Идите лесом

А первый ожог, а первая царапинка, а ночные колики… Можно перечислять бесконечно. Никакие демоны из детства не идут в сравнение с тем, какой страх она испытывала за своё дитя. Демоны, в общем, отошли на задний план. А впечатлительность и эмоциональность утроились и выплывали наружу в самый неподходящий для окружающих момент.

Тома смотрела во все глаза на нечто чёрное, а рука инстинктивно потянулась потрогать это чучело - вопреки всем её страхам. Но потрогать она не успела: чёрное нечто резко открыло свои тёмные, как бездна, глаза и угрожающе, пристально посмотрело на неё.

Тома отпрыгнула к стене, крепко зажмурившись (как в детстве - спасаясь от очередного страшного монстра). Постояв так пару секунд и не услышав никаких движений, приоткрыла один глаз, потом второй. Существо висело вниз головой и всё так же смотрело своими странными, бездонными глазками - но уже с любопытством. Женщина потянулась к двери, чтобы захлопнуть эту жалкую имитацию выхода, но, будто почувствовав её порыв, существо резко отцепилось от гвоздика и упорхнуло.

Перед глазами Томы предстала белая надпись: «Да кому ты ещё нужна!» Почерк был до боли ей знаком. Такой взрослый, мелкий, скованный, ограниченный рамками - мужской. Она рывком захлопнула дверь и пошла прочь. Что-то в области сердца предательски ныло, отдавая то ли в живот, то ли в руку. Было ощущение, что боль перебегала с места на место.

Тома прошла метра два, прежде чем периферийным зрением увидела ещё одну дверь. Офисную, металлическую, сдержанную, стандартную, с надписью «РАБОТА». Ну, может, хоть эта не имитация, и я выйду уже, наконец, из этого чёртового коридора!

Замка на двери не было, поэтому Тома просто взялась за ручку и потянула на себя. Дверь распахнулась - и на неё высыпалась огромная куча бумажных листов. Вернее так: гора бумажных листов, исписанных машинописным шрифтом. Бумажная лавина практически сбила Тому с ног. Она упала на колени прямо в бумажный ворох. Договоры, лицензии, страховки, положения, цифры, цифры, цифры…

Бездушные, унылые бумажки, - подумалось Томе.

Она взяла в руки первый попавшийся листок - одну из страничек договора страхования жизни.

- Сапожник без сапог, ей-богу. Человеческие жизни страхую, а со своей так и не разберусь, - ухмыльнулась женщина.

Тома хотела положить листок обратно, но внезапно увидела, как на нём большими жирными буквами проявилась фраза: «Это всё, на что ты способна!»

Содрогнувшись, она отбросила лист в сторону. Поднявшись с колен, взглянула на открытую дверь и обречённо выпалила:

- Ну конечно же, стена! Что это за игры на нервах? Зачем?

Тома прислонилась к стене и хотела уже разрыдаться от бессилия, но неожиданно для себя увидела необычной красоты бабочку, деловито восседающую на рукаве её уже не особо белоснежного костюма. Она не смела дышать - боялась спугнуть эту необычайную красоту, которая вдруг показалась ей самым прекрасным, что она когда-либо видела в своей жизни. Мрачный коридор, как полагается, обострил чувства - желание видеть и ощущать красоту стало невыносимо острым. Тома протянула палец к бабочке: а вдруг сядет? И бабочка перелезла на её палец. Села и, казалось, вовсе не собиралась никуда улетать.

Тома улыбалась. Красота бабочки завораживала. Женщина отошла от стены, подняв палец вверх.

- Лети! - тихо сказала Тома.

И бабочка полетела. А следом за ней взметнулась вверх немыслимая стая - тотчас сорвавшаяся со стены. От неожиданности Тома вскрикнула и еле успела прикрыть лицо рукой. Никогда ещё завораживающая красота не была для неё столь пугающей. Удивительное сочетание. На месте, где сидели бабочки, Тома увидела дверь. Безукоризненно белую, с надписью: «СВОБОДА». У неё появилась надежда. А как без надежды можно жить? Никак.

- Мам, ты нас бросаешь? - эхом раздался голос сына.

Тома осмотрелась по сторонам.

- Кирюш, ты что? Нет!

- Мамочка, не уходи! - сквозь плач разнеслись по коридору душераздирающие слова дочери.

- Я... я никогда вас не брошу! Я люблю вас, мои дорогие, шептала Тома.

Но рука сама тянулась к двери. Противостоять этому она не могла. Свобода манит. Опьяняет. Сводит с ума. О ней грезят и мечтают, её желают все - даже те, кто боится признаться себе в этом.

Тома вышла замуж по большой любви. Так она думала первые года четыре. Именно по любви. Влюблённости до, разумеется, были, но желания завести кошку, готовить каждый день новые блюда и заставить все подоконники цветами - не возникало. А тут… Он! - подумала Тома. МММ! Зашифрованное обозначение придуманного образа. А по-простому - «мужчина моей мечты». И понеслось.

До ЗАГСа, впрочем, неслись не быстро и даже неохотно. Но всё же пришли: МММ оказался вполне порядочным и понял, что трёх лет достаточно для проверки чувств - и она лучшая. Дальше - всё просто и удобно. Классика. Появился первенец, безмерная любовь и опыт материнства и отцовства. А вместе с этим в дом пришли: пелёнки, животики-компотики, развивашки-занимашки, череда ОРВИ и ОРЗ, дни рождения, тонны игрушек и детской одежды, приходящей в негодность со скоростью света.

Супруг Томы самоотверженно кинулся на амбразуру - добывать блага для семьи. Тома возглавила тыл. На том и договорились. Далее - опять по классике: усталость от бесконечных детских капризов, усталость супруги, усталость от обязанностей, быт. А однажды супруг получил повышение - и вместе с ним в семью пришли регулярные командировки. Вначале краткосрочные, обычные. Где-то в промежутках между ними Тома и её супруг по-прежнему были счастливы: гуляли всей семьёй, ходили в кино, вместе лепили пельмени в праздники. И на волне этого переменчивого счастья их семья пополнилась вторым ребёнком. Получился стандартный расклад: мама, папа, старший сын - продолжатель рода и фамилии (пафосно, но многим это всё еще важно), и красавица дочурка, от которой Тома начала млеть и таять, едва прижав её к груди в роддоме.

Ещё задолго до её рождения, где-то в середине беременности, супруг сообщил, что взял на себя дополнительные обязанности - чтобы ещё больше улучшать благосостояние растущей семьи. Тома, как хорошая жена, поддерживала мужа во всех начинаниях. Поддержала и на этот раз. С той поры командировки стали образом жизни их семьи. А редкие встречи становились всё более натянутыми, сквозили чувством долга и обязательствами.

Тома не единожды думала о разводе, а последние пару лет - на постоянной основе. Но думать - не значит делать. Потому что: «не по-людски это», «что родные скажут», «дети будут страдать», «я не справлюсь одна» - и множество других причин.

Сейчас её рука предательски дрожала, держась за ручку двери, ведущей, возможно, к свободе. Что там, за этой дверью с желанной надписью? Тома не решалась. Она ужасно устала, хотела выбраться из этого коридора страданий. Хотя в душе понимала: ещё не готова постичь эту святость. Свобода… Слово-то какое притягательное. Нерешительность Томы разорвал пронзительный стук, а затем скрип металла.

«Опять приехал лифт»,- подумала она.

Тома инстинктивно повернулась в сторону, откуда только что донеслись звуки. В то же мгновенье её накрыл порывистый ледяной ветер. Одним рывком ветер распахнул желанную дверь в свободу - и сбил Тому с ног. Она попыталась встать, но руки прилипли к полу.

- Это ещё что такое! - возмущённо воскликнула женщина, отрывая руки от чего-то чёрного и липкого.

Смола, - неожиданно поняла Тома. С трудом оторвав руки от липкого пола, она наконец взглянула на распахнутую дверь. За ней, как и за предыдущими, - была обычная стена. Но на стене было то, от чего сердце Томы предательски заныло: обычный милый детский рисунок. Мама держит дочку за руку. Чуть выше - надпись красивым женским почерком: «Хорошие девочки не уходят». И подпись: «Мама». Тома медленно встала, подошла и прильнула холодным лбом к стене с рисунком. Грязные, липкие пальцы скользили по нему - медленно-медленно белые линии закрашивались чёрной смолой.

Она простояла бы так ещё долго, если бы вдали коридора не показался движущийся силуэт. Силуэт шёл, кряхтя, покашливая, шаркая подошвой и монотонно цокая. Тома оторвала лоб от стены и настороженно посмотрела в темноту. Очередной подарок коридора-мучителя,- почти равнодушно подумалось ей. Тома убрала руки со стены. Отпечаток левой руки остался на частице «не», закрыв её так, что стала видна надпись: «Хорошие девочки уходят». Но она не обратила на это внимания - всё её нутро ждало очередной подоплёки и морально готовилось. Тома медленно поплелась навстречу кряхтящему силуэту. Её шаги, почти беззвучные, и цокающий стук, исходящий от силуэта, - казалось, зазвучали в унисон.

Томе вдруг захотелось покашлять - и она раскашлялась. Кашель разнёсся эхом по коридору и, казалось, был подхвачен силуэтом: в тот же миг он разразился таким же громогласным кашлем. Тома не могла унять кашель. Остановилась, чтобы отдышаться - идти с дикими грудными спазмами было нелегко. Силуэт, замешкавшись, тоже остановился. В коридоре воцарилась тишина. Никто не кашлял, не кряхтел, не цокал. Казалось, никто и не дышал. Они просто стояли и смотрели друг на друга на расстоянии метров десяти: Тома и странный силуэт, всё больше напоминавший старушку. Пара секунд - как вечность. Тому пронзило дикое дежавю.

Старушка затряслась всем телом, но не сдвинулась с места - начала стучать тростью об пол. По коридору снова раздалось цоканье: сначала медленное, потом быстрее, настойчивее. Тома прибавила шаг, почти побежала. Они смотрели друг на друга. Старушка тряслась, руки бил тремор, губы шептали что-то невнятное - казалось, она говорила сама с собой. На вид ей было где-то семьдесят пять. Седые длинные волосы спутаны, напоминали мочалку. Одежда - лохмотья, как у нищих с паперти столетие назад. Кожа сухая, сморщенная, лицо в морщинах и пигментных пятнах. На руках - ссадины, корочки, сухие бляшки. Губы сухие, окровавленные, искусанные, сломанные и грязные ногти. Она, как и предыдущая женщина, шла босиком. На правой ноге - огромная выпирающая кость. Бедная, как же ей больно ходить - подумала Тома.

Старушка внимательно следила за лицом Томы, за её взглядом - будто старалась вспомнить или, быть может, запомнить в последний раз. Лицо её чуть сияло. Томе даже показалось, что старушка ей рада. Ещё бы, ни одной живой души в этом проклятом месте, - вела про себя монолог Тома. Было в этой старушке что-то родное, далёкое… Томе казалось, что та смотрит ей прямо в душу. Шамкая губами, старушка по-прежнему что-то бормотала. Жила б не в двадцать первом веке - подумала бы, что ведьма, - Тома внимательно рассматривала пожилую женщину. Ей пришло в голову спросить про санаторий - ту самую путевку, которую так любезно подарили коллеги.

- Подскажите, пожалуйста, как добраться до Ковчега Тишины?

Она протянула старушке путевку. Та сильно прищурилась, вглядываясь в лист. Катаракта на правом глазу, левый открывался лишь наполовину. Только сейчас Тома это заметила. Сконфуженно убрала листок. Старуха её толком не видит, а она тут со своими путевками…

- Извините, - пролепетала Тома.

Слегка опустив голову, она медленно пошла прочь по коридору. Успела сделать шагов десять, когда услышала всё тот же стук-цоканье палочки-трости - быстрый, настойчивый.

Тома обернулась. Старушка смотрела ей вслед и что-то хрипела, протягивая руку вперёд - будто пыталась дотронуться.

- Что? Я не понимаю вас.

Старушка медленно поманила Тому рукой, а затем приложила ладонь к своему уху.

Тома растерянно поплелась на зов. Подошла максимально близко - и вдруг поняла: ей больше не страшно. Неприязнь исчезла, вместо неё пришло какое-то тихое принятие другого человека. Захотелось обнять. Погладить по голове. Успокоить. Дать надежду - на то, что в этом бесконечном коридоре скитаний она всё же найдёт то, что ищет. Главное - верить. Наверное, впервые за последнее время Тома позволила себе быть собой: сделать то, что подсказало сердце. Здесь и сейчас. Она обняла старушку. Искренне. Заботливо. Сострадая ей каждой частичкой своей души. Одной рукой гладила седую голову, другой - крепко обнимала за плечи.

- Всё будет хорошо, - прошептала Тома то ли пожилой женщине, то ли себе.

Сейчас это было неважно. Уткнувшись в плечо, старушка заплакала - как ребёнок. Её жалели. Её понимали. Как немного нужно человеку! Чуточку заботы, понимания, сострадания, милосердия, любви. Тома обнимала её как дочь, как сестра, как мать. Как близкого, родного человека, протянувшего руку в тот миг, когда всё уже пройдено, всё решено - и осталось лишь обняться на прощание…

- Идите лесом… - еле слышный шёпот старушки раздался у самого уха Томы.

- Куда? - Тома чуть отпрянула.

- Идите лесом… Идите лесом… Лесом…

Старушка повторяла фразу, будто заклинание.

Тома мягко отстранилась, пристально посмотрела старушке в глаза - разглядывая каждую морщинку на её лице. Затем быстро прильнула губами ко лбу незнакомки.

- Спасибо, - прошептала Тома.

Губы старушки расползлись в улыбке. Лицо впервые за эти минуты засияло - даже будто помолодело. Тома зашагала прочь, в сторону лифта. Не оглядываясь. По коридору вновь раздавалось небыстрое, равномерное цоканье трости.

7

Тома только что попрощалась со старушкой и шла, полностью погружённая в свои мысли.

Каково это - стать вот такой? Одинокой, некрасивой, разочарованной, старой… Хотя старость бывает разная. Смотря как ты жил до неё. Если праведно, в согласии с собой - тогда и старость в гармонии и радости. А если…

В этот момент в коридоре погас свет. Стало совсем темно. Тома сделала наощупь ещё пару шагов, запнулась обо что-то и с криком упала на пол. В коридоре раздался громкий мужской смех.

- Кто здесь? - испуганно, всё ещё со стоном, прошептала она.

- Вы всё же на них наступили! — мужчина вновь разразился смехом.