Последняя королева Ноктиры: Пробуждение Аронеллы

-–

Она не заметила, как опустилась на камни.

Слабость накатила внезапно – не та, знакомая, что приходит после битвы или долгого пути, а другая, выматывающая до дна, до костей. Голод высасывал силы быстрее, чем она успевала их восполнять.Она прислонилась спиной к обломку колонны, попыталась встать – и не смогла. Веки стали тяжёлыми, словно кто-то налил в них свинца. Мир вокруг поплыл, теряя очертания, распадаясь на серые пятна и тени.Только не здесь, – подумала она. – Только не сейчас.Но тело больше не слушалось. Сон пришёл быстро – и не спрашивал разрешения.

Океан. Огромный, бескрайний, тёмный. Он дышал медленно и тяжело, как спящий зверь. Волны накатывали на берег, и в их шуме слышалось что-то древнее, забытое, то, что было в мире задолго до людей, до вампиров, до неё самой.Небо над океаном было чистым. Звёзды висели так низко, что казалось – протяни руку, и коснёшься их холодного света. Они отражались в воде, и вода горела тысячами огней, создавая иллюзию второго неба – там, внизу, в тёмной глубине.На берегу стояла лодка. Простая. Деревянная. Старая. Она слегка покачивалась на воде, удерживаемая верёвкой, привязанной к вбитому в песок колышку. На дне лодки темнела вода – видно, недавно был дождь.Рядом стоял человек. Она не видела его лица – только силуэт, размытый светом звёзд. Но она знала, кто это. Знала по тому, как замерло всё внутри. По тому, как воздух застрял в груди, не желая выходить. По тому, как сердце – старое, уставшее, почти разучившееся биться – вдруг рванулось куда-то вверх, к горлу, к глазам.

– Сератиэль.

Имя сорвалось с губ само. Тихий, почти беззвучный шёпот, который ветер унёс в сторону океана, даже не заметив.Человек повернулся. И в этот миг океан вспыхнул.Волны стали красными, как свежая рана. Небо почернело, звёзды попадали в воду и гасли с тихим шипением. Лодка занялась огнём – сухое дерево вспыхнуло мгновенно, и чёрный дым потянулся к небу, застилая горизонт. Человек исчез в пламени.

Но голос остался. Тихий. Спокойный. Печальный. Он звучал отовсюду – из огня, из воды, из самого воздуха:

«Ты помнишь?..»

Она рванулась вперёд, к огню, к нему, но ноги увязли в песке, ставшем вдруг тягучим, как смола. Она крикнула – и не услышала собственного крика.

«Ты помнишь?..»

Она проснулась.

Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Дыхание было рваным, прерывистым, как у загнанного зверя. Она сжимала камни так сильно, что побелели костяшки пальцев, а острые края впились в ладони, оставляя глубокие следы.Перед ней всё ещё были руины. Пустошь. Мёртвый город. И тишина. Но теперь в этой тишине звучало эхо голоса.«Ты помнишь?»Она закрыла глаза и медленно выдохнула.

– Я помню, – сказала она.Голос прозвучал хрипло, чуждо, словно принадлежал не ей, а кому-то другому, кто жил внутри и только сейчас решил напомнить о себе.Она помнила. Всё. Каждую чёрточку его лица. Каждое слово, сказанное им. Каждый взгляд, каждый жест, каждое прикосновение. Сератиэль. Первый человек, которому она доверилась. Первый, кого полюбила. Первый, кого не смогла спасти.Ветер ударил в лицо, холодный, злой. Она открыла глаза и посмотрела на горизонт. Там, далеко за горами, за равнинами, за лесами, должен был быть океан. Тот самый. Она чувствовала его – смутно, словно сквозь толщу времени, но чувствовала.

– Я помню, – повторила она. – И я найду тех, кто это сделал.Она поднялась. Ноги слушались лучше – сон дал не отдых, но что-то другое. Ярость. Цель.

Нужно идти.

-–

Пролом в стене оказался шире, чем казалось издалека.Когда-то здесь были главные ворота Чёрного Шпиля – огромные створки из чёрного железа и камня, которые открывались только для лордов великих домов. Она помнила, как скрипели их петли, торжественно и тяжело, когда она возвращалась после долгих странствий. Помнила, как стражи опускались на колени, как воздух наполнялся ароматами цветов, которые осыпали ей дорогу.Теперь здесь была только груда камней, поросшая мхом и полынью.

Она ступила на осыпь. Камни скользили под ногами, срывались вниз, увлекая за собой мелкую крошку и пыль. Пришлось хвататься за стены, за острые края обломков, чтобы не упасть. Пальцы срывались, ногти царапали камень – она чувствовала это, но боли не было. Только холод.Внизу, под грудой обломков, угадывались остатки ворот – ржавая полоса железа, погнутая, изломанная, торчащая из-под камня, как ребро давно умершего зверя. Она перешагнула через неё и оказалась снаружи.Дорога, ведущая от ворот вниз, к городу, ещё угадывалась – широкая полоса утрамбованного камня, теперь почти полностью скрытая травой и молодыми деревьями. Там, где когда-то маршировали колонны воинов, теперь бродили олени и зайцы. Там, где звенели песни и смех, теперь шелестела листва.

Она пошла вниз.

Город встречал её молчанием. Улицы, по которым когда-то ходили тысячи вампиров, заросли травой по колено. Дома превратились в развалины – стены обрушились, крыши провалились внутрь, из оконных проёмов торчали корни деревьев, пробивших себе путь сквозь камень. Площади, где когда-то кипела жизнь, заросли кустарником, и только ветер гулял по ним, поднимая тучи пыли и сухих листьев.Она шла по главной улице, той, что вела от ворот к центру города, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Слева, в тени полуразрушенной стены, она увидела кости. Человеческие. Несколько скелетов, рассыпанных в беспорядке, словно людей застала врасплох быстрая смерть. Черепа смотрели пустыми глазницами в небо, рёбра торчали из земли, как частокол, пальцы всё ещё сжимали истлевшие рукояти мечей.Дальше, у фонтана, лежали другие. Вампиры. Она узнала их по более крупным костям, по остаткам доспехов, по форме черепов. Они лежали вповалку, перемешанные с людьми, словно смерть уравняла всех – и победителей, и побеждённых.Она остановилась, глядя на это поле смерти. Сколько их? Сотни? Тысячи? Она не знала. Но знала другое – здесь была битва. Жестокая, беспощадная, последняя. Здесь погиб её народ.Она опустилась на колено рядом с одним из скелетов вампиров. Кости были старыми, хрупкими, рассыпались от прикосновения. Но на одном из позвонков она заметила знакомый узор – татуировка, выжженная на коже, теперь висела на истлевшем лоскуте.

Символ дома Таровен.

Она закрыла глаза. Вельзен. Тарвен. Элира. Илларис. Десятки имён, сотни лиц, тысячи голосов – всё это ушло в землю, смешалось с прахом, исчезло навсегда.Она поднялась. Ветер ударил в лицо, холодный, чужой. Где-то вдалеке каркнула ворона. Жизнь возвращалась в эти места – но другая, не та, что была раньше.Она пошла дальше. Через площадь, мимо разбитого фонтана, мимо статуй, лежащих в пыли, мимо того, что когда-то было центром величайшей цивилизации этого мира.В конце улицы, там, где город переходил в предгорья, начинался лес. Тёмный. Густой. Живой.Она ступила под сень деревьев и почувствовала, как тишина сменилась другим звуком – шорохом листвы, пением птиц, далёким стуком дятла. Мир за стенами цитадели продолжал жить.Она остановилась на опушке, оглянулась назад.

Чёрный Шпиль возвышался над лесом – сломанный, мёртвый, но всё ещё величественный. Он смотрел на неё пустыми глазницами окон, и в этом взгляде не было ни угрозы, ни сожаления. Только память.

– Я вернусь, – сказала она тихо. – Когда узнаю правду – я вернусь.

Ветер унёс её слова в сторону гор. Она развернулась и шагнула в лес.

-–

Лес дышал. Она чувствовала это каждой клеткой истощённого тела – как вздымается и опадает грудь огромного зверя, как пульсирует жизнь в каждом листе, в каждой ветке, в каждой твари, затаившейся в темноте.Голод стал не просто ощущением – он превратился в часть неё. Тянущая пустота внутри разрасталась, высасывая остатки сил, делая шаги всё более нетвёрдыми, взгляд – всё более расфокусированным.Она оперлась о ствол дерева, пережидая очередной приступ слабости. Кора была шершавой, холодной, пахла смолой и временем. Она прижалась к ней лбом, закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках.Где-то здесь.Она слышала это – сквозь шум собственной крови, сквозь гул в ушах, сквозь нарастающую пустоту. Биение сердца. Живое, тёплое, быстрое.Она открыла глаза. Олень стоял в двадцати шагах, на небольшой поляне, залитой тусклым лунным светом. Он пил воду из ручья – грациозный, спокойный, не подозревающий об опасности. Тонкие ноги слегка подрагивали, уши двигались, ловя звуки леса, чёрные влажные глаза отражали звёзды.Она замерла. В ней проснулось что-то древнее – то, что было в ней задолго до того, как она стала королевой, задолго до того, как научилась говорить и мыслить. Инстинкт охотника.Она пригнулась. Движения стали другими – бесшумными, текучими, почти невесомыми. Она скользила между деревьями, не касаясь листвы, не производя ни звука. Ноги сами находили опору, тело само выбирало траекторию.Олень поднял голову. На одно мгновение их взгляды встретились. В его глазах не было страха – только любопытство. Он не знал, кто она. Не знал, что она.

Она прыгнула.

Мир вокруг превратился в размытые полосы света и тени. Воздух ударил в лицо, ветки хлестнули по плечам, но она уже не чувствовала ничего, кроме цели.Руки сомкнулись на тёплой шее. Олень дёрнулся, попытался вырваться, но было поздно. Она прижала его к земле, чувствуя, как под пальцами бьётся испуганное сердце, как вздымаются бока, как дрожит каждая мышца.Клыки вошли в плоть легко, почти не встречая сопротивления. Кровь хлынула в рот – горячая, солёная, живая.

И мир взорвался.

Она почувствовала всё – страх животного, его короткую жизнь, запах травы, вкус воды из ручья, тепло летних дней и холод зимних ночей. Это длилось мгновение, но для неё растянулось в вечность.А потом осталась только кровь. Она пила жадно, захлёбываясь, чувствуя, как жизнь растекается по телу, заполняя пустоту, возвращая силу, тепло, ясность. Мышцы перестали дрожать, зрение прояснилось, слух обострился до предела – она слышала, как за сотню шагов мышь скребётся под корнями дуба.Она оторвалась от оленя. Кровь стекала по подбородку, тёплая, густая. Она вытерла губы тыльной стороной ладони и замерла.

Вкус. Он был другим.

Не таким, как раньше. В крови животных когда-то чувствовалась чистота – первозданная, дикая, настоящая. Теперь же в ней угадывалась какая-то примесь – едва уловимая, но реальная. Словно сам мир изменил свой состав, и кровь изменилась вместе с ним.Она посмотрела на оленя. Тот лежал на боку, тяжело дыша, но живой. Глаза его были открыты, в них застыл ужас, смешанный с непониманием.Она положила ладонь ему на голову. Шерсть была мягкой, тёплой, чуть влажной.

– Живи, – сказала она.Поднялась. Сделала шаг, другой. Тело слушалось идеально – силы вернулись, голод отступил, уступив место ясности и спокойствию.Она пошла дальше, туда, где за лесом угадывалась дорога.

-–

Она остановилась на опушке, всматриваясь в открывшееся пространство.

Дорога была широкой – в три повозки, а то и в четыре. Укатанная до блеска, с глубокими колеями, в которых ещё стояла вода после недавнего дождя. По обочинам тянулись канавы, поросшие высокой травой, а за ними – поля, возделанные, ухоженные, с аккуратными рядами каких-то растений, которых она никогда не видела.Но не это заставило её замереть. Камень.

Дорога была вымощена камнем – серым, грубо обтёсанным, уложенным плотно, без зазоров. Когда-то она знала только одну такую дорогу – ту, что вела к Чёрному Шпилю. Все остальные пути были просто землёй, утрамбованной тысячами ног.Теперь камень лежал везде, куда хватало глаз.Она ступила на дорогу. Подошва ощутила твёрдую, холодную поверхность – ровную, почти чужую. Она провела ногой, стирая пыль, и увидела, что камни исцарапаны, истёрты, но держатся крепко, словно лежат здесь не одно десятилетие.

Сколько? Мысль мелькнула и исчезла, оставив холодок под ложечкой. Она посмотрела вдоль дороги – насколько хватало глаз, серая лента уходила за горизонт, исчезая в утренней дымке.

Слева, у обочины, торчал деревянный столб. Она подошла ближе. На столбе висела доска с вырезанными знаками – грубыми, неуклюжими, но чёткими. Она всмотрелась в них, пытаясь понять смысл.

Талирион – 12 миль.

Название ничего не говорило ей. Но знаки… в них угадывалось что-то знакомое – искажённое, упрощённое, но всё же узнаваемое. Древние руны, которые она когда-то создала для своего народа, теперь служили людям.Она провела пальцем по вырезанным буквам. Дерево было тёплым от солнца, шершавым, с занозами по краям.Дальше, метрах в двадцати, виднелась ещё одна табличка, а за ней – ещё одна. И ещё.Она пошла вдоль дороги, разглядывая всё, что попадалось на пути. Следы стоянок – кострища, обломки деревянных ящиков, рассыпанные гвозди, рваная ткань, прибитая ветром к кустам. Осколки глиняной посуды с незнакомым рисунком. Кости – мелкие, куриные, обглоданные, брошенные в канаву. Проржавевшая подкова, наполовину вросшая в землю.Цивилизация изменилась. Люди построили новый мир поверх руин старого. И этот мир был шумным, суетливым, пахнущим потом и дешёвым товаром. Но он был живым.Она пошла дальше, стараясь держаться ближе к обочине, готовая в любой момент скользнуть в тень, если появится опасность.

Через час ходьбы она услышала звук. Стук колёс. Мерный, ритмичный, приближающийся.

Она оглянулась. Из-за поворота, медленно поднимаясь на небольшой холм, выползала повозка, запряжённая старой лошадью. Она отступила в тень дерева и замерла, наблюдая.

-–

Повозка приближалась. На козлах сидел мужчина – один, без охраны, без оружия. Обычный человек, уставший после долгой дороги. Лошадь шла медленно, понуро опустив голову, словно тоже мечтала об отдыхе.Она могла бы остаться в тени. Могла бы пропустить его и пойти дальше одна. Но ей нужно было знать.

Говорить. Спрашивать. Понимать.

Она шагнула на дорогу.

Лошадь всхрапнула, мотнула головой – учуяла чужую? Или просто устала после долгого пути? Мужчина на козлах натянул вожжи, придержал животное, и повозка остановилась в нескольких шагах от неё.

– Эй! – крикнул он. – Ты чего одна тут? До города далеко, ночь скоро.

Она смотрела на него, не отвечая.

Мужчина спрыгнул на землю. Лет пятидесяти, плотный, с лицом, изрезанным морщинами, какие оставляют ветер и дорожная пыль. Одет просто – холщовая рубаха, залатанный жилет, сапоги со стоптанными каблуками. Руки в мозолях, пальцы грубые, но движения неторопливые, без угрозы.Он подошёл ближе, вглядываясь в неё.

– Ты как здесь оказалась? – спросил он. – Деревня тут ближайшая – миль пять назад, не меньше. Заблудилась, что ли?

Она молчала. Он нахмурился, разглядывая её внимательнее. Взгляд скользнул по бледной коже, по тёмным волосам, по одежде – странной, чужой, непохожей на то, что носят здесь.

– Ты будто из могилы вылезла, – буркнул он себе под нос.

Она не поняла всех слов, но уловила смысл. Могила. Смерть. Он чувствовал в ней что-то не то.Она прижала руку к горлу и покачала головой, изображая немоту.Мужчина выдохнул.

– А, немая, что ли? – лицо его смягчилось. – Ладно, чёрт с тобой. Стемнеет скоро, а тут, сам знаешь, неспокойно.Он оглянулся на повозку, почесал затылок.

– Слушай, давай так. Я в город еду, до Талириона. До темноты как раз успеем, если простоим не будем. Садись, подвезу. А там разберёшься.

Она не двинулась. Он вздохнул, полез в повозку, порылся в мешках и вытащил старый, залатанный плащ.

– Надень, – бросил он ей. – Иначе стража решит, что я тебя похитил. А мне это надо? Мне и так налогов хватает.

Плащ пах лошадьми, сеном и потом – странный, чужой, но не враждебный запах. Она накинула его на плечи. Ткань была грубой, колючей, но тёплой.Мужчина кивнул, удовлетворённый.

– Ну вот, другое дело. А то стоишь, как призрак. Поехали.Он забрался на козлы, махнул рукой, показывая, чтобы она садилась сзади, на мешки.

Она шагнула к повозке, легко, почти бесшумно, запрыгнула на солому. Мужчина обернулся, глянул на неё снова, и в глазах его мелькнуло что-то – удивление? подозрение?

– Ты… – начал он, но не закончил. Махнул рукой. – Ладно, тронулись. Лошадь пошла. Повозка заскрипела, застучала колёсами по камням. Мимо поплыли поля, кусты, редкие деревья. Ветер трепал волосы, нёс запахи травы и пыли.

Она сидела на мешках, смотрела на удаляющийся лес, на дорогу, уходящую вперёд, и слушала, как мужчина ворчит себе под нос, обращаясь то ли к лошади, то ли к ней, то ли просто в пустоту.

– Чёрт бы побрал эти налоги, – бормотал он. – Скоро за воздух платить заставят. Торговля не идёт, товар гниёт, а они всё поднимают и поднимают. А теперь ещё и монстры эти…

Она вслушивалась в его слова, ловя знакомые звуки, складывая их в смыслы. Монстры. Налоги. Торговля. Город.

– И ведьмаки, говорят, не справляются, – продолжал он. – Раньше их боялись, а теперь зови – не дозовёшься. Дороги стали опасные. Вон, третьего охотника нашли в лесу… одни кости.Он обернулся, глянул на неё через плечо.

– Ты хоть знаешь, кто такие ведьмаки?

Она молча покачала головой.

– Ну да, немая… откуда тебе знать, – он усмехнулся. – Ладно, сиди. Приедем – разберёшься.

Повозка покатила дальше.

-–

Лаэн говорил не замолкая. Словно прорвало плотину – слова лились рекой, и остановить их мог разве что приезд на место. Он рассказывал обо всём подряд – о дороге, о лошади, о погоде, о ценах на рынке, о соседе, который купил новую телегу и теперь задаётся.

– Хорошая была лошадь, – кивнул он на свою кобылу. – Лет десять назад. А теперь старая стала, еле тащится. Но продавать жалко. Она как семья.Лошадь прянула ухом, словно понимала, что речь о ней.

Аронелла сидела на мешках, впитывая каждое слово. Язык оживал в её сознании – медленно, но неумолимо. Знакомые корни проступали сквозь нагромождение новых звуков, древние формы угадывались в искажённых словах. Человеческая речь изменилась, но не настолько, чтобы стать совсем чужой.

– Я вообще-то в город по делу, – продолжал Лаэн. – Сын у меня младший, двенадцать лет. Хотел его в ученики пристроить. К сапожнику. Думал, ремесло – оно на всю жизнь. Руки всегда при деле.Он вздохнул, поправил вожжи.

– А теперь налог подняли. Говорят, война может начаться. Какая война – не знаю. Но если война, кому нужны сапоги? Солдатам. А солдатам казённые выдают. Так что, выходит, зря ездил.

Аронелла слушала. Его жизнь была простой, понятной. И такой далёкой от всего, что она знала раньше.

– А ты сама откуда? – спросил он вдруг, обернувшись.

Она покачала головой, прижав руку к горлу.

– Ах да, немая, – он усмехнулся. – Ладно, молчи. Может, оно и к лучшему. Иногда чем меньше болтаешь, тем целее будешь.

Он помолчал немного, потом добавил:

– Ты только это… если в городе кто спросит – скажи, что племянница моя. Дальняя. Из деревни. А то мало ли.

Она кивнула. Он глянул на неё снова, и в глазах мелькнуло то же выражение, что и раньше – смесь любопытства и лёгкого беспокойства.

– Странная ты, – сказал он просто. – Не пойму, что не так. Но не моё дело.

Повозка покатила дальше. Солнце клонилось к закату, тени становились длиннее, воздух – прохладнее. Где-то вдалеке, на горизонте, начали угадываться очертания города.Аронелла смотрела на приближающиеся стены и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то, похожее на тревогу.Скоро она увидит их. Людей. Тысячи людей. И никто из них не должен узнать, кто она на самом деле.

-–

Ворота Талириона

Город вырастал из вечерней дымки медленно, словно нехотя.

Сначала появились стены – высокие, сложенные из светлого камня, с тёмными разводами от дождей и времени. Они тянулись в обе стороны, насколько хватало глаз, и в их очертаниях чувствовалась не просто защита, а заявка на вечность. Люди строили основательно.Потом из-за стен поднялись башни – круглые, приземистые, с узкими бойницами. Над ними курился дым – сотни труб, тысячи очагов, десятки кузниц. Воздух ещё издалека нёс запах гари, жареного мяса, рыбы и ещё чего-то сладковатого, незнакомого.

– Талирион, – сказал Лаэн, привставая на козлах. – Главный порт на побережье. Сюда корабли со всего континента приходят. Торговля, грузы, народ… сама увидишь.Он говорил с гордостью, словно город был его собственностью.

Аронелла смотрела, не отрываясь. Когда-то она видела города, перед которыми этот показался бы деревней. Но те города были мёртвы. Этот – жил. Дышал. Гудел тысячами голосов, которые пока ещё сливались в общий, неразборчивый шум.У ворот пришлось притормозить. Дорогу перегораживала опущенная решётка – массивная, кованая, с острыми зубьями внизу. По бокам, у каменных столбов, стояли стражники в кожаных куртках с металлическими бляхами. У двоих – копья, у третьего – меч на поясе и свиток в руках.

– Лаэн, опять ты? – окликнул тот, что со свитком, узнав извозчика. – Сколько можно шляться? Тебе бы дома сидеть, внуков нянчить.

– А если бы ты платил мне за каждый раз, когда я это слышу, я бы уже дворец купил, – отозвался Лаэн беззлобно.

Стражник хмыкнул, глянул в повозку. Взгляд его скользнул по Аронелле, задержался на мгновение дольше, чем следовало.

– А это кто?

– Племянница. Дальняя. Из деревни.

– Немая, что ли? Молчит.

– Немая и есть, – подтвердил Лаэн. – Язык проглотила. Или не знаю, что там у неё. Родители померли, вот к нам везу.

Стражник ещё раз оглядел Аронеллу. Она сидела неподвижно, глядя куда-то в сторону, стараясь не привлекать внимания. Внутри всё напряглось.

– Ладно, проезжай, – махнул стражник. – Но смотри, чтоб без проблем. Если что – я тебя знаю.

– Обижаешь, начальник.

Решётка с лязгом поползла вверх. Повозка тронулась.

Аронелла оглянулась назад. Стражники уже смотрели в другую сторону, к новой повозке, подъезжающей сзади. Никто не провожал их взглядом.Город распахнул перед ней свои объятия.

-–

Она двинулась в толпу, и та сомкнулась за ней, как вода.Никто не обернулся. Никто не задержал взгляда. Она была просто ещё одним лицом в этом бесконечном потоке – бледным, чужим, но недостаточно странным, чтобы привлечь внимание.Улицы Талириона жили своей жизнью. Она шла, впитывая всё – каждое лицо, каждый жест, каждый обрывок разговора. Мир людей оказался куда сложнее, чем она предполагала.Вот торговец рыбой, горланящий во всю глотку, расхваливающий свой товар так, словно от этого зависела его жизнь. Вот старуха, торгующаяся за каждый медяк, сжимающая кошель так крепко, будто боится, что он исчезнет. Вот дети, бегущие между ног взрослых, с криками и смехом, не замечающие ни грязи под ногами, ни опасностей, таящихся в переулках.Вот стражник, лениво жующий пирожок, прислонившись к стене. Вот пьяный матрос, которого двое товарищей тащат в сторону порта, переругиваясь через его безвольное тело. Вот женщина в ярком платке, зазывающая прохожих в дверной проём, откуда тянет дешёвым вином и чем-то ещё, сладковатым, липким.Аронелла смотрела на них и чувствовала себя ребёнком, впервые попавшим в незнакомый лес. Всё было чужим. Всё было новым.Она вышла на рыночную площадь. Здесь голоса сливались в сплошной гул, в котором невозможно было различить отдельные слова. Торговые ряды тянулись в обе стороны, насколько хватало глаз. Овощи, фрукты, мясо, рыба, ткани, горшки, ножи, верёвки – чего здесь только не было.Она остановилась у прилавка с тканями, делая вид, что разглядывает товар, а сам слушала разговор двух женщин, торгующихся рядом.

– …опять подняли, говорю тебе. Скоро на хлеб не хватит.

– А ты не бери у него, у Грегора на той улице дешевле.

– Так далеко тащиться…

– Выбирай: ноги или кошелёк.

Аронелла запоминала. Слова, интонации, смыслы. Каждая фраза ложилась в копилку, складывалась в картину нового мира.Она двинулась дальше. Вот лавка мясника. Туши висят на крюках, мухи вьются над прилавком, запах крови – свежей, густой – ударяет в ноздри. Аронелла почувствовала, как внутри шевельнулся голод, но подавила его. Не здесь. Не сейчас.Вот кузница. Грохот молота, искры, летящие во все стороны, раскалённый металл, меняющий форму под ударами. Кузнец – огромный, потный, в кожаном фартуке – орёт на подмастерья, размахивая клещами.Вот телега с рыбой. Запах такой, что прохожие шарахаются в стороны, а возница только смеётся, показывая гнилые зубы.Вот площадь с фонтаном. Женщины набирают воду, болтают, смеются. Дети плещутся в каменной чаше, несмотря на окрики матерей.Вот таверна. Из открытых окон несётся пьяный хор, звон кружек, грубый смех.

Аронелла остановилась напротив, вглядываясь в тёмный проём. «Сломанный якорь» – прочитала она вывеску. Старая, потрескавшаяся, с изображением треснувшего якоря, едва различимого под слоем грязи.Она запомнила это место. Потом двинулась дальше.Чем дольше она шла, тем больше понимала. Мир людей был шумным, грязным, суетливым. Но в этой суете чувствовалась жизнь – настоящая, грубая, неуёмная. Люди рождались, жили и умирали здесь, на этих улицах. Они любили, ненавидели, торговались, дрались, смеялись, плакали. И все они были смертны.

Когда-то она смотрела на них свысока. Теперь она была среди них.Она дошла до конца торговых рядов и остановилась, глядя на то, как солнце медленно опускается за крыши домов.