«Три кашалота». Цена кровного страха. Детектив-фэнтези. Книга 54

А.В. Манин-Уралец

"Три кашалота". Цена кровного страха. Детектив-фэнтези. Книга 54

I

Полковник Халтурин, широкоплечий и грузный, слегка седеющий, с широким сухим мужественным лицом, устремив тяжелый взор в одинокое окно, глядящее на Кремль, многое бы отдал, чтобы никогда не знать об этих, кажущихся кощунственными для широкой русской души, фактах смерти… Убийствах, связанных с захватом винно-водочных заводов, фабрик по переработке спирта, подземных километровых хранилищ шампанских вин и прочих тоннелей, подвалов и погребов с бочками, кувшинами, бутылями, ящиками различных горячительных напитков – коньяков, хересов, портвейнов и других. Да, он, порой, любил, погуляв по Красной площади, зайти прямо в ГУМ и купить бутылку хорошего коньяка, бренди, виски или даже доброго очищенного «самогона» и спирта, которые стали выпускать легально и большими партиями под разными брендами. Но, зная многие примеры мошеннических схем, рейдерских захватов, похищений, убийств и отравлений алкоголем, ему редко удавалось выпить, не думая ни о чем. Вплоть до признаков революции, начавшейся с разграбления винных погребов… Вот и сейчас неожиданно всплыло дело о бывшем директоре завода сухого льда и сухого спирта Юлиане Мингриневиче…

– Докладывайте, Борислав Юрьевич, – повернувшись к столу, попросил полковник.

– Это случилось в самом конце эпохи перестройки, накануне самого «дикого рынка» начала девяностых, – озвучил свою часть выступления перед собравшимися коллегами майор Сбарский. – Пикантность этого случая, Михаил Александрович, заключается не только в том, что фигурант был отравлен в собственном кабинете собственными руками, когда сам же открыл бутылку «Ледяной» и разлил иностранным гостям. Никто до сих пор толком не понимает, отчего все гости выжили, а директор нет. Единственной версией остается та, что невесть откуда взявшаяся группа медбратьев, как только все, отхлебнув из своих рюмок, отключились, успела вколоть каждому противоядие, оставив умирать одного Мингриневича.

– Свидетели будто бы как сквозь туман заметили, – подхватила старший лейтенант Вероника Семенова, аккуратно сложив на столе белые ухоженные руки, кисть на кисть, – что будто бы какая-то медичка пыталась вколоть что-то ему из шприца, но сделать ей это не дали. При этом другие, напротив, представили дело так, что она, упав рядом с ним на колени, всадила ему иглу и влила смертельную дозу яда.

– Ну, эта вторая версия ни к черту! На кой тогда всем этим спасателям пришлось исчезнуть так, что до сих пор нет ни единого следа?! – спросил Сбарский.

Халтурин чуть нахмурил брови, но Сбарский этого не видел, потому что полковник глядел в окно. Он заметил пару киосков и подумал, что чуть не выпустил из головы и сеть киосков по продаже спиртного, не говоря уже о пиве или о тех рядах на рынках, где продают вино частники, привозя его из разных регионов, о тех подворотнях, где из-под полы продают самогон, или тех таксистах, которые не упускают случая подороже перепродать спиртное решившим выпить или затариться на ночь попутчикам. Тысячи, миллионы людей ежедневно живут с затуманенными мозгами, не упуская возможности впасть в добровольное сумасшествие хотя бы на полчасика, например, в тех же кабинетах на приемах у разных директоров. Какого, на самом деле, черта потребовалось фигуранту Еркашину, хранителю древнего клада убиенного в тюремной камере Ивана VI, правившего всего год в младенчестве, на материнской сиське, делать на этом спиртзаводе, когда убили директора.

Совещание шло, но, думая о своем, Халтурин не упускал деталей

– …Видеокамера одного из этажей заводоуправления запечатлела противоправные действия фигуранта Еркашина. Страдающий недугом тихохода, – строго повествовал Сбарский, – он обезоружил дежурного охранника, заподозрившего в нем что-то неладное, оглушил, надел его одежду, а затем, что следует из материалов протоколов тех лет, спустился вниз по пожарной лестнице и спокойно покинул территорию завода. Встает вопрос: что ему там понадобилось?

– Уверена, – сказала старший лейтенант Космакова, – что если бы в тот день догадались снять отпечатки пальцев с оборудования криогенной лаборатории завода, мы на них сейчас имели бы отпечатки Еркашина и его бывшей жены, а точнее сказать, зазнобы, с которой он прожил три года в казачьем селе, помогая в ее опытах над лошадиным хозяйством. Известно, что ей со своим отцом академиком Шалфеем удалось доказать и теорию «тихоходства», и «скороходства» лошадей, и уникальность созданных препаратов, позволяющих лошадям, рождающимся с недугом тихоходства, превращаться в самых лучших скакунов. Сам Шалфей на этом мог заработать, как говорится, миллионы! На него постоянно кто-то делал ставки.

– И нечего думать, кто! Тот, для кого на московский ипподром поставлялись самые быстрые скакуны для скачек! Руководство ипподрома!

– Да, это так. Но мы отвлеклись! – негромко сказал от окна Халтурин и вернулся за стол. – Лошади и скачки нас сегодня интересуют меньше всего. Речь идет о том, что отравленный тридцать лет назад и половину жизни проведший в коляске директор Мингриневич, вчера скончался, и когда проверили его сейф, в них оказалось около двух килограммов золотых горошков, хранящихся в простой стеклянной двухлитровой банке. Капитан Агрофенков, доложите что нам надо знать по этому вопросу!

– Слушаюсь!

II

Встав и слегка склонившись над столом, доставая до него костяшками согнутых пальцев, Агрофенков чеканно доложил:

– Как раз в то время, когда произошло массовое отравление в кабинете Мингриневича, на рынке золота появились похожие золотые горошины, являющиеся, по сути, золотым жемчугом, образовавшимся в теле обыкновенных моллюсков. К сожалению, местонахождения базы их выращивания установить не удалось, но анализ показал, что это золото по своему физическому свойству подобно лишь мельчайшим золотинкам, которые в количестве миллионов, а возможно, и миллиардов тонн постоянно дрейфуют в соединении с молекулами морской воды, но не извлекаются, потому что такое извлечение не то что не рентабельно, но пока что невозможно дорого.

– Из этого следует, что и моллюскам тоже не под силу создавать такие жемчужины – десяткам жизней ни одного из них не хватит, чтобы вырастить такую горошину, в которой до четверти ее веса чистого золота! – сказала Космакова.

– Верно, Мария Дмитриевна! – подхватил Халтурин. – Поэтому и возникает версия, что такое золото каким-то образом кому-то и где-то удалось, так сказать, примагничивать, либо впитывать во что-то, как в губку. Ну, или же, собирать на металлический сердечник в растворе электролита, если бы где-то океанического золота вдруг оказалось в достаточной концентрации: иначе эффекта золотого гальванопокрытия требовалось бы ждать годами. Так, я понимаю вопрос?

– Так и есть, товарищ полковник. И еще потребовалось бы много энергии, поскольку это электрохимический процесс. Если говорить с точки зрения физики, при этом процессе катионы металла уменьшаются настолько, что формируют на поверхности металла тонкий металлический слой золота, серебра или хромированного слоя. В принципе, покрытие драгоценным металлом можно осуществить и в домашних условиях, не говоря уже о лабораторных, которые существовали у Мингриневича на заводе сухого спирта.

– Все верно! Я продолжу! – сказал Агрофенков. – Мотивом убийства Мингриневича считалась борьба за директорское кресло. Такие разборки в те годы становились делом все более обычным. Некоторые опыты с гальванопокрытиями Мингриневич объяснял тем, что завод мог бы начать покрытие золотом и серебром различных элементов этикеток, пробок, подставок под бутылки, декоративных ящичков и других атрибутов, которые были важны для рекламы продукции и, так сказать, «золочения» торговой марки, то, что мы называем брендом предприятия. Однако в то время, имея на территории комбината и завод сухого льда, он принял предложение инициаторов одного из совещаний под руководством самого президента Михаила Горбачева, поддержать идею о транспортировке и опреснению айсбергов с уникальным составом воды в результате их таяния в определенных условиях и при определенном воздействии на них. После попытки госпереворота «гэкачепистами», а вскоре и вынужденного сложения с себя Горбачевым полномочий главы государства, все участники этой предполагавшейся сделки были убиты, Мингриневичу повезло больше. Это может означать, что где-то в океане имеется какая-то аномалия, вызвавшая громадную концентрацию прежде едва уловимых, так сказать, «катионов» золота, и в этом месте можно искусственно выращивать золотой жемчуг. Либо же, что вернее, каким-то образом научились создавать столь невероятно «сухой» лед, который, на самом деле может служить тем, чем является, например, металлический стержень, декорируемое изделие, словом, электрод, собирающий золото в золотосодержащем растворе в гальваническом процессе.

– Но такой лед, а мы говорим об айсбергах, которые должны постоянно дрейфовать и собирать золото, не так ли? Тогда они является тем стадом, у которого есть пастух. Кто он? Это первый вопрос, который мы с вами должны выяснить. И если такого стада нет, но есть, так сказать, плантация с большим содержанием золота в воде, и куда буксируют айсберги, впитывающие золото на месте, как в гальваническом цехе, тогда встает второй вопрос – где это место?

– Не забыть бы при этом, Михаил Александрович, – усилил повестку майор Сбарский, – что след может быть где угодно, и не обязательно в Северном Ледовитом океане. Он может быть даже в самом теплом местечке. У нас под боком!

– Ага! У кого-нибудь на даче!

– Вы правы, Борислав Юрьевич, – согласился Халтурин. – Всех прошу руководствоваться данным замечанием тоже!

– Кстати, товарищ полковник! – обрадованно заявила Семенова. – Я выяснила, что помимо самых серьезных исследований на Дону, москвичи – академик Израэль Шалфей и его партнер профессор почвовед Рудольф Гульба несколько раз отдыхали на специальной даче в ближайшем Подмосковье, в Немчиновке, что всего в нескольких километрах от столицы.

– На этом пока все. Идите и продолжайте работу… Капитан Агрофенков, задержитесь!.. Вот что, Игорь Богданович, – сказал Халтурин, сам подходя к нему и тихонько провожая до двери. – При изучении мемуаров Евсея Еркашина отныне обратите особое внимание на следующее. Нам известно, что где-то там же, в районе Немчиновки, в свое время было совершено покушение на одного из двойников Ленина. До сих пор все это рассматривалось, как разборки мелкой мафии, борющейся за свои углы в людных центрах, в том числе и на Красной площади. Но материалы по, уже бывшему, директору совхоза «Кровь казака» Еркашину указывают на его тесные связи с председателем соседнего хозяйства калмыцких базовых казаков Едигеем Акжолтоевым. А его убитая в то время дочь, занимавшаяся секретными исследованиями по заморозке, мумификации и клонированию, имела доступ к до сих пор изучаемому мозгу Ленина.

– Этого я не знал. Но то, что она была убита в то время, когда хотела передать какую-то важную информацию в Санкт-Петербург, когда туда съехались на перезахоронение царских останков представители Романовых со всего мира, это уже установленный факт. Уже анализируются ранее записанные показания убийцы, кажется, ее дальнего родственника Илюмжанова…

– Ну, не буду загружать вас лишними деталями. Продолжайте изучать рукопись Еркашина. И не забывайте, что к концу дня нам надо будет отчитаться перед генералом. Ищите, ищите сокровища!

– Есть! – Четко развернувшись в сторону открытой двери, где, держа ее за ручку, замерла, как всегда, со строгой усмешкой на лице секретарь полковника Элеонора Валентинова, Агрофенков бодро шагнул в свой новый будний день розыска следов новых драгоценных кладов.

Ему тоже хотелось сказать: «Товарищ полковник! Задержитесь! Я не успел вам сказать еще об одной важной детали! Фигурант и автор рукописи, ведущий нас от страницы к странице по лабиринту загадок к разным кладам золота и самоцветов, в бытность его председателем колхоза, возил уникальный сухой лед из своего морозильника в уральский город Миасс, в единственный на весь свет минералогический Ильменский заповедник. А именно из этого места привезены самые большие золотые самородки, которые сегодня хранит Алмазный фонд!

Кстати, возможно именно оттуда после развала перестройки и всей страны вместе с ними вагонами везли российские золотые запасы на потребу американцам, пока все не разбазарили. Как после этого не выдвигать версии, что власть в стране поддерживали масонские ложи – хранители богатств от петровских и елизаветинских времен до времен Екатерины Великой и, возможно, последнего русского царя.

Агрофенков также представил, как полковник тут же дал ему в нагрузку задание изучить и вопрос с уральским золотом и уральскими ледниками, если таковые имелись. Ведь не факт, что абсорбировать драгоценный металл должны только айсберги из океанической воды, но также, возможно, и горные обледеневшие вершины – прямо из Гольфстрима чудесных потоков воздуха, если его течение проходит как раз по вершинам, а в их ледяные макушки вставлены гальванические электроды южноуральских гроз…

III

В кремлевском кабинете, где в тяжелом кожаном черном кресле сидел в раздумье генеральный секретарь – небольшого роста человек, лысоватый, с большой родинкой надо лбом ближе к макушке, зависла тишина. Если бы не две картины в тяжелых багетах, – одна выкрашенная под золото, а другая под бронзу, – помещенные на стену напротив кресла, рядом с высоким книжным шкафом, то Михаил Горбачев мог бы представить себе, что мир только им одним и населен. Однако на первой картине человек примерно такого же роста, на вид тщедушный, с усами и бородкой, также с большой залысиной, возвышался над толпой, одетой кто во что – в пальто, ватники, кожуха и тужурки, и характерным для революционной ситуации взмахом руки указывал на мерцающее в его голове светлое будущее. «Он, разумеется, – мимоходом подумал Горбачев, глядя на эту личность, – не может быть никем иным, как только Владимиром Ильичом Ульяновым-Лениным». Его преемник – Иосиф Джугашвили-Сталин был представлен на второй картине. Одинаковый с Лениным и им, Горбачевым, ростом, но, в отличие от них, с густой шапкой волос, кряжистый и чуть сутулый, он одной не до конца сгибающейся рукой придерживал средних размеров курительную трубку, а другой набивал ее табаком. Приминал он табак большим, пожелтевшим от дыма пальцем. В конце концов, подпалив спичкой табак, попыхивая и выпуская дым, он стал ходить возле длинного стола, где по одну сторону, лицом к нему, сидело несколько человек – его ближайших членов правительства. Что он им говорил, Горбачев не слышал. Сталин через каждые пять, шесть шагов, медленных, черепашьих, пугающих, произносил одно или несколько слов, образующих фразу. Иногда сидящие могли расслышать только половину короткой фразы или даже полслова, когда он, вдруг, начинал советоваться сам с собой, забывая о советниках. В язык речи ему часто, к счастью, впопад, попадала важная подстрочная мысль, и ее постоянно приходилось развивать, наспех заканчивая рожденные в голове первые фразы. Голова его думала не спеша, не собираясь опережать скорость движения ног и рук, горения табака, работы легких, биения сердца. Такой язык его речи, если бы мысли можно было воспроизвести вслух, мог выражать собой нечто подобное следующему их ходу: «Пого…», «С какой ста…», «Никоим обра…», «Сто раз отмерь…», «Если так дело пойдет, то…»

– Если так и впрямь дальше дело пойдет, то перестройке – каюк! – сказал вдруг тихонько, повернувшись лицом к Горбачеву, Сталин в кремлевском кабинете, принадлежащем им обоим. – А это было бы очень жаль! Слова «очень жаль» были произнесены с сильным нажимом и с сильным грузинским акцентом.

Иногда Михаилу Сергеевичу казалось, что Иосиф Виссарионович, как только он, Горбачев, брался что-то писать, поскрипывая пером в несносной тишине, начинал своим взором сверлить ему голову, чтобы произвести в ней, к примеру, путаницу, и, посылая флюиды старого эзотерика, нарушать ритм сердцебиения. И ни разу он, Горбачев, не ощутил, что Сталин хочет ему помочь. А ведь время гласности и перестройки подходило к концу!..

Нет, нет! Сталин все же ему помог! Да, да! И как тут было не поверить в магию его речи, в магию мыслей, если их давать отрывочно и распределять правильно? И сейчас, даже и не найдя идеального алгоритма произносимых слов, каким обладал вождь, можно было равняться на Сталина и говорить подобно ему, гипнотизируя народ. Но, притом, можно и нужно говорить гораздо больше! Говорить много! И результат, несомненно, – размышлял Михаил Сергеевич, – станет многократно более эффективным! Сталин, безусловно, и сам бы не отказался говорить больше; только с детства, учась в семинарии, ему внушили канонические правила, и он, как говорится, застопорился. И ходил будто, с синдромом тихохода, и говорил как та мудрая, но медлительная Тортила, что охраняла некий золотой ключ, посредством которого можно было заглядывать в тайники кремлевских полотнищ, искать за ними отголоски светлого будущего, может, даже и полетать на волшебном кораблике. Ветер дует в его паруса в направлении грядущего, а со всех бортов свешиваются, стараясь под собой разглядеть это будущее, разношерстные гуттаперчевые куклы.

Такие вот мысли в ту минуту посетили Михаила Сергеевича Горбачева. Затем он вновь ощутил сверлящий взор генералиссимуса. Только с другой стены, справа, где стоял его рабочий стол и где висела другая картина – портрет человека со слегка наклоненной головой и, казалось, уставшим и пронзительно умным взором. Портрет Владимира Ильича, но тоже – как глядит! Лучше бы дали ему спокойно дочитать кусок текста «Правды», не отвлекая от дела. Ленин тоже, кажется, не постарался ему, Горбачеву, помочь. Этот говорил тоже много, тут не поспоришь. Но если ты и сам говорить мастак, – говорил про себя Михаил Сергеевич, – так еще поучись жестам приневоливания народной гордыни, что у лингвистов характеризуется, должно быть, народным непокорством им же поставленной над собою легитимной власти. Да, да! Мягко, так, округли руками ситуацию. Но, как Сталин не закончил ни одной фразы, сказанной про себя, так и ты не заканчивай фразы, произнесенной вслух. То есть, не обрывая самой фразы, чтобы не подумали, что у тебя проблемы с мозговым аппаратом, ни в коем случае не покажи ни одной законченной мысли! А если уж нечаянно озвучил, заявив о «гласности», так, не приведи господи, указать, что за этим следует или, тем более, может вдруг воспоследовать! Словом, во всем, что ни задекларировал, не открывай полного контекста. Или, наоборот, говори одними подтекстами, а сути-то и не открывай! Ну, сам понимаешь, ситуация ни сложная и ни простая. Просто никакая и все! Вот так!..

Тут показалось, что эти двое, а с ними и третий с четвертым – Никита Сергеевич Хрущев с Леонидом Ильичем Брежневым, тоже долго занимавшими этот стол, зло покосились.

«И чем недовольны?!» – подумал Михаил Сергеевич в ту секунду, поеживаясь и невольно желая закурить «Герцоговину флор», ударить башмаком об стол в Организации объединенных наций или подписать очередной документ о сокращении собственных вооружений, даже подводных лодок, по вине которых женщины жертвовали столь необходимыми им капроновыми чулками. Нет, чтобы придумать новый легкий металл, так нет, корпуса кораблей давай обматывать капроновой нитью! «Хватит! Насокращались! Скоро те же американцы оккупируют Украину и подойдут на расстояние пушечного выстрела к Воронежу и Волгограду?! Вот кабы так досокращаться, чтобы ни у нас, ни у них не осталось ни одной атомной бомбы! А в случае чего, мы их одолеем своими новыми казаками! Правда, опять за счет больших человеческих жертв, но тут уж, как говорится, дело в военной статистике…

IV

Тут дверь кабинета, показалось, что в какой-то дали, приоткрылась, и в нее боком прошла маленькая фигура секретаря-референта – вышколенного, подтянутого, с иголочки одетого, с безупречным набором голосовых связок, как у Левитана и Балашова вместе взятых, и интонациями, какие бывают только у людей, по утрам обязательно делающих физическую зарядку.

«Этот, конечно, успел с утра пострелять в кремлевском тире!» – подумал о нем Михаил Сергеевич.

Ему хватило времени подумать также еще о чем-то важном, уже будто входившим в голову, когда ворвался этот несносный референт, путая не столько раскладываемые по полочкам мысли, сколько карты в них. «Перестройка перестройкой, но она не должна быть похожа на те, что учиняли Ленин, Сталин, Хрущев и прочие. Должна быть совершена такая перестройка, которая бы не испортила предыдущего начала. Ну, спрашивается, зачем Никита Сергеевич запретил артельные фабрики, когда они выпускали до семидесяти процентов трикотажа?.. Видишь ли, показалось, что набивают карманы… Ну, и что дал запрет? Кооператоры ушли в теневую экономику. А Брежнев! Нет, чтобы взять светлый пример да наладить кооперативы по выпуску капроновой нити, да с добавкой стекла из песков подмосковной иордановой залежи, чтобы обеспечить прочными чулками женщин, так всю нить отдал оборонке на обмотку новых подводных лодок; вот тебе налицо и дефицит! Размотать бы сейчас все эти подводные лодки, да заполнить чулками эти, как их, ну, женские бутики! Взять бы железо Урала, да все – на «ВАЗ», начать делать добрые «Жигули»… А зачем они добрые, если на них тут же поднимутся цены? А российские недра! А подковерные игры! Кто-то в самый трудный для перестройки час взял да всучил ему пять сундуков драгоценностей, с приветом «от Дона и Петра Третьего» – того, за кого выдавал себя и казачий атаман великий самозванец Емельян Пугачев. Так что, это подарок от донских казаков? А что и впрямь это золото на крови?.. Но, все же, кто он, этот тайный и всемогущий доброжелатель? Партийный? Коммунист? Или тот настоящий Петр Третий, кто бросал к ногам пруссаков русские победы, разбазаривал земли отечества, а сейчас, одарив пятью сундуками, требует, чтобы и он, Горбачев, взял курс на сближение с Западом? Разрушить берлинскую стену? Уйти из Афганистана? Но, может, кто-то хочет заманить его в свои коварные сети? Экспертиза показала, что сундуки, на самом деле, из времен Петра Третьего, которого убили, чтобы посадить на трон его супругу Екатерину. Что, Петр Третий знал, что, вот, придет править Россией Михаил Горбачев, потому и хранил для него пять сундуков сокровищ?!.. Все, все надо хорошенько обдумать! И про недра, и про запасы нашего северного пресного льда, ибо дефицит чистой воды во всем мире встал на повестку дня! Зачем поднимать заводы и фабрики, когда можно пилить лед и все! Нет, нет! В перестройку все должно быть по-другому! Да, да! И без гласности – уже никак. Ну, никак без нее не очернить всего, что было, а без этого, без марксовского «отрицания отрицания», ничего нового не построишь, чулками женщин не обеспечишь; не дашь им всех финтифлюшек. И тогда вообще демографическую проблему не решишь. Упрутся в свое!.. Знаю я этих женщин!.. У самого пример всегда рядом… Надо, надо больше родильных домов! Согласен, надо и больше перинатальных центров. Есть, на счастье, предусмотрительные люди, как этот Лев Профсоюзов! Кстати, тоже родом с Дона. В Подмосковье, под Новым Иерусалимом, на реке Иорданке открыл уже пять санаториев!.. Хорошее число пять! Не даром я в школе любил эту цифру!.. Бывало, получишь пятерку и радуешься часами, а то и днями! А чему еще было радоваться? Время-то было трудное! Вот и приходится женский плод, мало того, что в утробе матери, так еще и под стеклянным колпаком довыращивать. Да тут еще эти пошли, тоже то еще поколение! Дети индиго! То ли недоношенные, то ли уже переношенные, нет точного ответа! А еще, как утверждает академик Израэль Ефимович… как его… Шалфей… имелись такие женщины у древних хазар и скифов, что свои перинатальные центры имеют прямо в своих этих, ну, в лонах… Посадил туда мужчина свою клетку и – на войну, в поход; нет его год, два, а домой приехал – грудное дитя тебе в подарок, дочь там, а лучше сын. Как не радость!.. Кажется, этот Шалфей просил дать ему клинику. Вот теперь пусть открывает свой кооператив: как говорится, на здоровье!

Горбачев машинально потянулся за новым листком бумаги и за пером, чтобы написать какой-то новый указ, и, опять же, машинально отдернул руку. А что, если теперь его личный враг Ельцын только и ждет какого-нибудь нового его промаха?..

«Нет, правильно я поступлю, если окончательно внедрю кооперацию прямо в фабрики и заводы. Пусть каждый цех будет только кооперативом; пусть и впредь учатся хозяйствовать и завтра станут советскими капиталистами, а там, глядишь, какой-нибудь выскочка, ну, хоть, опять же, этот Ельцин, меня пододвинет и упразднит социализм, чтобы сразу всей страной двинуть в светлое будущее, безо всяких там танков и ракет, как он там говорит, – «Понимаешь!» Да, это его личная присказка, и я тут ни при чем! То есть, как – ни при чем?! – спросил себя Михаил Сергеевич. – А для чего тогда мне то, что только мое – «перестройка»? Не-ет, надо так все завернуть да перемешать, чтобы спутались все координаты этих… влюбленных пар из каждой новой ячейки общества, и чтобы каждый новорожденный в этой ячейке член общества знал: не будь на свете дяди Горбачева, не встретились бы его мама с папой, и не было бы для него, члена общества, вообще ничего на белом свете… И кооперативы такие нужны, чтобы создавали больше случайных встреч, а те, что планировались, опять же, направить в это… новое русло. Как и со страной поступаем: планировали одно, а сделать все нужно без этой, как там, в марксизме… детерминации, чтобы не было ощущения, что все происходит по, – не дай бог, – историческим законам. Нет, роль личности Горбачева еще никто не отменял! Значит, за кооперацию и конверсию. Пусть казачки ходят в чулках и, если даже хотят, в бикини… Настрадались они у нас, заслужили!.. Погоди! А при чем тут казачки?! Я же о женщинах рассуждал… Ах, ну да: у нас на повестке нынче остро встает казачий вопрос… Нужен был какой-то казачий закон… Издали?.. Да, да, опередили Ельцина, тут жена очень правильно настояла! Все реабилитировано! И можно двигаться дальше!..»