«Три кашалота». Цена кровного страха. Детектив-фэнтези. Книга 54

Он уже сидел за своим столом и вдруг ощутил новую волну неприязни от кого-то из четырех и, скорее всего, от Хрущева, не оценившего ни нэпа, ни кооперативного движения. И, чтобы одним махом покончить с Хрущевым, упрямо, вслух, заявил:

– Пожалуй, именно так и утвердим! Кооперация так кооперация. Конверсия так конверсия!

Потом опять пустил в голову мысль:

«…Только вот народ нужен другой, с другим мышлением, с хваткой хозяина, чтоб держался за землю и любил ее, как мы на Ставрополье, взращивая хлеба отечества. Без хорошей хватки разве ж я, Горбачев, сейчас сидел в этом кабинете, где сидели Ленин, Сталин и все прочие за ними?! Главное – кооперативы, вот как тракторные станции, артели там всякие. Наладили же мне выпуск этих самых, как их… хедеров хорошие хваткие ребята. Как их там… один с фамилией, как у французского горбуна, кажется, Казимир Квазимодин, – вот ведь память! И еще этот, как его, с именем, будто из чеховских рассказов или романов Достоевского… Ага – Порфирий… ага – Николаевич!.. Да с такой, как у меня, памятью и все перепутать не страшно. Если что, опять все на место поставить можно!..»

V

– Ну, чего стоишь, докладывай!

– Тут казаки, Михаил Сергеевич, объявились с письмами: одно от некоего Казимира Квазимодина, другое – от казачьего атамана колхозного кооператива Порфирия Кошевого.

«Да, да, да, именно – Кошевого, как в романе моего детства, теперь точно вспомнил, спасибо, спасибо, дорогой мой товарищ, что напомнил мне о прекрасных днях, писаной по белому синими и красными чернилами моей биографии!»

– Хорошо, можешь идти.

– Как с ними поступить, Михаил Сергеевич?

– С кем?

– С этими, казаками; они оба внизу… Один – собственной персоной, другие трое от лица всей станицы.

«Чего это он там болтает? – подумал Горбачев. – Через час прием о поставках сухих льдов, а тут… какие-то казаки. Кто позволил, кто пропустил, кому дано такое право?.. Ну, да теперь уж лучше принять, а то откажешь своим, так начнут вести подковерные игры. Надо с ними поаккуратней».

– Что значит, как поступить? Кто-то же привел их ко мне? По чьей протекции? Ну, хотя бы, они с Дона приехали?

– Один будто бы от академика Шалфея, что прежде просил вас принять кооператора опытного конного хозяйства с Дона. Другой из тех же мест, с письмом к вам лично, от имени казачьего круга.

– А-а, вот тут что. От Шалфея… Да, да, да…Ты вот что, давай-ка, пригласи их всех, как говорят казаки, – гуртом.

– Вкупе, товарищ Генеральный секретарь.

– Вкупе или гуртом, не вижу большой разницы. Вводи!

– Слушаю, Михаил Сергеевич, – сказал референт, вышел за дверь и, не исключено, вошел прямо в трюмо, в которое однажды погляделся, посетив парикмахера и салон модной одежды и обуви, и оставил в нем себя навсегда безупречного и одетого с иголочки. Может быть, там и находилось его рабочее место с телефонами.

Несколько минут Горбачеву показались вечностью. Это немного расстроило его. «Ну, что, долго поднять трубку и велеть, чтобы привели гостей?..» Он не любил этого, порой накатывавшего на него ощущения остановки времени. Жизнь в детстве ему всегда казалась слишком медлительной и длинной. Ему снились сны, будто он хотел ускорить свой шаг, но он давался с большим трудом, будто его требовалось выковырнуть из земли вместе с застревающими в ней ногами. В такие жуткие минуты ему хотелось воспарить в небеса, как степной скопец, ястреб, и оттуда наблюдать за копошащимися внизу, как муравьи или черепахи, людьми. Но этого не удавалось. Вместо этого он превращался будто в ту же черепаху и долго полз до какой-то цели или какой-то финишной черты, всегда уступая другим. Такие сны были долгим наваждением, заставившим его однажды принять решение: по возможности опередить всех соперников по комсомолу, потом по партийной группе, выбиться в лидеры, занять высокий пост в горкоме или обкоме партии. Это оказалось не так уж и трудно. Надо было только научиться много говорить и правильно расставлять акценты, выделять интонацию, делая что-то среднее между русским, малорусским, белорусским и казачьим языками и, делая различные жесты, ими как бы округлять и вопрос, и тему. В принципе, очень многие, тысячи и тысячи людей, а за десятилетия десятки и, может, сотни тысяч сделали себе неплохую карьеру. Но многие из них были слишком прямолинейны, как коммунисты, слишком принципиальны, слишком дотошны и излишне вдумчивы и боязливы. Пришло новое время, когда ускорение смыслов могло только испортить все дело. Нужно было бросить идею, а потом заболтать ее, не раскрывая своей главной цели. В этом, конечно, ему помогли и Ленин, и Сталин, и все, кто шел за ними, обязательно терпя крах, и тот же Хрущев. «…А меня, Горбачева, не-ет, таким путем не свернешь, только как сам решу, так и будет. И в этом мне помогут такие, как Шалфей. Они полагают, что теорию академика Черепкова об использовании выгодных казачьих свойств и черт, способных послужить объединительным потенциалом народов России, можно реализовать на практике. Возможно, это так, и мы поддержим эту идею. Но поддержим потому, что на практике реализовать ее не позволим никогда. Никогда мы не позволим казачеству объявить себя отдельным народом, субэтносом, имеющим свои особые свойства. Так и до шовинизма рукой подать, а то и до нацизма докатишься. Начнут проверять всех женщин, да и мужчин заодно на принадлежность к высшей… как ее сегодня… гиперборейской расе. Начитались всяких там Меркаторов и прочих: видите ли – Антарктиду они видели без ледяного покрова, картой Гипербореи располагали, картой подземных пещер меловых скал на Дону, где возбуждаются яйцеклетки и зовут к себе кавалеров… Кстати, о льдах, сейчас пройдет совещание, меня будет ждать народ. Надо остро поставить вопрос об обеспечении строек перестройки пресными льдами, это выгоднее и гуманнее, чем тратить пресную воду Байкала или Тургояка под Чебаркулем, куда, предсказывают, может угодить большой метеорит и посеять там новые казачьи клетки древних хазар-иудеев… Знаю я твою теорию, Шалфей! Ты, как настоящий гений, тоже мечтаешь повлиять на рождение новой российской нации под собственным влиянием, подхватив идеи великого антрапофизиотерапевта, взявшего себе имя Черепков; он первый нашел источники, там же, на Дону, в раскопках «черепковской эпохи», указывающие на то, что женщины скифов могли хранить мужское семя в себе месяцами, а затем, получая некое облучение естественного фона в меловых скалах, включали процесс движения сперматозоидов к женской клетке. Потом этим занялись немцы… Они попытались провести опыт с северными донцами, а также их соседских калмыцких казаков, и добились каких-то спорных результатов. Немцев отбросили от донского Воронежа и волжского Сталинграда, которые, видно, неслучайно стали самыми разрушенными городами войны. А теперь ты, Шалфей, доказываешь, что тем же потенциалом пользовались и хазарские казаки-иудеи?! Ты, правда, утверждаешь, что проводишь практические опыты только с лошадьми, но, пожалуй, стоит тебя хорошенько проверить…»

VI

Дверь, наконец, опять чуть скрипнула, что было правильно, ибо предупреждала, но на этот раз распахнула обе свои створки. И в кабинет были впущены посетители: бесформенной массы тело с короткими руками и ногами, но в безупречном костюме, в жабо, что было удивительно, и еще трое человек самого обыкновенного вида, в новых костюмах, с короткими широкими галстуками одной расцветки; видно, в лавку, которую они миновали по пути в Кремль, других не завезли; и все трое – в лакированных туфлях, сильно разнящегося размера, поскольку все были заметно разной комплекции. Встали они ровно, хоть и не мал мала меньше, но по росту, может, и неслучайно, судя по тому, что секретарь, впустив в дверь, попробовал их выстроить в ряд, чтобы каждый был ему хорошо виден.

«Вот получишь ты у меня!» – пригрозил, сдвигая брови, гораздо менее густые, чем у Брежнева, Горбачев, не понимая, как можно говорить о двух посетителях, а вводить в кабинет четверых.

– Здравствуйте. Здравствуйте, товарищ Горбачев. Здравствуйте, Михаил Сергеевич! Здравствуйте, товарищ генеральный секретарь!

Все это было проговорено каждым из прибывших в то время, которое каждый посчитал для себя удобным. Выслушав всех, Михаил Сергеевич, уже направившийся навстречу казакам, протягивал вперед руку, делая из кисти лодочку и слегка поворачивая, чтобы неудобнее было ее ухватить. Разумеется, процент промашки при этом должен был быть великим. Так и произошло. Только один казак точно попал в ладонь и пожал ее, хотя руки этого одного Михаилу Сергеевичу хотелось трогать менее всего. Рука была холодна, как у жабы. И лицо той кваки было расстроенным и изумленным.

– Я от лица Израэля Ефимовича Шалфея, и полагал, товарищ Горбачев, что мы имеем право на аудиенцию с глазу на глаз. И потом, потом… Вы, может, помните…

Горбачев узнал его и по голосу.

– Вы! Наш дорогой товарищ Квазимодин! Казимир Иванович! – Восклицая, Горбачев отошел на несколько шагов назад, как бы для того, чтобы лучше разглядеть фигуру старого знакомого, и там сложил в умилении руки; но было ясно, что он больше к нему не приблизится. Он бы сейчас же вернулся к столу, но оставались еще трое.

– Вот что, товарищи. Через двадцать пять минут у меня встреча, – сказал он, найдя выход из положения и направляясь к своему столу. Сев, он попросил: – Подойдите все ко мне.

Решив, что подойти необходимо не иначе, как только по дорожке, четверка замешкалась, но вперед вдруг выскочил самый низкий, за ним средний и высокий – от одной делегации; а потом, недовольно ворча себе под нос, встал позади всех Квазимодин.

– Выскажете, что имеете сказать, – ласково обратился Горбачев к первому. – Я полагаю, что имеете.

Это был посланный в Кремль из станицы Верхненовокубанской атамана Кошевого Макар Шведков. Он с волнением достал общее письмо и показал хозяину кабинета. Однако в голосе прозвучала твердость.

– Вы должны дать слово, что обязательно прочитаете его! Таково наше условие! И вы поймете нас правильно, – без промедления заявил он.

«Этот, гляжу, тоже любит поговорить. И все ли осознает, о чем болтает?..» – подумал Горбачев, но ответил:

– Это справедливо, даже если вы ставите условие. Полагаю, справедливо. Я обязательно ознакомлюсь с ним и даже прямо сейчас. Давайте мне письмо… Хорошо… Сейчас, мы поищем ножницы или нож для разрезания… – Казалось, ничуть не удивленный ультиматумом, Горбачев запустил руку в большую вазу, похожую на пивную кружку без ручки, из зеленого стекла, ощетинившуюся массой безупречно отточенных, тупых и сломанных авторучек и карандашей. Между ними блестела характерным хромом и никелем сталь канцелярских инструментов.

– А-а, нож! Пожалуйста, – сказал Шведков и вынул из-за пояса большой казачий кинжал с безупречной ручкой из черепашьего панциря.

Горбачев невольно отпрянул. «Куда смотрит моя служба безопасности?!»

Выслушивая тройку гостей, Горбачев, положив руку на большой глобус, стоявший у стола, невольно засмотрелся на Евразийский континент, вычислил контур России без союзных республик, которые, по-видимому, хочет отторгнуть его главный враг Ельцин, и ему показалось, что теперь он напоминает контуры ползущей в сторону Европы черепахи, спрятавшей голову. Без казахстанских земель стала особенно четко видна сильная передняя лапа, загребающая кусок Земного шара… Черепаха… Ну, причем здесь черепаха?!.. А что, долго живет, мудра, у нее есть самодостаточность; у нее есть панцирь, – сделал он для себя открытие, – а это готовая крыша дома, данная ей от рождения, в отличие от других зверей… Что, мои добрые казачки просят собственной крыши?.. Кошевой просит помощи, напоминает о наших славных деньках, когда на уборке озимых сыпались хедеры… Дружба дружбой, старые связи это старые связи, но, все же, надо держаться своей линии, и чем больше непонятного и запутанного, тем, несомненно, лучше и для самых близких людей».

VII

– Вот что, товарищи, – сказал Горбачев. – Я вас выслушал и, кажется, хорошо понял. Давайте поступим так. Вы поедете не домой, а в четыре разные стороны. То есть четвертая сторона останется пока здесь, – он взглянул на Квазимодина, а три выполнят мое личное поручение. Сейчас вас отвезут в гостиницу «Россия», устроит?.. Вот и хорошо. Это хорошая гостиница, вон ее видно отсюда…. На четырнадцатом этаже есть банкетный зал… Затем вам передадут точные маршруты и инструкции, мы их должны еще обдумать. Мы должны обнулить проблемы. Ну, что тут еще добавить? Скажу вам: счастливого пути, казаки. А пока позвоните домашним, пусть вас скоро не ждут. Мы тут должны закончить перестройку, и дома должны понять, что она началась не вчера, но и не закончится, как у вас говорят, в ежедень. Дело это серьезное. Вы должны это понимать, товарищи.

При последней фразе Горбачев подал руку последнему.

Казак верзила Митрофан Бердяев, уже знакомый с дефектом плеча и руки генсека, не стал дожидаться, пока та опишет параболу или синусоиду, которые невозможно наобум угадать, и молниеносно и цепко, описав свою глиссаду, ухватился за нее обеими пятью, когда она оказалась в нижней точке. Это было на уровне пояса невысокого Горбачева, и Митрофан, сделав резкий кивок головой, невзначай ударил его.

Но хозяин кабинета не обиделся. Он потер голову в том месте, которое занимало довольно большое родимое пятно в виде вытянутого континента и небольшого архипелага островов, и, смеясь, сказал:

– Ну что ж, считайте, что я вас принял в рыцари. Ну, как в Англии за круглым столом у короля Артура. Вы, наверное, знаете об этом факте…

– Всех троих? – вдруг вовремя спросил Бердяев.

Только теперь Макар Шведков с Геннадием Грайворонченко поняли, на кой вместе с ними атаман отправил в Москву отнюдь не детоумного, то есть отнюдь не недоросля, Бердяева. В самом деле: то, что могло быть в голове у Горбачева, более всего, казалось, удалось постичь Митрофану; он мог бы сказать, что голова была твердая, как орех, как у всех, и также, как у всех, не передала Митрофану ни единой своей мысли в результате простого физического контакта.

Тут все оказалось, как у людей. Но все же, вот так запросто выклянчить у главы государства вместо одного рыцарства целых три, это стоило многого. Далее Бердяев, пока Горбачев посматривал на часы, попросил для себя древний замок донского князя-казака Яра Тура на Дону, ставшего британским королем Артуром.

– И хотя там остались лишь следы древних фундаментов, и даже только их обломки, это все же может стать нашей казачьей землей – центром возрожденного исконного казачества, где можно проводить верходонские круги.

Горбачев пошел на это, сказав:

– Если в этот ваш удар было вложено еще два поклона ваших товарищей казаков, то, конечно, можете, таким образом, считать, товарищи, что я вам всем троим даю титул рыцарей, хотя это и не по-партийному. Но в виде, так сказать, исключения, и учитывая, что все это условно, мы пойдем на это. До принятия особого закона о казачестве все это останется между нами. Других казачьих земель я вот так, как у вас говорят, «с бухты-барахту», дать не имею права.

– Нам следует встать на колени, Михаил Сергеевич?

– Ни в коем случае. Мы друг другу – коммунисты и товарищи.

– Я лично беспартийный, – говорил Бердяев.

– Так, в чем проблема, я сейчас же своей властью рекомендую вас в наши ряды.

– Я решил сохранить беспартийность, чтобы подчеркнуть партийность товарищей, хотя у нас некоторые вышли из рядов.

– Это тоже, думаю, правильно. А давайте-ка, раз я не могу без рекомендаций и испытательного срока принять вас в партию, я посвящу вас в реестровые казаки. Я со Ставропольщины, и, значит, – казак. Здесь, надеюсь, рекомендации не нужны. Вам выпишут мандаты, где вы первые и единственные пока будете числиться реестровыми, служилыми государственными людьми и получать зарплату. Но помните: вашей задачей останется служить отечеству, нашей с вами родине.

Тут пришел звездный час Геннадия, и он напрямик предложил:

– Для возрождения казачества в исконном виде нам необходим гарант монаршей казачьей чести. Будьте до издания вашего закона нашим великом князем – атаманом всех русских казаков?! – не вопросил, а возвел он в этот чин Горбачева.

– Соглашайтесь! – сказал Квазимодин, скрипя зубами: его время быстро убегало.

– Соглашайтесь! Мы уполномочены от казаков решать такие вопросы!

– Ну, не знаю, товарищи. Как все же вы полагаете: я должен согласиться?

– Да, пожалуй! Как говорят у нас, из великатности, то есть из уважения ко всем казакам – согласиться! – резюмировали все, включая и ожидавшего своих оставшихся пяти-семи минут Квазимодина.

– Хорошо. Я согласен. Но о своем решении, товарищи, я вам сообщу отдельно. Вам доставят ответ в гостиницу. Всего доброго. Считайте, что все трое вы уже уполномоченные главного атамана.

– Напишите, что нам можно носить казачью форму, – предложил Макар.

– Вы ведь, товарищ, Шведков? Так вот, Макар, я вас произвожу в генералы, других в есаула и подъесаула, и вы можете себе сшить казачью форму. Сегодня же вас отвезут в наше ателье, это тут рядом. А через сутки вы выедете в командировки моими комиссарами в разные казачества, как мы сейчас договариваемся: на Урал, в Забайкалье и на Чукотку. Москву посмотрите, думаю, когда вернетесь из командировки.

– А лампасы им надо пошить разных цветов, – вставил веское слово Квазимодин. – Во всех войсках они разные. Если они кубанские – им положены серебряные галуны.

– Мы уже не кубанские, а из Северного Дона!

– Из Верходонья мы.

– Ага!

– А! Хорошо, мы все устроим, включая и цвета. «Может, сделать в три колора полосу, как на государственном флаге, чтобы не путаться?» – подумал Михаил Сергеевич. – Это надо обдумать. До свидания, товарищи. А если больше не свидимся, так всего вам хорошего.

– До свидания! – ответили все трое и один за другим удалились из кабинета. За дверью их строй, кажется, так же подравняли, и эхо гула шагов в разнобой указало, что с ними покончено.

VIII

Горбачев взглянул на часы.

– А вас, Казимир Иванович, я оставил для того, чтобы вспомнить наши прежние дела без помех и основательно. Вы тоже в гостинице?.. Или у Шалфея?.. Я, признаться, очень удивлен, что вы оказались на Дону. Каким образом вы связаны с академиком Шалфеем. Причем здесь какое-то конное хозяйство?.. Ага, игра комитета госбезопасности?.. Ну, так давайте о сути, в чем тут проблема?

– Я не в гостинице и не у Шалфея. Я в доме у его дочери, она под нашим домашним арестом, и я намерен вытребовать у Шалфея сведения государственной важности. Мы не должны позволить ему возродить ни новый казачий еврейский, ни какой иной отдельный казачий народ, для чего создались опасные условия. Вы удивлены? Но как вы сказали, сейчас у нас не осталось времени, и скажу начистоту: я давно уже не занимаюсь хедерами, но намерен позаботиться о чистоте русской нации, состоящей из калмыков, евреев и прочих, но не из древних непонятных корней. Гунны, сарматы, скифы, хазары и прочие – если их объединить в один суперэтнос, – а по Шалфею это возможно, – неизвестно, куда нас приведут. Нужно казачество, но свое: из русского народа, который согласен встать в русский реестровый строй!

«Это не совсем то, что мне нужно, – подумал Горбачев. – Мне нужны объединения. Мне нужны казаки всех республик. Древние казахи уже назвали себя казаками, и неслучайно свое государство Казахстаном назвали. Надо, чтобы пошли тем же путем киргизы, узбеки, таджики… Это в Средней, или как уже говорят, Центральной Азии. На Кавказе это проще, они там всегда как казаки разодеты, почти все их народы… Надо еще по России среди этносов эту тему поднять. Пусть все, все станут казаками… Но не в единых своих государствах, но в единой объединенной цивилизации. А разъединить всех и дать каждому народу свое личное счастье, кто его сколько переварит, – это цель врага Ельцина!..»

– Вот что, – как мог более серьезно ответил Горбачев. – Я этого от вас не ожидал, и думал наша беседа пойдет в другом русле. Встречаться с вами мы больше не станем, но я передаю вас в руки начальника кремлевской спецслужбы. Вы все ему растолкуете, а я уж сумею внушить ему необходимость разобраться во всем этом самым тщательным образом. Надо во всем этом разобраться. Да. И если Шалфей вдруг укрывает важные сведения, не собираясь делиться ими со мной, чего он обещал, то мы займемся им… А дочь немедленно оставьте в покое… Или, может, она слишком, так сказать, погрязла в этой интриге?.. Вы говорите прямо… – Горбачеву хотелось вставить: «Как коммунист коммунисту», но образ Квазимодина не позволял вполне с ним побрататься. «Сколько у нас хороших красивых товарищей в комитете, а мне послали такого страшного типажа…» – Теперь что касается выведения новых казаков. Вы все же там по осторожнее с Шалфеем, надо повернуть на свою сторону государство Израиль. Но мы, конечно, не будем делать на него ставку, а сделаем ставку на США или на Германию: там у них повсюду раскапывают наши древние казачьи поселения, так немцы не против. Может, еще сделаем казачий русско-германский народ… Шалфей говорит: немцы пошли от наших генов, это правда?

– Не могу знать, Михаил Сергеевич. Не могу так далеко заглядывать вперед, как вы.

– Это легче, чем заглянуть в обычное завтра.

– В завтра?

– Ну да, когда в последующие сутки всходит солнце. Это называется завтра.

– А…

– Ну, давайте скорее кончать с вашим вопросом, – поторопил Горбачев.

– С моим вопросом? – кажется, удивился уязвленный Квазимодин, понимая, что орден «За заслуги перед Отечеством» ему здесь давать не собираются. Он представал в глазах генсека будто просителем за себя одного. Горбачев явно строил политику так, чтобы не быть никому благодарным. И перестройка с гласностью представлялись им частью естественного хода вещей, за которые не стоило благодарить и его самого, Горбачева. Отвечать ни за что он также, по-видимому, не желал. «Ну, ничего, скоро ты услышишь, как прогремит гроза!.. Проснешься и услышишь про наше гэкачэпэ!..»

– Не придирайтесь к словам. Продолжайте, не тяните, прошу вас. Вы что-то хотели сказать о Марине, я помню ее, я качал ее на руках, когда семья Шалфея, а сам он отвечал тогда за селекцию яровых, родила девочку прямо у нас в Ставрополье. То был исключительно низкорослый сорт, и хедеры летели, как яичная скорлупа перепелок…

Квазимодин, чуть перебив, отвечал:

– Да, Марина нередко бывала в калмыцких селах и ездила туда: то под видом медсестры районной больницы, то акушера или санитарки. Она, несомненно, собирала данные на анализы, и уже собиралась навсегда вернуться в Москву, чтобы здесь на современном оборудовании расшифровать генные алгоритмы…

– Погодите об этом. Если ее отец до сих пор не знает, что вы собирались давить на него, оставьте ее, ну, может, под присмотром. Но чтобы никакого беззакония… Главное у нас – порядок. На каком основании вы не опасаетесь во всем этом признаться мне, главе государства, гаранту прав своих граждан? И только что назначенному гаранту казаков? Я должен знать, и вы, пожалуйста, не утаивайте.

– На правах агента спецслужбы. Хорошо, мы оставим ее, но мы уже приставили к ней своего человека. Это родной брат бывшего директора совхоза «Кровь казака», который только что явился косвенным виновником уничтожения всего опытно-конного хозяйства, откуда, в частности, Шалфей в последнее время черпал данные для своих новых гипотез. «А также для выведения скакунов, за победы которых на скачках уже накопил, наверное, три сундука сокровищ. Скряга! Как кощей, над ними чахнет. А живет скромно, все прибедняется!» Об этом можно было прямо сейчас доложить Горбачеву и выбить из-под Шалфея почву, но в наступающем новом времени та госбезопасность, которая действует легально, может быть сброшена со своего пьедестала, а кто тайно войдет в мир кооператоров, а, может, даже воровской мир, тот и будет контролировать все в России, и, значит, во всем мире!

– Хорошо, хорошо, избавьте меня от подробностей, – сам не желал вникать в тонкости политики спецслужб Горбачев. – Вы должны знать, что я полностью полагаюсь на нашу службу государственной безопасности и на таких, как вы. Я полагаюсь, наконец, лично на вас, Казимир Иванович, а теперь должен сказать, что время истекло. Можете убедиться сами… А сейчас, раз уж вы здесь с докладом, как бы даже с отчетом, как я полагаю, то примите мое личное поручение: езжайте на завод сухого льда и сухого спирта, сопроводите иностранную делегацию, для которой там устраивается экскурсия. Они не должны видеть больше того, что полагается. Директор завода отказывается прибыть на мое совещание, он, кажется, берет сторону Ельцина…

– Я вас понял. Будет исполнено, – сказал с непроницаемым лицом Квазимодин. Он не хотел связывать себя с Горбачевым более горячими отношениями, чем они сложились, так как уже представлял себе его сброшенного со своего трона. Ишь, «избавьте меня от деталей!» Поздно: мне требовалось поставить тебя в известность о совершенной операции, и ты одобрил содеянное, а, значит, по сути, – легализовал нашу программу. Теперь можно написать отчет и со спокойной совестью положить в архив. Завод сухого льда и сухого спирта – это золотое дно. В его тайных лабораториях уже научились обрабатывать айсберги и абсорбировать в них золото, содержащееся в океанской воде. Обрабатывать айсберги – это делать их искусственными губками, магнитами, насосами, в зависимости от места их дрейфа в северных океанических течениях.