Лотос и роза

– И травяной сбор для чая. Успокаивает, помогает уснуть, – добавил Лян и уточнил, коротко взглянув ей в глаза: – Только травы, мэм. Никакого опиума.

При слове «опиум» его челюсти сжались. Что-то темное промелькнуло в глазах – горечь? Боль? Виктория не успела понять.

– Спасибо, – прошептала она.

Служанка поклонилась и вышла. Ван Лао остался у двери.

– Вам лучше? – спросил Лян.

– Да, – Виктория заставила себя выпрямиться. – Благодарю вас.

Лян поднялся, расправляя складки халата. Лицо снова стало невозмутимым.

– Мне следует идти, – сказал он. – Вернусь вечером. Прошу прощения за беспокойство.

Виктория кивнула, не в силах ничего произнести.

Лян поклонился и направился к двери. Ван Лао последовал за ним, чтобы довести до выхода.

Виктория осталась в гостиной одна.

Сквозь шторы пробивался луч полуденного солнца, рисуя золотистый прямоугольник на ковре. Снаружи доносились крики торговцев, звон колокольчиков, плеск воды.

Она прикоснулась к запястью – там, где его пальцы проверяли пульс, где он увидел синяки.

Чужой человек теперь знал. Китаец, с которым она была едва знакома.

И странным образом это не усиливало стыд. Наоборот – словно тяжесть, которую она несла в одиночестве, стала чуть легче от того, что кто-то другой узнал правду.

«Он видел, – подумала Виктория, – понял».

И не отшатнулся.

Впервые за многие месяцы в ее сердце затеплилось нечто – нет, не надежда.

Но осознание.

Что, возможно, за стенами ее клетки существует мир, где не все подчиняется жестоким правилам Ричарда.

Мир, где кто-то может увидеть ее настоящую – и не осудить.

Глава 7. Мутная вода

Лян Юньфэй выходил из дома Кэрроу с ощущением, будто что-то внутри сдвинулось с места – словно камень, лежавший неподвижно годами, вдруг покатился вниз.

Солнце било в глаза, отражаясь от беленой штукатурки особняков, от медных табличек, от лакированных экипажей, в которых восседали заморские дьяволы – фаньгуи, как их называли в китайском квартале.

Воздух был тяжелым, густым. Речная влага Хуанпу смешивалась с запахами чужого мира: конский навоз, сигарный дым, жирная пища с кислым молочным душком. А еще – железо, порох, оружейное масло. Запах завоевателей.

Лян шел медленно, как и положено покорному переводчику. Голова склонена, коса болтается по спине – та самая коса, что он каждое утро заплетал с ненавистью, горькой, как полынь.

Но внутри мысли метались, словно птицы в клетке.

Синяки.

Темные отметины на ее запястьях – словно впечатавшиеся в кожу браслеты. Лян знал, откуда они. Видел вчера, как она вся сжалась, по ошибке предложив ему чай, как затравленно посмотрела на мужа. Сегодня – как вздрогнула от проезжающего экипажа за окном.

Виктория Кэрроу была англичанкой. Женой офицера-завоевателя. Представительницей той самой расы, что принесла опиум в Китай, унизила Поднебесную, сожгла Летний дворец.

Лян должен был ненавидеть ее. Должен был видеть в ней лишь врага – одну из тех, с кем он поклялся бороться.

Но когда он коснулся ее запястья, проверяя пульс, когда она смотрела на него своими светло-голубыми глазами, полными страха и стыда, когда торопливо одергивала рукав, пытаясь скрыть синяки – он увидел не англичанку. Он увидел жертву. И захотел защитить.

Это было неправильно. Опасно. Настоятель монастыря когда-то учил его: «Сострадание – великая добродетель, но оно не должно ослеплять воина. Научись видеть чужую боль, но не позволяй ей отвлечь тебя от пути».

Лян остановился у края набережной, оперся руками на хлипкие деревянные перила. Берег здесь был укреплен сваями и досками, между которыми хлюпала грязная вода.

По Хуанпу скользили сампаны – плавучие дома речного народа танка. Они жили, рожали детей, умирали на воде, не зная ничего, кроме реки. А дальше качались на волнах корабли варваров – черные, грозные, с пушками, направленными на город.

«Ее судьба не должна тебя волновать, – сказал себе Лян, глядя на воду. – Твой долг – служить Небесному Царству. Изгнать маньчжурских захватчиков и западных варваров. Одна англичанка ничего не значит в этой войне».

Но в памяти всплывало ее лицо – бледное, изможденное. Когда она начала падать, он инстинктивно поймал ее, и ощутил под пальцами какая она хрупкая – словно фарфоровая ваза, которую легко разбить.

В монастыре его учили чувствовать поток ци в человеке, и в ее теле этот поток был слабым, прерывистым, как дыхание умирающей птицы. Истощение от постоянного страха, от насилия, от необходимости притворяться.

Лян стиснул перила.

Не думай о ней!

Но образ не отпускал.

Потому что она напомнила тебе о Мэйхуа.

Мэйхуа, которая умерла у него на руках, прошептав: «Спаси тех, кого еще можно спасти».

И Виктория Кэрроу, с ее синяками и испуганными глазами, разбудила в нем что-то, что он думал, уже похоронил глубоко. Желание защитить.

«Ты не можешь ее спасти, – холодно сказал голос разума. – Она чужая. Вмешаешься – только навредишь ей и себе. Твоя миссия важнее».

Лян разжал пальцы. Выпрямился. Солнце стояло высоко – час Лошади подходил к концу. Кэрроу вернется к часу Собаки. Значит, у него еще есть время до встречи.

Встречи, на которой британский капитан расскажет о своих планах.

***

Лян вернулся к дому Кэрроу на закате. Небо на западе пылало розовым и золотым, резкие тени особняков рассекали набережную на полосы света и тьмы.

Он встал неподалеку от дома, прислонившись спиной к забору соседнего здания. Китайцу не пристало ждать у парадного входа.

Дом Кэрроу – два этажа, светло-желтая штукатурка местами потемнела от влаги. Массивный, квадратный, без резных карнизов и изящества китайских крыш. Варвары строят грубо, но прочно.

Лян наблюдал за улицей, отмечая детали: британский патруль, торговец сладостями в конце переулка, индийский наемник в тюрбане у соседних ворот. Привычка шпиона – замечать, запоминать, читать местность словно карту: где опасность, а где путь к отступлению.

Наконец послышался звук, который он ждал.

Паланкин.

Лян выпрямился, но не вышел из тени. Хороший охотник сперва изучает зверя. Сначала оценить – пьян Кэрроу или трезв, доволен или зол.

Паланкин остановился у входа. Шторка отдернулась, и появился капитан.

Огромный – даже для фаньгуя. Волосы цвета подгнившей соломы. Лицо красное, как вареный краб – бледная кожа варваров плохо переносит здешнее солнце.

Он бросил носильщикам несколько монет – словно собакам кость – и повернулся к дому. Именно тогда Лян позволил ему заметить себя.

Пауза. Оценивающий, высокомерный взгляд.

– А, ты здесь! – небрежно бросил Кэрроу. – А я про тебя совсем забыл. Ждешь, значит? Молодец!

Лян выступил из тени, поклонился.

– Я пришел, как вы велели, сэр.

Кэрроу небрежно махнул рукой – «следуй за мной» – и направился к дому, не оглядываясь, уверенный, что Лян подчинится.

Ни «здравствуйте», ни «спасибо, что пришли». Для таких, как Кэрроу, китайцы не заслуживают вежливости.

Лян последовал за ним, держась на два шага позади. Держал невозмутимое лицо, но внутри поднималась знакомая, горькая ненависть.

Он видел это каждый день. Британцы, французы, американцы – все смотрели на китайцев как на низшую расу. Христос проповедовал равенство всех перед Богом, но на деле они считали китайцев недочеловеками – слишком глупыми, слишком слабыми, слишком дикими, чтобы управлять собственной страной.

«Сейчас главное – узнать планы этого фаньгуя, – напомнил себе Лян, входя в дом. – Сосредоточься».

***

Кабинет был заставлен мебелью варваров – грузной, темной, словно вырубленной из цельных стволов. Ничего изящного, легкого что было бы в китайском жилище – ни резных ширм, ни лакированных столиков, ни пустого пространства, дающего взгляду отдых.

Здесь каждый угол был заполнен, захвачен. Варвары так живут – берут все, что видят, заполняют все, до чего дотянутся. Но то, что лежало на этих полках, что висело на стенах – было китайским, награбленным, вырванным из контекста и превращенным в трофей.

Нефритовая печать императорской семьи теперь служила пресс-папье на письменном столе. Свиток с каллиграфией, выполненной рукой какого-то ученого мужа, висел на стене вверх ногами. Бронзовая курильница для благовоний была набита пеплом от сигар.

Они грабят наши дворцы, крадут наше наследие – и потом выставляют в своих варварских жилищах напоказ.

Внутри разгоралась тихая ярость. Ярость, которую Лян давно научился держать на цепи.

Кэрроу направился к буфету, налил себе алкоголь – щедро, половину стакана. Выпил залпом, не поморщившись. Плюхнулся в кресло, закинул ногу на ногу. Небрежность хозяина.

Лян стоял с легкой почтительной улыбкой, слегка опустив глаза. От Кэрроу воняло как от большинства фаньгуев – мокрая шерсть мундира, кисловатый пот. Поверх – духи, тяжелые, резкие, которыми варвар пытался замаскировать смрад своей плоти. Безуспешно. Запахи наслоились друг на друга, создавая почти нестерпимую вонь.

– Нечасто встретишь китайца с таким английским, – наконец произнес Кэрроу. – Харгрейвз сказал, ты учился у миссионеров. Это правда?

– Да, сэр, – ответил Лян. – Американские миссионеры в Кантоне. Я изучал английский, Библию, западные науки.

– Христианин, значит? – хмыкнул Кэрроу.

Лян на мгновение замер.

Опасный вопрос. Тайпины считают себя христианами, следуют Библии, поклоняются Небесному Отцу. Но их веру западные люди объявили ересью. Для них тайпины – враги, которых нужно уничтожить.

– Я изучал Писание, сэр, – произнес он осторожно, не поднимая глаз. – Миссионеры учили меня вере и добродетели.

– Хорошо. – Кэрроу сделал глоток. —Тогда ты должен понимать, что такое цивилизация.

«Цивилизация», которая сжигает деревни, насилует женщин, травит народ опиумом.

Лян промолчал.

– Видишь, это и есть бремя белого человека – нести свет цивилизации вам, диким народам. – Кэрроу откинулся в кресле. – Вы, китайцы, не справлялись сами – ваша империя прогнила, ваши чиновники воруют, ваш народ курит опиум и прозябает в невежестве. Мы пришли навести порядок.

Лян слышал это уже десятки раз от разных иностранцев. Всегда одна и та же самоуверенность, убежденность в своем праве на господство. Они искренне верили в то, что говорили. Самооправдание, возведенное в добродетель.

«Ваш народ курит опиум». А кто продает нам этот яд? Кто начал войну, когда император попытался его запретить?

Но вслух он произнес:

– Британская империя велика, сэр. Ваша мудрость превосходит нашу.

Кэрроу довольно усмехнулся. Он любил слышать это – подтверждение своего превосходства.

– Именно, – он наклонился вперед. – Вот поэтому мне и нужен толковый китаец, который понимает, как устроен мир. Харгрейвз сказал, ты знаешь многих чиновников в городе. Это правда?

– У меня есть некоторые связи, – осторожно ответил Лян.

– Хорошо. – Глаза цвета мутной воды Хуанпу хищно блеснули. – У меня есть одна идейка. Очень прибыльная. Но для нее нужен посредник, который устроит встречу с нужным чиновником.

Лян слегка наклонил голову, изображая интерес.

– Чем я могу быть полезен, сэр?

Кэрроу допил, резко поставил стакан. Встал, подошел к окну. Его силуэт зловеще темнел на фоне заката.

– Шанхай – настоящая золотая жила, – начал он. – Если знаешь, где копать. Опиумная торговля, конечно, дело прибыльное, но там уже все поделено. Большие компании вроде «Джардин и Мэтисон» контролируют основные потоки. Мне, офицеру, достаются крохи – сопровождение, охрана грузов. Неплохо, но этого недостаточно.

Пауза. Лян ждал. Внутри напряжение, на лице – вежливый интерес. Что-то в тоне варвара говорило: сейчас прозвучит нечто важное. Нечто, что нужно запомнить и передать в Небесную столицу.

– Но есть другие возможности, – продолжил Кэрроу. – Харгрейвз и я кое-что придумали. Трудоустройство… рабочей силы. – Он обернулся, посмотрел на Ляна. – В Индокитае, в Сингапуре, в Калифорнии – нужны рабочие руки. Дешевые. Послушные. Особенно женщины. Молодые женщины.

В кабинете повисла тишина – тяжелая, липкая, как паутина.

Он собирается вывозить женщин. Как скот.

– Понимаю, сэр, – спокойно произнес Лян.

– Хорошо, – Кэрроу вернулся к буфету, налил себе выпивки. – Проблема в том, что для этого нужны документы. Официальное разрешение от китайских властей на вывоз рабочей силы. Печати, подписи – все как положено. Иначе может подняться шум. – Он сделал глоток, посмотрел на Ляна поверх стакана. – Мне нужен чиновник. Какой-нибудь мандарин в порту с доступом к нужным печатям. Кто-то, кто оформит документы. Без лишних вопросов.

Лян медленно кивнул.

– Это… деликатный вопрос, сэр.

– Верно, деликатный, – усмехнулся Кэрроу. – Именно поэтому нужен сообразительный парень вроде тебя. Харгрейвз говорит, за взятку мандарины готовы на все. Но нужен посредник – кто-то, кто знает, к кому подойти, как договориться. Понимаешь?

– Да, сэр. – Внутри все кипело, но голос оставался почтительным. – Понимаю.

Хочешь, чтобы я помогал тебе продавать женщин в рабство.

– Если позволите спросить… сколько вы заплатите за такую услугу? – поинтересовался он.

Кэрроу усмехнулся, довольный, что китаец думает о деньгах. Жадность он понимал. Жадностью можно управлять.

– Плата щедрая, – сказал он. – Скажем, пять таэлей серебра.

Лян помедлил, притворяясь, что взвешивает предложение. Нельзя соглашаться слишком быстро – подозрительно.

– Пять таэлей – хорошие деньги, сэр, – осторожно произнес он. – Но дело опасное. Если власти узнают, что я помогал вывозить женщин… меня казнят. Может быть… десять таэлей? За такой риск?

Кэрроу прищурился. Затем рассмеялся.

– Ты не только сообразительный, но и деловой! – Кивнул. – Ладно. Десять таэлей, так уж и быть.

– Благодарю, сэр. Очень щедро с вашей стороны, – склонил голову Лян. – Думаю, я знаю одного человека. Мандарин седьмого ранга в портовом управлении. Он имеет доступ к нужным печатям.

Это была правда. Такой чиновник существовал. Жадный, продажный. Подкупить его не составит особого труда.

– Отлично! Устрой нам встречу. Где-нибудь на нейтральной территории без посторонних глаз.

– Сделаю все, что смогу, сэр.

– Вот и славно. – Кэрроу плеснул себе еще выпивки. – И, китаец, – он обернулся, – никаких фокусов. Если попытаешься меня обмануть, тебе не поздоровится. Понял?

– Понял, сэр. Я всего лишь бедный переводчик. Мне нужны деньги. Я не имею причин обманывать такого щедрого работодателя.

– Вот и правильно. Знаешь, я сразу понял, что ты соображаешь что к чему. Сильный пожирает слабого – это закон природы. Британия сильна, значит, мы берем то, что нам нужно. А умные китайцы вроде тебя получают свою долю. Все в выигрыше, верно?

Кроме девушек, которых ты собираешься продать. Кроме семей, которые будут оплакивать потерю дочерей. Кроме моего народа, который вы грабите и унижаете, оправдывая «законом природы»

– Да, сэр. Все в выигрыше.

– Теперь об оплате, – Кэрроу вернулся к столу. – Я дам тебе пять таэлей – аванс, так сказать. Когда чиновник поставит печати, получишь еще пять. Справедливо?

– Более чем, сэр, – согласился Лян. – Вы очень великодушны.

Кэрроу достал из ящика стола мешочек серебра и отсчитал пять слитков.

– Вот пять таэлей. – Он усмехнулся. – Хотя, если хочешь, могу часть выдать опиумом. Многие китайцы предпочитают так. Скажем, два таэля серебром, три – опиумом?

Лян смотрел на слитки. В памяти вспыхнул образ отца – трясущегося, умоляющего торговца дать ему еще одну дозу. Мать на смертном одре: «Никогда не прикасайся к яду, который разрушил нашу семью…»

Он медленно покачал головой.

– Благодарю, сэр, но я предпочитаю серебро.

Кэрроу приподнял брови.

– Китаец, отказывается от опиума? – Рассмеялся, покачал головой. – Первый раз вижу. Ладно. Как скажешь.

Он пододвинул слитки к Ляну.

– Бери.

Лян взял слитки – тяжелые, холодные. Кровавые деньги.

– Благодарю, сэр, – он спрятал серебро в поясной кошелек. – Я вас не подведу.

– Вот и славно, – Кэрроу опустошил стакан, поставил на стол. – Договорились. Ты приведешь чиновника, я приду с Харгрейвзом, обсудим детали. Есть вопросы?

– Нет, сэр. Все ясно.

– Отлично. – Кэрроу вдруг замер, словно что-то вспомнил. – Кстати, ты заходил сегодня днем?

Холодок пробежал по спине. Вопрос явно задан неспроста.

– Да, сэр. Я пришел в полдень, как вы велели. Ваша супруга сказала, что вы вернетесь только вечером. Я решил прийти позже.

Кэрроу прищурился.

– Жена говорила с тобой?

– Совсем немного, сэр. Я объяснил, что вы велели прийти. Она сказала, что вы вернетесь вечером. Это все.

Пауза. Лян спокойно выдержал пытливый взгляд.

– Понятно. Ладно, ступай. Жду вестей. И помни – никаких фокусов.

Лян поклонился, вышел из кабинета и притворил за собой дверь.

Варвар поверил. Хорошо. Теперь – продолжать. Утроить встречу с мандарином, выведать детали схемы, узнать остальных участников. Передать сведения тайпинам.

Спустившись по лестнице, Лян прошел мимо закрытой двери гостиной. Вдруг представилось, как Виктория, сжавшись в углу дивана, слушает шаги наверху. Ждет мужа, как приговоренный ждет палача…

Не мое дело.

Лян ускорил шаг.