвет радуги, нет! Это было то, что нельзя увидеть обычным глазом – атомно-молекулярные излучения или что-то еще, но имеющие вполне объяснимую природу: как объясняют экзотические свойства зрительных аппаратов животного мира биологи, как объясняют разноцветное свечение из неорганических толщ геофизики…

– То есть, вы на какой-то миг стали чуть ли не богом! Или же это продолжалось довольно долго?

– Ровно столько, чтобы мне хоть что-то понять. Потом я оказался внизу, и мы как ни в чем не бывало повернули назад. Мы шли к открытому небу, объятому солнечным светом, но очень долго, как отправленный к солнцу корабль. Я ощутил в себе иные биологические часы, чем они были на земле. И, наконец, когда солнце ушло, мы поняли, что нам придется провести здесь ночь. Но нас нашли только на седьмые сутки. И благодаря Матвею Бове, который вызвал из Финляндии ученого геолога и металлурга Макару Филиппонена. Он уже попадал в такой переплет, когда однажды в одной из пещер на Дону искал следы отца всех казаков Яра Тура и его коня Барбооса.

– И он их нашел?

– Да, уникальные латы из метеоритного железа, которые затем каким-то чудесным образом увез вместе с собой… Увидев нас, он только со смехом похлопал меня по груди и спросил, доволен ли я путешествием, хотя моя спутница, в отличие от меня, все это время не видела света. Но только моя способность видеть семь новых цветов спектра иных измерений позволила мне добывать пищу, пить чистую воду и даже находить теплые углы, тогда как другим людям в такой ситуации, замерзающим без теплой одежды и пищи, пришлось бы совсем худо, если бы они вообще могли выжить. Простите, но, может, вы не верите мне?

– Так что же хотел увидеть наверху той залы с лестницей, в которую вы так и не вошли, Матвей Бове?

– Это были золотые жилы той каменной плиты, на которой стоял их с Кружинталовой дом. Сверху он не рискнул проводить эксперимент, например, бурить камень, а тем более пытаться его долбить и тем более пытаться взорвать. Дом попросту мог бы обрушиться вниз. Ведь, как сказано, скала представляла, да и сейчас должна представлять собой нечто схожее с многослойным бутербродом, и на каком слое там все держалось и держится, только богу известно.

– Но откуда Бове мог знать эту тайну, как вы думаете?

– Я не думаю, а точно знаю. Он это попросту видел. Как кое-что стал видеть и я. Но он видел явно не все. Он, например, так и не понял, что я разгадал в нем жестокую прагматичную душу.

С этими словами Костопрадов встал, подошел к шкафчику, открыл одну дверцу и, вынув графинчик с наливкой и бокал, налил себе и медленно, считая каждый глоток, выпил.

– Но, может, о жестокости, это перебор. – спросил Сбарский, у которого невольно заметно зашевелился кадык. – Ведь он знал, как можно вас найти, и он нашел вас!

– Может, налить вам стопочку?

– Да, пожалуй, граммульку можно… Спасибо!..

– Судите сами, – продолжал свой рассказ Костопрадов, удовлетворенный, что ему не пришлось пить одному, – уже пошло время перестройки, и Бове неоднократно выезжал зарубеж, где, неожиданно для моего отца, стал успешно читать лекции о третьем зрении или третьем глазе. И сам не раз демонстрировал, что обладает даром видеть в темноте, что делается за спиной и порой даже за толщей стен. Некоторые вещи он демонстрировал. Недолгое время работал с учеником известного фокусника и иллюзиониста Копперфильда. Пока однажды, взяв одного грудного мальчика из зала для фокуса, они не смогли его вернуть их родителям. Затем был суд, кажется, представители Копперфильда заплатили безутешным родителям миллион долларов. Ходили слухи, что все было кем-то подстроено. Потом Бове снова появился в России, и через несколько месяцев они с Кружинталовой уже катали на своей золотой горе годовалого ребенка. Это был мальчик, которого они назвали Кириллом.

– Погодите! – вскричал капитан Мостодонцев. – Товарищ генерал! – громко крикнул он вдаль, куда по ковровой дорожке к окну ушел хозяин кабинета. – Уж не хотите ли вы сказать, что это со мной произвели фокус и привезли в Советский Союз?!

– Вы ошибаетесь! – спокойно сказала Космакова, выключив экран пультом, который уже давно одиноко лежал на столе перед нею. – Вас привезли уже прямо в Россию!

– Несмешно! И даже невесело! – мужественно все переваривая, отвечал Мостодонцев. – Неужели все это правда, товарищ генерал?! Или мне, как и Софье Кружинталовой, остается спросить: а не продолжение ли это гипнотического сеанса?

– Это вам ничего нового не даст! – сказал за генерала, задумчиво глядящего из своего далека у окна, кажется, на башни Кремля и не реагирующего на проявление истерии, Халтурин. – Знать правду о себе лучше, чем ее не знать вовсе. Как вы должны хорошо понимать, мы не можем себе позволить, чтобы наш агент мог однажды быть застигнут врасплох такими сведениями, когда их выложит перед ним самый настоящий коварный враг!

Услыхав эти слова, генерал повернулся и поспешней, чем обычно, подошел к столу. Затем, повернувшись, мягко подступился к капитану.

VII

– Все это, наверное, грустно! – твердо сказал он, положив руку ему на плечо. – Но давайте-ка, товарищ капитан, досмотрим кино до конца. Вы не возражаете, Софья Николаевна?

– Теперь можете делать со мной, что хотите, я на все согласна, товарищ генерал! – отвечала она гнусаво с обидой на судьбу. – Как на любой гипноз, так и на любой эксперимент. Я кажусь самой себе не вашей сотрудницей, а пошлой фигуранткой! И если это тоже важно для дела, я не возражаю!

Космакова нажала на пульт. Сбарский продолжал расспрашивать:

– Викториан Антеевич, а у вас у самого не возникало желания проникнуть глубже в тайну золотой пещеры? Или, может, это желание озвучивала ваша девушка? Нам надо знать ее имя? Или вы гарантируете, что она забыла о золоте?

Интервьюируемый спокойно налил себе еще и, уже не спрашивая, налил и Сбарскому. Майор выпил также, как и Костопрадов, только одним махом, не считая глотков.

– Хорошо работает! – похвалил Халтурин, одобрительно глядя на большой голубой экран в кабинете Бреева.

– Да, Борислав Юрьевич, как всегда, на высоте. Объявите ему от моего имени благодарность.

– Вы серьезно, Георгий Иванович?

– Вполне. Однако послушаем, а не то пропустим что-нибудь интересное… Извините нас, товарищ капитан, мы продолжим.

После того, как Космакова вновь нажала на кнопку, Костопрадов отвечал Сбарскому, вытиравшему губы от следов наливки:

– Наташа, конечно, не забыла бы о золоте, если бы я ей об этом сказал! Но я слишком много узнал, чтобы дальше меня могла интересовать именно она. Мы расстались, и она пошла своим путем. Но я успел рассказать ей о принципах излучения и возможности восприятия приборами семи гипотетических цветов физического мира, существующих вне зависимости от адаптации к ним живого зрения. И, насколько могу судить, это помогло ей в дальнейшем защитить диссертацию, выбить средств на лабораторию и создать уникальную фотопленку. После этого жизнь моей бывшей подруги протекала уже в городе Королеве, в каком-то филиале, кажется, «Секреткотлопрома». Мы, кажется, отвлеклись от главного… Вы все еще записываете?.. Ну, да мне все равно!.. – С этими словами, уже не наливая гостю, хозяин дома выпил в третий раз.

– Вы что, увидели, что от третьей порции я откажусь? – спросил Сбарский.

– Вы на службе, если пошло так, что мочи нет повторить, сами спросите! Никакого предвидения!

– Думаю дело в другом. Вы слишком порядочны, чтобы ставить потребности здорового пьяницы от отпетого, вот и все!

– Да, вы угадали. Мне стало стыдно предлагать вам стать моим собутыльником… Так вот, однажды и мне, как в свое время и отцу, предложили странную должность на небольшом предприятии для слепых. Я видел, что большинству из поступавших ко мне работников, незрячих от рождения или кто видел с трудом, добираться сюда было весьма затруднительно. Весь район оказался довольно заболоченным: в дождь и вовсе без резиновых сапог было не пройти! Правда, здесь, на этой топи, постоянно укладывались деревянные пути из сбитых досок, хотя это, конечно, не могло служить столь уж большим утешением для тех, кто и по ровной-то дороге даже в ясный день с трудом ходил без поводыря.

Помню до подробностей, как однажды сюда привезли хорошие, гладкие бревна, и как было жалко смотреть на них в этой грязной жиже. А потом оказалось, что по ошибке сюда завезли гордость леса – дубовые болваны с какого-то секретного объекта в Марьиной роще, где в войну делали судоходные военные катера и аэросани, а затем снабжали уникальными породами всю Москву… Совершенно ослепший бывший краснодеревщик Возгудайлов, который шел, стуча тростью, по деревянному настилу, вдруг встал, как вкопанный, и, видя, как бросают это дерево на землю и настилают сверху сосновые доски, стал требовать милицию! И он не успокоился, пока не выяснилось, что рабочие спьяну сняли с пристанционных путей, с заведенных в тупик вагонов, не те штабели леса. Я не оговорился, утверждая, что он – именно увидел этот лес! Старый краснодеревщик мог, конечно, и унюхать его, но в болотистой местности хватало других запахов, уж поверьте! И я, наблюдавший за ним после того, что испытал в пещере Топи, кстати, также имевшей характерный для болотистых низин серный запах, понял, что он видит дерево. И не удивлюсь, если и тростью-то своей стучал так, для порядка, чтобы, не дай бог, начали над ним производить какие-нибудь эксперименты. Дерево для него излучало свой цвет, который он видел мозгом!.. Пока решали, не дороже ли выйдет перестилать улицу более дешевым лесом, я, установив кинокамеры, стал следить за передвижением по бревнам незрячих. Открывая для себя явление, что некоторые стопроцентно незрячие видят больше других, я включил в диссертацию, к разделу о вестибулярном аппарате, главу о влиянии на него невидимых световых лучей, подразумевая, разумеется, влияние путеводных нитей иных измерений. С тезисом, что в голове человека может иметься батарейка, которая дана каждому на некий, предусмотренный для нас создателем случай. И все мы пользуемся этой энергией, каждый в своих условиях и для тех или иных целей, кто каким отдает предпочтение.

И вот однажды, вновь устанавливая киноаппарат, заряженный новой пленкой, я увидел троих людей. Это был взрослый зрячий человек, остановивший прохожего с тележкой и что-то спрашивающий у него, в то время как двое малолетних детей, скачущих по бревнам, делали друг другу знаки, чтобы этого не увидел их отец. Я говорю отец, потому как назавтра узнаю, что ранее ко мне уже приходил какой-то иностранец, финн, чтобы показать мне своих стопроцентно незрячих детей и, не застав меня, обещал прийти назавтра, потому что у него заканчивалось время командировки в Москве. Но в ту минуту, когда я впервые увидел их, он внезапно поскользнулся и упал на спину, – сказал уже более глухо Костопрадов. – Дети стали плакать и тормошить отца, он был недвижим и, казалось, не дышал. Чтобы не пугать детей, я взял их и, утешая как мог, привел к себе в дом.

– Их уникальные способности поразили вас, и вы решили навсегда оставить их у себя? – вдруг жестко спросил Сбарский.

Костопрадов, услыхав это обвинение, казалось, не удивился. Он почти равнодушно ответил:

– Пока я всего не расскажу вам, вы не услышите от меня и всей правды о детях!

VIII

Рассказчик налил себе в четвертый раз, но выпил половину от налитого.

– Кажется, на сегодня достаточно… Так на чем я остановился?.. На том, каким отдаленным от центра столицы участком одарили моих незрячих… Я говорю «моих», потому что потом я сумел выжить назначенного сюда нового директора, окончил специальные курсы психологии общения с инвалидами, курсы чтения по Брайлю, кончиками пальцев, и с полным основанием занял пост руководителя и экспериментатора в этом заведении. Благо, моя диссертация имела ко всему этому известное отношение. Потом из-за нее же меня обвинили в злоупотреблении служебным положением, ведь я наблюдал за своими подопечными, как за лабораторными животными, и я этого не отрицаю… Но… дело было сделано, – продолжал Костопрадов.– Я, разумеется, говорю о том, какие возможности выросли перед сообществом инвалидов! И чтобы они себя почувствовали людьми, а не рабами, надо было создать условия, чтобы им было на чем зарабатывать.

– Однажды это будут золотые изделия, не так ли? – тем же тоном спросил Сбарский. Но Костопрадов его, словно, не услышал.

– Мы начали с бельевых прищепок, заколок галстучных, браслетов женских и мужских для наручных часов, но я настоял и на более сложной номенклатуре, как и на стоящем в том же районе в сторону области смежном предприятии, приступившем к коммутаторным линзам и ко всем видам электровыключателей и простых дисков для тренировки вестибулярного аппарата. Диск, выпускаемый соседями, мог под ногами, будучи на обычных металлически шариках вести себя как угодно, и требовалось усилие, определенная тренировка, чтобы заставить свое тело крутиться в избранном направлении. Это, несомненно, было полезно для здоровья, но только когда человек не падает на землю и не повреждает себе жизненно важных органов, как это случилось с финном Макарой Филиппоненом!

– Насколько нам известно, этот финн пролежал без памяти целую декаду, и, быть может, это стало для него роковым. Вы же не собирались ставить на детях опыт ради вашей чертовой диссертации?