Лотос и роза

Однажды он принес томик Байрона в кожаном переплете с золотым тиснением.

– Томми говорил, что вы любите поэзию, мисс Эшворт.

Виктория взяла книгу, и ее пальцы дрожали, когда она открывала страницу.

– Это… это слишком щедро, капитан.

– Ничего подобного. – Он улыбнулся. – Каждая леди должна читать Байрона.

Они гуляли по парку – с матерью в качестве компаньонки, соблюдая приличия. Ричард рассказывал о военных походах – экзотические земли, подвиги, победы над врагами Короны. Индия звучала в его рассказах как сказка, полная приключений и славы, и Виктория слушала, очарованная.

Он читал ей стихи. Байрона, которого она любила. Знал наизусть те же строки, что и она, и его голос был выразительным, глубоким:

«Она идет в красе ночной,

Подобно небесам полночным…»

Виктория краснела и опускала глаза. Сердце билось быстрее.

Два месяца прошли быстро. Слишком быстро, подумала Виктория позже, но тогда она не замечала. Не замечала, как настойчив был Ричард, как быстро все закрутилось, как он занял все пространство ее жизни. Она видела только внимание, заботу, то, что кто-то наконец заметил ее – не как обузу, не как дочь банкрота, а как женщину.

***

Декабрь. Холодный вечер. Они сидели в гостиной – мать оставила их одних на несколько минут, чтобы приготовить чай.

– Виктория… – Первый раз Ричард назвал ее по имени, не «мисс Эшворт». – Через три недели я должен отбыть в Калькутту. Полк вызывают обратно в Бенгалию.

Сердце болезненно екнуло. Она знала, что это произойдет – он офицер, служба зовет, – но не была готова к тому, как больно это прозвучит.

– Но не могу уехать, не сказав вам… – Он смотрел ей в глаза пристально, серьезно. – Я влюблен в вас. Вы самая удивительная женщина, которую я встречал. Умная, чувствительная, прекрасная.

Мир остановился. Виктория смотрела на него, не веря, не дыша.

– Станьте моей женой. – Он взял ее за руку. – Знаю, это слишком поспешно. Прошу прощения за то, что не могу предложить вам долгих ухаживаний, но времени нет. Корабль отходит в январе. – Он стиснул ее пальцы. – Поезжайте со мной. В Индию. Как моя жена.

Слова обрушились на нее, и она не успевала их осмыслить. Замуж? В Индию? Через три недели?

– Но я… у меня нет приданого…

– Думаете, меня волнуют деньги? – Он сжал ее пальцы еще крепче. – Мне нужны ВЫ. Ваша душа, ваше сердце, ваш ум. Я хочу заботиться о вас. Увезти из этого города печали. Показать вам мир. – Голос стал тише, нежнее. – Любить вас всю жизнь.

Он поднес ее руку к губам и поцеловал – долгий, нежный поцелуй внутренней стороны запястья, там, где кожа была тонкой и чувствительной, где быстро-быстро бился пульс.

Головокружение накрыло волной. Это было как в романах, как в стихах, которые она читала. Офицер, герой, рыцарь полюбил бедную девушку и спас ее от отчаяния и нищеты. Три недели? Безумно быстро, но разве не такой бывает настоящая любовь – всепоглощающей, внезапной?

– Да. – Голос дрожал. – Да, капитан Кэрроу… Ричард. Я выйду за вас. Я… я поеду с вами.

Он улыбнулся – искренне, широко, с облегчением и торжеством в глазах – и в тот момент она не видела ничего, кроме этой улыбки. Не видела, как быстро все произошло. Не видела, что он не дал ей времени подумать.

Видела только спасение. Будущее. Любовь.

***

Виктория открыла глаза.

Гостиная. Окно. Набережная за стеклом, где жизнь продолжала свое течение – лодки, носильщики, крики на чужом языке. Книга Байрона лежала у нее на коленях – тот самый томик, который он подарил четыре года назад.

Она провела пальцами по потертому кожаному переплету. Вспомнила, как он протягивал ей эту книгу в той маленькой гостиной в Манчестере, как светились его глаза, когда он читал ей стихи.

Вспомнила, каким галантным он был во время ухаживаний, как заботился о ней, когда она страдала от морской болезни по пути в Индию. Вспомнила сегодняшнее утро – как он наливал ей чай, как улыбался, как был терпелив, когда она пролила…

Он был добрым. Он умеет быть добрым.

Может, война так повлияла на него? Бенгалия, где он подавлял восстание – сожженные деревни, виселицы, расстрелы из пушек. Потом Пекин, резня, грабежи, все ужасы, о которых она слышала на балу… Конечно. Конечно, это изменило его. Любого бы изменило. Он видел такое, пережил такое – как можно требовать, чтобы он остался прежним?

А она… она не помогает ему. Провоцирует. Подслушивает то, что не должна. Внутренне осуждает. Он чувствует это. Конечно, чувствует – и это ранит его, злит.

И дети… три года брака, а детей нет. Любой мужчина имеет право расстроиться. Разозлиться. Это ее недостаток. Ее вина.

Виктория сжала книгу в руках.

Если бы она была лучше. Если бы старалась больше. Не провоцировала его, не осуждала, была покорнее, мягче… Тогда бы он вернулся к тому человеку, каким был в Манчестере. Доброму. Нежному. Любящему.

Он же был таким. Она помнила. Она это не придумала.

Просто нужно постараться. Быть идеальной женой. Не злить его. Не давать поводов. Тогда все наладится. Обязательно наладится.

Виктория посмотрела на книгу в своих руках, потом на окно.

Все будет хорошо. Если она постарается, все будет хорошо.

Она должна в это верить.

Иначе что у нее остается?

Глава 4. Шелковые оковы

Виктория дочитала страницу до конца и поняла, что не помнит ни единой строчки. Она закрыла книгу, поставила в шкаф. Повернулась – и взгляд упал на каминную полку.

Трофеи.

Статуэтка дракона из кости размером с ладонь, каждая чешуйка вырезана с невероятным мастерством. Глаза – два полупрозрачных нефрита – светились зеленым. На желтоватом боку темнело засохшее пятно.

Кровь.

Желудок сжался. Виктория быстро отвела взгляд, но он тут же зацепился за фарфоровую вазу рядом. Белая, с синими цветами, неумело склеенная трещина через весь бок.

На стене – шелковая вышивка в раме, пейзаж с горами и рекой, один угол обгорел, края почернели.

Все награбленное.

Ричард рассказывал об этом с гордостью – как они ворвались в Летний дворец в Пекине, как офицеры разбирали сокровища императорской коллекции. «Трофеи победителей», говорил он. Она тогда улыбалась, кивала, делала вид, что разделяет его триумф.

Теперь она смотрела на дракона и думала: чьи руки вырезали его? Сколько времени заняла эта работа? Месяцы? Годы? А потом солдаты ворвались, схватили, запихнули в мешок. Может, хозяин пытался защитить сокровище. Может, его ударили. Может, убили.

Может, это его кровь на желтоватой кости.

Виктория резко отвернулась. Сердце заколотилось, руки задрожали. Нельзя об этом думать. Нельзя. Завтра визит офицеров. Нужно готовиться.

Сделав несколько глубоких вдохов, Виктория отправилась на кухню. Она редко заходила сюда – обычно отдавала распоряжения через Ли Мэй или просто записывала меню на бумаге. Но сегодня нужно было самой. Ричард сказал: Харгрейвз – важный человек. Все должно быть безупречно.

В воздухе висел запах жареного мяса и лука. Повар – пожилой китаец с лицом, лоснящимся словно блин, смазанный маслом, – поклонился, когда она вошла.

– Завтра у нас будут гости, – сказала Виктория. – Офицеры. Важные люди. Нужно приготовить закуски к чаю.

Повар серьезно кивнул.

– Сколько человеков, миссис?

– Двое. Или трое. – Она не была уверена. – Плюс Ричард. Лучше готовить на четверых.

– Что миссис хотеть?

– Сэндвичи. Тонко нарезанные. С огурцом и ветчиной. – Она перебирала в уме то, что подавали в родительском доме. – Холодное мясо, паштет. Тосты с маслом. Бисквиты. И… – она помедлила, – кекс. Простой, не слишком сладкий.

Повар внимательно слушал, кивая, и Виктория вдруг почувствовала усталость от этого разговора, от необходимости думать о меню, когда ребра ныли при каждом вдохе, а в голове был туман.

– И чай, – добавила она. – Хороший чай. Черный. С сахаром и молоком.

– Я приготовить сильно хорошо, миссис. Гости быть довольный.

Она кивнула и вышла, облегченно вздохнув, когда дверь закрылась за спиной.

Затем прошла в столовую. Нужно выбрать сервиз для завтрашнего чая – хороший, парадный.

Она двинулась к серванту, но, взглянув на стол, замерла.

На нем лежала свежая скатерть. Белоснежная, накрахмаленная, без единого пятна. Ту, на которую она утром пролила чай, уже заменили.

Виктория смотрела на эту белизну.

Вспомнила, как сегодня утром замерла с чашкой в руке, вжав голову в плечи. Как Ричард был добр. Спокоен. «Не страшно, дорогая. Это всего лишь чай». Поцеловал ее в лоб.

Перед глазами возникла картина. Белая скатерть. Темное, расплывающееся пятно. Память унесла в прошлое.

***

Калькутта. Лето 1858 года.

Жара стояла удушающая, липкая, проникающая даже под закрытые ставни. Платье прилипало к спине от пота уже с самого утра.

Четыре месяца Виктория была одна – четыре месяца однообразных дней в душном бунгало в европейском квартале Калькутты. Шитье. Письма матери. Чаепития с другими офицерскими женами. Прогулки в саду после заката, когда чуть спадала жара.

Она не скучала по Ричарду – не успела привязаться. Большую часть их недолгого брака они провели на пароходе по пути в Индию. А почти сразу после прибытия его отправили на север – подавлять мятеж.

Еще на корабле Ричард был то ласков с ней, то странно холоден и отстранен. Виктория не понимала его, но думала: когда обживутся, когда будет больше времени вместе – все наладится.

Виктория ждала. Не Ричарда – просто ждала, чтобы жизнь начала двигаться снова, перестала казаться застывшим болотом одинаковых дней. Когда слуга объявил о его возвращении, она почувствовала облегчение. Наконец хоть что-то изменится.

Ричард сидел в кресле измученный, грязный с дороги. Не поцеловал ее при встрече, не обнял. Только коротко кивнул и попросил чаю.

Виктория несла поднос через гостиную – серебряный, тяжелый, чашка, блюдце, сахарница, молочник. Все аккуратно, все на своих местах.

Ручки подноса были влажными от вспотевших ладоней. Она поставила поднос на столик перед Ричардом. Медленно, осторожно. Почти получилось.

Почти.

Ручка соскользнула. Чашка качнулась. Чай плеснулся на блюдце, на скатерть. Темные капли на светлом полотне.

Виктория ахнула, потянулась за салфеткой.

– Прости, я сейчас вытру…

Ричард долго смотрел на пятно.

Затем поднял взгляд на нее.

Его лицо потемнело – она увидела, как сжались челюсти, как краснота поползла от шеи к щекам. Он медленно встал.

– Неуклюжая сука, – процедил он.

А потом его рука взметнулась.

Пощечина – резкая, жгучая. Голова дернулась вбок. Зазвенело в ушах.

Виктория отшатнулась. Щека горела. Глаза защипало от слез, но она не заплакала – застыла в шоке, не понимая, что произошло.

Ричард нависал над ней, тяжело дыша.

– Четыре месяца я воевал, – он чеканил каждое слово. – Спал на земле, ел протухшую солонину, видел, как умирают мои друзья. А ты сидела здесь в прохладе, с книжками, с прислугой. – Пауза. Взгляд на пятно, потом на нее. – И не можешь даже чай нормально подать.

Он развернулся и вышел из комнаты.

Виктория стояла, держась за щеку. Щека пылала. Слезы покатились из глаз.

Он ударил ее. Назвал сукой.

За пролитый чай.

Она стерла капли со стола дрожащей рукой. Вытерла блюдце. Унесла поднос на кухню. Руки тряслись так сильно, что звенел фарфор.

Вечером Ричард вышел к ужину. Сел напротив нее за стол. Виктория не поднимала глаз от тарелки.

– Виктория.

Она замерла, вилка застыла на полпути ко рту.

– Прости меня.

Голос тихий, усталый. Она подняла взгляд. Ричард смотрел на нее – лицо измученное, глаза воспаленные.

– Я не должен был. Это все война… – Он провел рукой по лицу. – Я видел такие вещи, о которых женщине не следует знать. Я… сорвался. Это было неправильно.

Пауза. Он протянул руку через стол, накрыл ее ладонь своей.

– Это больше не повторится. Обещаю.

Виктория смотрела на его руку на своей. Теплую. Большую.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Ты же знаешь?

Горло сжалось. Она кивнула.

На следующий день он принес ей браслет – серебряный, с бирюзой. Надел на запястье, поцеловал руку.

– Прости меня, – повторил он. – Я буду лучше. Я постараюсь.

И она поверила. Потому что хотела верить. Потому что он был ее мужем. Потому что война действительно ломает людей.

«Когда он отдохнет, все будет как прежде», – думала она, разглядывая браслет на запястье.

Через две недели он ударил снова. За то, что она забыла передать повару его распоряжение насчет ужина. Браслет был на ее руке, когда она упала, и ударилась головой об угол стола.

Через месяц – снова удар. За то, что слишком долго одевалась.

Война закончилась осенью того года. Мятеж подавили. Ричард получил медаль.

Но он не изменился.

Стало только хуже.

***

Виктория моргнула.

Настоящее вернулось. Столовая, Шанхай, белая скатерть на столе.

Тогда он ударил за пролитый чай. Сегодня не ударил. Она никогда не знала, что будет. В этом и был весь ужас – невозможность предугадать.

Виктория медленно подошла к серванту. Руки дрожали, когда открывала дверцу. Какой сервиз? Тот, с цветами? Или чересчур пышно для небольшого чаепития? Может, белый? Или слишком скромно?

Достала сервиз с золотой каймой – фарфор тонкий, полупрозрачный. Поставила на стол, но тут же засомневалась. Правильный ли? Что если нет?

Пальцы сжались на краю стола.

Все должно быть безупречно. Иначе…

Она позвала Сяо Ли.

– Натри это к завтрашнему дню, – велела она, когда слуга появился в дверях. – Очень тщательно. Чтобы блестело. Завтра будут гости.

Мальчик кивнул, взял поднос с сервизом.

Виктория осталась стоять у стола, глядя на белую скатерть.

Все должно быть безупречно.

***

Звук в прихожей заставил Викторию вздрогнуть.

Она подняла голову от вышивания. Тело напряглось, мышцы сжались, дыхание участилось. Инстинкт, которому она не могла противостоять.

Дверь гостиной распахнулась.

Ричард вошел, улыбаясь. Мундир расстегнут, довольное лицо.

– Привет, дорогая! – В руках он держал небольшой сверток.

Виктория встала – жена встает, когда входит муж.

– Добрый вечер.

– По дороге домой зашел в одну лавку. Увидел кое-что в витрине и подумал… – Он протянул ей сверток. – Для тебя.

Виктория смотрела, не двигаясь.

Подарок?

– Ну же. Открывай. Хочу посмотреть, как тебе понравится.

Она взяла сверток. Легкий, мягкий. Руки дрожали, разворачивая бумагу.

Шаль.

Шелковая, глубокого бордового оттенка с вышитыми птицами и цветами. Ткань скользила сквозь пальцы – переливчатая, дорогая.

– Я увидел ее в витрине и сразу подумал о твоем зеленом платье, – говорил Ричард, наблюдая за ее реакцией. – То, что ты наденешь завтра. Цвета идеально сочетаются.

Она даже не говорила ему, какое платье выбрала.

– Она прекрасна, – сказала Виктория. Горло предательски сжалось.

– Примерь. – Ричард взял шаль из ее рук, развернул и накинул на ее плечи. Отступил на шаг. – Да. Именно так, как я представлял. Цвет тебе к лицу.

Он шагнул ближе и обнял ее – небрежно, непринужденно.

Виктория окаменела.

Его запах накрыл ее – одеколон, табак, улица, пот. Тот же запах, что и прошлой ночью. Воспоминание вспыхнуло острой болью где-то под ребрами. Сердце забилось быстрей.

– Завтра ты будешь самой красивой хозяйкой в Шанхае, – сказал он. Губы коснулись ее виска. – Я буду гордиться тобой.

Он отпустил ее и шагнул назад.

Виктория стояла неподвижно, шаль скользнула с плеч. Она подхватила ее машинально, сжала в руках.

– Переоденусь перед ужином, – сказал Ричард, направляясь к двери.

Шаги по коридору, потом по лестнице. Тишина.

Виктория опустилась обратно в кресло. Смотрела на шаль на коленях – гладкий, прохладный шелк, пушистая бахрома.

Красивая.

Он купил ей подарок. Думал о ней. Обнял. Поцеловал.

Тепло разливалось в груди – против разума, против воли, против воспоминания о том, что было вчера.

Надежда. Предательская. Опасная.

«Может быть, самое страшное действительно позади?»

Виктория провела рукой по вышитым птицам, цветам, пропустила между пальцев бахрому.

Горло сжалось. Защипало глаза. Она не понимала почему плачет – от облегчения? От благодарности? От страха, что снова поверила?

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. Аккуратно сложила шаль, положила на столик рядом.

Скоро он спустится к ужину.

Нужно быть готовой.

***

Ужин прошел спокойно. Ричард ел с аппетитом, нарезая мясо уверенными движениями ножа.

– Ну и денек выдался, – сказал он, разминая шею. – Эти узкоглазые меня доконают. Сопровождал торговцев к их мандаринам – три часа впустую. Дикари не способны решить простейший вопрос без бесконечной возни.

Он отрезал еще кусок баранины, положил себе в рот.

– А потом командование со своими бумагами. Отчеты, рапорты, докладные записки. Чтоб их черт побрал!

Виктория ковыряла вилкой картофель, отправляя в рот маленькие кусочки, которые проглатывала с трудом. Поддакивала, кивала в нужных местах.

– Ты почти ничего не ешь, – заметил Ричард.

Она замерла.

– Я… не очень голодна.

Ричард посмотрел на нее. Виктория инстинктивно втянула голову в плечи,

– Тебе нужно есть, Виктория, – мягко произнес он. – Ты слишком худая. Это нездорово.

Пауза. Он прожевал, проглотил.

– Как прошел твой день?

Вопрос застал врасплох. Ричард редко интересовался ее делами.

– Спокойно, – осторожно ответила она. – Я… читала. Вышивала. Готовилась к завтрашнему приему.

– Умница, – он одобрительно кивнул.

Виктория опустила взгляд в тарелку. Заставила себя съесть еще несколько кусочков.

Ричард вернулся к своему блюду, и разговор иссяк.

После ужина они переместились в гостиную. Ричард взял свежий номер «Северного Китайского Вестника» и устроился в кресле у камина. Виктория достала вышивание, села на диван напротив.

Огонь в камине тихо потрескивал, отбрасывая мягкие тени на стены. Часы размеренно тикали на каминной полке.

Нормальная семейная сцена. Муж и жена. Уютный вечер после напряженного дня.

Как и должно быть.

Виктория делала стежок за стежком. Ричард переворачивал страницы газеты.

«Может, это настоящий он? – думала она. – Обычный муж, уставший после службы. А прошлая ночь… это было исключение? Срыв?»

Надежда шевельнулась в груди – маленькая, робкая, опасная.

«Сегодня он был добр. Подарил шаль. Спрашивал как прошел мой день».

«Может быть…»

Часы пробили десять.

Ричард отложил газету, потянулся – что-то хрустнуло в позвоночнике.

– Устал, – зевнув, сказал он. – Долгий день. Пора спать.

Встал. Подошел к дивану, протянул ей руку – галантно, как джентльмен даме на балу.

Виктория посмотрела на его ладонь. Сильная, широкая. Та же рука, которая…

Не думай.

Она положила свою руку в его. Позволила помочь себе встать.

Вместе они поднялись по лестнице в спальню.

***

Виктория сидела у туалетного столика. Гребень скользил сквозь пряди – раз, два, три. Волосы давно были расчесаны, спутанных прядей не осталось. Но она продолжала. Еще раз. Еще.

Оттягивала момент.

В зеркале она видела его отражение. Ричард уже лег, устроился на своей половине кровати, руки за головой. Смотрел на нее.

Молча.

Виктория снова провела гребнем по волосам. Медленно, тщательно. Он сказал, что устал. Может…

– Виктория.

Голос тихий. Спокойный.

Она замерла, гребень застыл в волосах.

– Иди сюда.

Не просьба. Приказ. Мягкий, но не допускающий возражений. Тон, который она знала. Который всегда означал одно.

Виктория положила гребень на столик. Медленно. Пальцы не хотели разжиматься.

Встала. Подошла к постели. Легла на свою сторону, натянула одеяло до подбородка.

Ричард потянулся, задул свечу на прикроватном столике. Комнату накрыла темнота.

Шорох одеяла. Он повернулся к ней, она почувствовала, как матрас прогнулся под его весом.

Рука легла на ее талию. Рывок – резкий, нетерпеливый. Притянул к себе, как будто это было его право. Как будто она была вещью, которой он владел.

Виктория не сопротивлялась. Никогда не сопротивлялась. Бесполезно. И опасно.

Его руки сразу полезли под рубашку – грубо, без предисловий. Без поцелуев. Без слов. Нашли грудь, сжали – больно. Виктория поморщилась в темноте.

Одним движением он задрал ее подол, навис сверху. Тяжелый. Большой. Вес давил на ребра – вспыхнула боль. Виктория стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть.

Ричард не говорил с ней, не целовал. Просто брал. Как должное. Без нежности, без ласки, без мысли о ней. Только о себе. О своем удовольствии. О праве мужа.

Виктория лежала неподвижно. Тело здесь – она далеко.

«Я же сказала Сяо Ли натереть серебро? Кажется, сказала. Нужно проверить с утра».

Его дыхание участилось. Рваное. Горячее. Пахнуло виски.

«Подам чай. Посижу… сколько? Десять минут? Пятнадцать? Уйду слишком быстро – скажет, что я грубиянка. Останусь надолго – скажет, что лезу в мужские дела. Нужно угадать. Обязательно угадать».

Движения ускорились. Резкие, жесткие. Без заботы, причиняет ли боль. Не важно. Она – не важна.

Виктория закрыла глаза в темноте – хотя и так ничего не видела.

Считала.

Один. Два. Три.

Как ступеньки. Заклинание, которое помогало не думать.

Четыре. Пять. Шесть.

Скоро закончится. Всегда заканчивается. Нужно только переждать.

Семь. Восемь.

Его дыхание превратилось в хрип. Пальцы впились в ее бедро – больно, останутся синяки.

Девять. Десять.

Последний толчок – болезненный, резкий. Виктория выдохнула. Все. Закончилось.

Он замер. Тяжело дышал несколько секунд – горячий воздух на ее плече. Потом скатился с нее на спину. Рука упала ей на живот – тяжелая, влажная от пота.

Ни слова. Ни взгляда. Получил свое – и этого достаточно.

Через минуту дыхание выровнялось, перешло в тихий храп. Заснул почти сразу. Сытый, довольный. Как всегда.

Виктория лежала неподвижно.

Его рука на ее животе – тяжелая, липкая. Она не смела отодвинуться. Он мог проснуться. Разозлиться.

Между ног неприятно, влажно. Рубашка задралась до пояса. Но она не двигалась.

Слушала.

Его дыхание – спокойное, ровное. Дыхание человека, который получил, что хотел, и теперь мирно спит.

Часы где-то внизу тикали монотонно, отсчитывая секунды ее жизни. Мысли приходили отрывистыми вспышками.

Горло сжалось. Глаза защипало.

Не плачь. Он услышит.

«Так и должно быть? – думала она. – Он муж. Это его право. Мама говорила. Все так живут».

Убеждала себя. Как всегда.

Но где-то глубоко – в том месте, куда она боялась заглядывать – голос шептал: «Нормальные мужья делают это не так. Они нежны. Они целуют. Они заботятся».

Виктория затолкала этот голос поглубже. Потому что, если признать, что он прав – придется признать всю правду. А правда была невыносимой.

Часы пробили одиннадцать. Она все еще лежала без сна, глядя в темноту.

Может, завтра будет лучше?

«Завтра придут офицеры. Я буду безупречной. Он будет доволен. Будет добрым. Как сегодня».

Она почти поверила в это.

Почти.

Глава 5. Всегда виновата

Виктория проверила все в третий раз. Серебро блестело. Из кухни тянуло свежей выпечкой. Дом сиял чистотой.

Перед зеркалом в спальне она окинула себя критическим взглядом. Зеленое платье сидело идеально – темно-изумрудный шелк, простой, но элегантный крой. Высокий воротник скрывал шею, рукава – запястья. Корсет затянут так туго, что больно дышать, но иначе нельзя.

Бордовая шаль лежала на кровати. Виктория взяла ее в руки. Гладкий шелк скользнул между пальцами как вода. Дорогая вещь. Подарок «любящего супруга».

Она набросила шаль на плечи. Зеркало отразило безупречную английскую леди.

«Я готова, – подумала она. – Я справлюсь».

Часы пробили половину шестого.