Не от мира сего

У них дома в это время была Алёна, вдвоём они дотащили бедолагу до дивана, обе не понимали, в чём дело. Мужик лежал, тяжело дыша, на лбу выступила испарина, ни рукой, ни ногой шевелить не мог, его тошнило. Срочно подтащили ведро, и его вывернуло наизнанку. Когда ему немного полегчало, стали сообща выяснять, откуда что растёт, вот тут-то он и сознался в содеянном. Женщины переглянулись и объяснили этому идиоту, что сорок дней ничего в квартире покойной трогать нельзя, а тем более уносить с собой, что это – большой грех, за который его и наказывает Всевышний. Назавтра с утра до похорон надо вернуть всё на место и попросить у Бога прощения. Перепуганный муж поклялся всё выполнить, только бы отлежаться, и, слава Создателю, отлежался.

На следующий день, не мешкая, поехали на квартиру. У мужика после вчерашнего тряслись руки, но этот грешник лично вернул на место фарфоровые соблазны, и только потом они отправились в морг.

На кладбище он со слезами на глазах просил у покойной прощения, целовал венчик и опять просил простить. Пребывая в сдержанной скорби по усопшей, родственники, наблюдавшие эту картину, озадаченно молчали – мужик-то он был неплохой, отношения со всей роднёй были хорошие. Сочувствовали, конечно, но только что это он уж так-то поплыл? Понятно, жалко человека, но всё ж таки возраст усопшей был преклонный, чего уж тут поделаешь… Только его жена и Алёна понимали, в чём дело, но естественно, не откровенничали.

Мужа так пробрало, что он боялся ездить на квартиру: проверять, поливать цветы, вынимать почту. Вот и пришлось Алёне ездить с подругой, помогать ей.

На сороковой день они приехали втроём в квартиру умершей. Как раз высохла стопка водки, накрытая хлебом. Они открыли форточки, чтобы проветрить, сняли с зеркала простыню. Муж сидел на стуле у стола, перебирал документы и счета, женщины, устроившись на диване, вполголоса переговаривались. Прошло какое-то время, как вдруг на глазах у всех троих, казалось, монументально стоявшая вертикально верхняя подушка неспешно наклонилась вперёд и мягко сползла на кровать покойной. Все на минуту замерли! Супруг подруги побелел, Алёне тоже стало не по себе, но подруга спокойно встала, поставила подушку на место и пояснила:

– Это тётушка попрощалась, знак подала, теперь, мол, вы хозяева и делайте, что хотите.

Посмотрела на мужа и добавила:

– Забирай статуэтки, теперь можно.

Но тот испуганно замахал руками – нет уж, лучше я в сторонке постою!

Статуэтки потом подруга всё-таки взяла домой, стоят на полке, глаз радуют, без плохих последствий.

На очередной прогулке с батюшкой она рассказала про эти случаи, привела как самые яркие, запомнившиеся примеры из собственной жизни.

– Вот и не верь после этого знакам, приметам всяким! Ну, как иначе это расшифровать! Видимо, есть что-то неподвластное для нашего восприятия в окружающем мире, есть какие-то лабиринты мироздания, в которых мы, сапиенсы обыкновенные, бродим слепыми кутятами, тычемся в стены непонимания!

– Дочь моя, зачем же усложнять там, где ответ на поверхности, – со спокойной улыбкой отвечал отец Никодим. – Факты сами по себе мало что значат – важна их трактовка. «Чистому все чисто», а поражённый грехом и не имеющий доверия Богу обманывается своим «Я» и видит «закономерности» там, где их нет. Это почти цитата, возможно, немного сложно выраженная, поэтому давай проще. Ты вот уверовала, что что-то есть! Так я тоже верю! Верю, что есть Бог, мы все его создания, всё происходящее с нами – Божий Промысел! Как, по-твоему, муж твоей подруги поступил правильно? Будь на его месте, ты поступила бы так же?

– Нет, конечно, нет! Некрасивый, кощунственный поступок!

– Он за это получил наказание, надеемся, впредь будет не так легкомысленно недальновиден в своих деяниях. Ты ищешь нечто таинственное, что будоражит воображение, а ты ответь себе просто – так Богу угодно, и всё встанет на свои места.

Беседы с отцом Никодимом были нечастыми, но после посещения церкви и общения с ним на душе становилось светлее, в такие дни Барыня исчезала, появлялась Алёна Юрьевна – очаровательная женщина и добрейшей души человек!

* * *

Прибыв в Вотчину и поднявшись в свои апартаменты, первым делом хозяйка достала из потайного сейфа заветную шкатулку и превратилась на время в маленькую девочку.

Там наряду с пачками банкнот и сверхважными документами хранилась и эта тайная для всех слабость хозяйки – воспоминания прошлого.

Шкатулка с детства служила ей хранилищем находок, она так и называлась «Шкатулка находок». Все сокровища девчоночьи из далёкого и прекрасного детства хранились в ней! Чего там только не было: компас, найденный в лесу, нательный серебряный образок Божьей Матери с маленьким обрывком цепочки, скорпион в смоле, бусы из граната, колечки, серёжки, кулончики, медные монеты и многое другое! Также был и солидный знак на закрутке «Сто лет Московскому речному пароходству». Помнится, из-за этого знака она разодралась с мальчишкой во дворе, и хотя тот был на голову выше, не уступила свою законную добычу, так как именно в её кулачке уцеписто был зажат на секунду раньше вожделенный красавец!

Да ещё в пылу борьбы пацан увидал блеснувший в пыли у куста хромированный гаечный ключ и отвлёкся, бросил бесполезную возню с этой рассерженной пантерой. Каждый был в итоге доволен своим трофеем, а Ленка вдобавок получила авторитетное для дворовых мальчишек и девчонок прозвище Смола, мол, уж если к этой малолетней жадине что-то прилипло, не оторвёшь!

Завернув в платок вещь, пожалуй, самую дорогую и таинственную из всей коллекции находок, она убрала её в шкатулку, а шкатулку обратно в сейф.

Постояла, подумала, как бы всё-таки найти эзотерика или кого-нибудь из этой братии, не пустомелю, а настоящего! Всё же было бы интересно послушать какую-либо информацию и от этих ненормальных.

В хлопотных и порой суетных делах незаметно пролетела неделя, отведённая было на отдых. Нет, пролетела не зря, везде успехи, как материальные, так и моральные! Настроение портило только непонятное затишье в областном центре, и это настораживало. Казалось, решили все вопросы, задействовали нужных людей, Барыню даже предупредили о конкуренте раньше, чем тот узнал о её существовании. Поэтому и земля, и стройплощадка с уже возводимым зданием под будущий крупный торговый комплекс фактически принадлежали ей на паях с одним местным воротилой! Тут она сумела опередить другого местного конкурента-вражину. Правда, её процент вложений, а стало быть, и право на собственность, были чуть меньше, чем у компаньона, но, тем не менее, она была довольна и осложнений не ожидала. Партнёр был солидным и казался честным. И вдруг посланный ею бухгалтер возвращается ни с чем, его даже не пустили в офис партнёра. Он должен был встретиться с коллегой, решить вопросы их уровня, но охранники в резкой форме уверили:

– Хозяин в отъезде! А тебе не хрен тут зря топтаться!

Подвергнутый такой обструкции, озадаченный и не решивший ни одного вопроса, неудачный посланец по приезду сразу метнулся к хозяйке и всё подробно изложил. Потом, исходя из наблюдений, высказал своё предположение:

– Просто так с бухгалтерами партнёра не поступают! Что-то паршивое назревает в отношении совместной негоции.

Алёна Юрьевна задумалась. Действительно, повод подумать был, что-то изменилось, а она этого не уловила. В последнее время её тревожило ожидание чего-то смутного, нехорошего. Партнёр стал избегать контактов, перестали поступать новости, связь по телефону иссякла, как ручей в засуху, и вот теперь неприкрытый демарш с её бухгалтером, а по сути своей, с ней.

Птеродактилю понятно, самой ехать не стоит, ибо её приезд ничего не изменит. Наверняка, там смена интересов, примером тому эта унизительная провокация.

В своём городе она бы никому не позволила такого отношения к ней, но в областном центре её позиции были никакие. Там она делала первые шаги, деловых связей ещё не было, одним словом, чужая территория. Хотя при этом даже в столице были полезные знакомства и более прочное положение, но в помощь их в данном случае не пристегнуть. Конечно, разузнать поточней, откуда доносится отголосок вражьей силы, очень желательно.

Приехав в Вотчину и потратив вечер на доскональное обдумывание тактики и стратегии, их Светлейшество Алёна Первая пришли к соответствующим выводам, наметили решения и, приняв для успешного ведения дел рюмочку коньяка, позднее обычного угомонились в люлю.

На следующий день сразу после завтрака Барыня вызвала в свой рабочий кабинет Военрука. Выслушав вводную, тот ненадолго задумался, затем предложил кандидатуру некоего Бурбеллы.

– Кого-кого?! Это что за прозвище такое? – изумилась хозяйка.

– Подполковник, недавно вышел в отставку, командовал операми в нашем Городском управлении уголовного розыска, в молодости сам бывший опер. Любимое выражение – «Поролось бы оно в душу!». Но за внешней брутальностью прячется та ещё лисица! Этот любитель прикинуться «пиджачком» имеет хорошие связи, некоторые хотели его съесть, да подавились. Опера его уважают, в скандалах каких-либо не фигурировал. Живёт в «трёшке» с женой, дочка – в столичном вузе, машина – пожилая «Мазда». Ещё есть небольшая дачка в пригороде.

– Думаешь, справится?

– Понимаете, Алёна Юрьевна, судя по задаче, человек должен повариться в чиновничьем котле, то есть иметь связи. Это у него есть, плюс оперативная смекалка. Другим словом, если что-то надо разузнать, с этим лучше его вряд ли кто справится, где-то и коллеги помогут, да и другого с подходящей репутацией на примете у меня нет.

– Согласится?

– Миллионов, судя по всему, у него в загашнике нет. На пенсию не разгуляешься, жена не работает, дочке учёбу оплачивает он, уверен – согласится.

– Быть посему! Звони этому Бурбелле, ну и прозвище, прости Господи, жду сегодня после обеда.

Военрук кивнул и незаметно исчез.

Бурбелла Барыне неожиданно понравился – кряжистый мужик, полвека за спиной, выше метра сантиметров на восемьдесят. Большущее грубое лицо, этакий вояка лихой, капрал румынской армии прошлого века, Дед Тяке! Весьма внешне напоминающий носорога, но чувствовалось в нём и нечто, вызывающее уважение. То внимание, с которым он слушал, было правильным. Те вопросы, которые он задавал, были именно теми, которые и нужно было задать. Пустых гарантий и обещаний не рассыпа́л, сказал лаконично, мол, сделает всё, что сможет, кратко распрощался и отбыл с Военруком. Пару-тройку дней придётся подождать, ну а там, даст Бог, и результаты будут.

Действительно, Бурбелла через три дня привёз результат своей вылазки в областной центр. Информация требовала осмысления и была настораживающей.

– Много разузнать я не смог, слишком там затуманено, местные чиновники в большинстве своём не в курсе, а кто знает, к тем не подступишься, очень высокий уровень.

Бурбелла докладывал без прикрас, самую суть, видно было, как тщательно подбирал слова, общаясь с хозяйкой, хотя им с Военруком было ясно – он в досаде и озадачен. Будь сейчас перед ним другая аудитория, «…то поролось бы в душу всё вдребезги и вся эта канитель массово и индивидуально!».

– Ваш партнёр куда-то исчез, по слухам, свою долю в вашем совместном проекте он кому-то продал. Кому? Выяснить я не смог, хотя прошёлся по всем своим связям. Правда, неожиданно выяснился другой момент – прилегающий к вашей территории пустырь внезапно стал частным владением, но хозяин неизвестен. Более того, за пустырём огороженная под застройку территория оказалась проданной. А на неё, как мне стало известно, несколько местных воротил пустили было слюну, но получили по сусалам и тоже куда-то пропали. Общая площадь этих трёх участков получается весьма впечатляющая, хоть аэродром строй.

Бизнес-леди выслушала его с непроницаемым лицом, потом поблагодарила и кивнула Военруку. Тот подошёл к секретеру, достал из резной шкатулки плотный конверт и вежливо вручил отставнику.

Помешкав какое-то мгновение, прежде чем распрощаться, подполковник обратился к хозяйке.

– Если вам будет интересно моё мнение, то здесь не обошлось без столичных структур. Или военные, или другая контора, но не местные! Масштабно очень! Да и людей отодвигают, не стесняясь, по местным меркам не последних!

Поклонившись и заверив в своей готовности быть полезным в будущем (ну мало ли что, так он с радостью), бравый подполковник с Военруком оставили хозяйку со своими мыслями наедине.

А мысли у хозяйки были! Не сказать, чтобы уж так они удручали досконально. Она подспудно ожидала нечто подобное. Но тут вдруг с удивлением осознала, что действительно морально готовилась к финалу не в её пользу. Платёжку в очередную круглую сумму притормозила, вместо денег послала бухгалтера на разведку, потом этого отставника! Ай да молодец, Алёна Батьковна, вовремя остановилась, потеряла мизер, а могла бы больше, но хорошо её этот чудак предупредил, вот сознание и зацепило, сторожок включился!

Внезапно Барыня осознала, что обнаружила некую брешь в окружающем порядке – а где этот чудак в полосатом носке? Почему его не видно и не слышно? За всеми делами она совершенно про него забыла. А куда-то подеваться это нелепище без её, так скажем, повеления просто не могло. Так же, как и пропасть из Вотчины куда-либо! Прав таких у него не было, разрешения на то она не давала! А ведь это именно он первым озвучил невероятную на тот момент мысль о невозможности, точнее, о возможном неуспехе её предприятия! Срочно его пред грозны очи хозяйки! Разговор к нему будет взрослый, вот назавтра и назначим!

Следующим утром загорелая своенравная красавица в спортивных шортах и мокрой от пота майке навыпуск, как всегда в наушниках, истязала себя на дорожке, делая третий круг по Вотчине.

На беду своей пятой точки полоротый Минька-страж именно в этот момент вылез из своей сторожки. Когда он увидел хозяйку, первым делом захотел было юркнуть обратно, но его уже засекли. Барыня остановилась перевести дух. Повинуясь вежливому мановению указательного пальца, Минька на ватных ногах попытался изобразить энергичный энтузиазм в исполнении команды, но какое там! Вата, она и есть вата!

Чувствуя зуд в пятках, покалывание в ушах и ощущая прочие признаки отсутствия мужества в организме, он кое-как доковылял до хозяйки и замер.

– Скажите, доблестный сеньор стражник, – ласково обратилась та к нему, – в вашем присутствии я привела человека, велела его обогреть, накормить, приютить. Это было исполнено?

Внезапно у Миньки дал о себе знать мочевик, он аж заёрзал во внутренних ощущениях, требуя освободить его от агрессивной субстанции, причём срочно.

«Доблестный стражник» вспомнил, как позлорадствовал тогда. Ведь этого мужика Военрук пинком выпроводил на волю, и тот покорно поплёлся этаким лапотником, вериг только не хватало. При обычных обстоятельствах косноязычный Минька с трудом мог ответить на простые вопросы, ну а уж коли хозяйка что-либо вопрошала с мрачным видом, то это был финиш. Мысли путались, язык становился шершавым как напильник, память отказывалась вспоминать очевидное и недавнее былое. Тем более Минька не знал, можно ли Барыне говорить о том, как бесцеремонно обошлось с чужаком второе или третье по значимости лицо в Вотчине и при этом его непосредственный начальник! Абсолютно не к месту в его умственном сумбуре калейдоскопом замельтешили приятные в жизни этого утлого организма пустячки.

К примеру, недавно припрятанный в сторожке кальянчик, небольшой плоский «тиви», уютный диванчик и обтянутые материей крепкие задики работниц в теплице, за которыми он так любил подглядывать, используя половинку театрального бинокля.

Придя в ужас от мысли, что всего этого он может запросто лишиться, и, потеряв контроль над собой, он полностью перестал видеть и слышать хозяйку.

– Сеньор Бестолоччи! Я понимаю, вы сильно загружены сторожевыми делами, но всё ж таки сосредоточьтесь и поясните мне, куда подевался тот товарищ, можно сказать, мой гость…

Преодолевая реакцию отторжения от бытия, Минька с трудом воспринимал отдельные слова, но Барыня голос имела крепкий, вид внушительный, и потому пробившееся в сознание слово «гость» повергло его в такой ужас, что он внезапно испытал облегчение.

– Досточтимый страж моих ворот! Вы облечены доверием всех видеть и всё слышать в масштабах этой территории! Посему…

Внезапно Барыня замолчала и внимательно, с некоторой долей брезгливости осмотрела этого… гм… служащего, с его жалкой улыбкой, с набухающим тёмным пятном внизу светло-серых штанов. Безнадёжно махнула рукой и, развернувшись, зарысила хорошим темпом ближе к нормальным людям, к своему дому с понятливыми помощниками, приятным душем и вкусным завтраком.

Слава Создателю, таких Ми́нек было немного в окружающем её социуме. В основном преобладали разумные и адекватные люди. Ну и, стало быть, настроение и аппетит ещё молодой и красивой, уверенной в себе и вполне здоровой женщине никто, да и ничто не испортит!

Бурбелла

Подложив под спину удобные подушки, он с отрешённым видом полулежал на широченном диване, щёлкал «лентяйкой» с канала на канал. При этом бездумно наблюдал, как на экране заполошно мечутся очередные менты в поисках непонятно кого на самой неосвещённой улице славного города близ Невы.

«Ну, правильно, все фонари-то разбиты, вот и не видно ни хрена! Опера бедные, лица бледные, ну как искать им в потёмках различных тёмных личностей, они же, личности эти, сливаются с окружающим ландшафтом. А менты, что?! Никталопы? Хорошо актёры – бравые ребята! Какого они там набора? Третьего или пятого? Ну, так эти резвые ещё, всех разыщут и накажут!»

Так иронично, с некоторой ленцой размышлял отставной подполковник. Этой «думственной» ересью и глупизной он специально загружал мозг, по принципу «думать о чём угодно, только не о том, о чём надо!» На самом деле он просто малодушничал, прятался от тяжких воспоминаний, тянул время, как школьник с проблемным зубом перед кабинетом стоматолога, в ожидании неизбежной экзекуции вежливо уступавший свою очередь всем желающим.

Про бездумно это не совсем правильно звучит. Думал, конечно, Бурбелла и вспоминал. Неохотно так вспоминал, ибо воспоминания всплывали, ни приведи Господи! Неприятные? словно змеи, от коих пробегал по душе шершавый холодок, и неистово зашкаливало испорченное настроение! Он пытался вспоминать выборочно, отшелушивать ненужный балласт, вот только никак не получалось, память – штука такая, это вам не семечки лузгать! Едва только Военрук поделился очередной проблемной задачей, поставленной перед ним Барыней, и посетовал, что не знает, где обитают подобные фрукты, подполковник сразу представил себе этого Ирокеза, одного из вожаков секты.

Он не стал обнадёживать Военрука, не стал ничего обещать. Так, пробормотал невнятно, мол, наведу справки, поспрошаю знакомых и т. д. Хотя, уже в начале разговора сразу возник в мозгу облик этого опасного, словно скользкая зубастая мурена, чуждого людскому восприятию субъекта. Но «умное» полушарие тут же засигналило о необходимости отторжения подобных образов и воспоминаний! Спрашивается, почему?

Бурбелла плеснул себе коньячку в ёмкость тонкостенную, опрокинул в глоток и опять застыл в двойственном и вялом, словно анабиоз, состоянии.

Да-с, господа, сознание его как бы раздвоилось, сумело, понимаешь, каким-то необъяснимым образом! Раньше не было с ним такого никогда, он и в мыслях не допускал подобного бреда. Ну, надо же так себя довести?! Ведь ещё здоровый и не старый мужик, переживший и видевший немало в этой жизни! А сейчас один на один с самим собой расплылся, словно медуза зыбкая, дрожащая, состоянием напоминающая растерянную студентку, у которой ещё два курса впереди, а у неё несомненная задержка.

В то же время другой после распада личности ещё оставался бойцом, наблюдал со стороны за своей оболочкой, с мрачной улыбкой критиковал себя, ругал, а уж ругаться бывший служивый умел, поверьте! Любой боцман с любого флота, пообщавшись с отставным опером пять минут, смог бы, не колеблясь, подтвердить это великое умение. А на вопрос о причине такого душевного раздрая, ответ был примитивно прост – дело в том, что Бурбелла боялся!

Нисколько не кривя душой, пусть и нехотя, ломая характер, наедине с собой он смог себе признаться:

«Да, боюсь! Боюсь за дочку, за жену боюсь! За родню, ну и за себя, естественно! Вот такой, понимаешь, размоздяк в твою петрушку!».

Пока жена в отъезде (она поехала в столицу проведать единственное чадо, студентку-третьекурсницу), он мог позволить себе быть самим собой без притворства и игры в разухабистого, шального, этакого неустрашимого молодца!

Бывший подполковник действительно опасался в первую очередь не столько за себя, сколько за близких ему людей. Он видел собственными глазами последствия того хаоса и ужаса, содеянного этим… нет! Человеком этого пришельца из мрака не назовёшь! Поэтому и стоило, валяясь на диване, крепенько трижды подумать!.. Потому что не представлял себе Бурбелла всех дьявольских возможностей Ирокеза. Может, он и на расстоянии в сотни километров сумеет вдруг навредить жене и дочери! С этого колдуна станется!

Будучи когда-то неустрашимым, опер плеснул себе ещё коньячку. А в ручонках-то дрожь, тремор, однако, господа! Вот если бы он был один! Но он не один, и потому не хотелось ворошить в памяти то, что лучше забыть ради душевного здоровья.

Излишне говорить, что нежелание вспоминать этого клоуна, было обоснованным, ибо клоун оказался весьма опасным! Даже можно уверенно добавить: «Зловещим и непростым, мстительным и коварным существом, от которого хотелось держаться подальше».

Да-с, учитывая его возможности, подальше и желательно в другом городе, или ещё лучше в другой стране, для здоровья полезнее, знаете ли! К сожалению, тот злодей жил неподалёку, в собственном коттедже на окраине районного центра, от их города километров шестьдесят, не больше. Бывший опер, естественно, знал, где конкретно.

Встречаться, а уж тем более иметь какие-либо дела с таким субъектом, очень не хотелось ни при каких обстоятельствах, но!..

Вот в это «но» всё и упиралось! На его пенсию не разгуляешься, жена не работает, да никогда и не опускалась до подобного безобразия. Она была из тех красивых женщин, которые позволяли себя любить, но сами особо никого не любили, кроме себя, конечно! По молодости такие дамы крайне разборчивы в выборе спутника, весьма расчётливы, и если Бурбелла (тогда ещё просто молоденький лейтенант Бурдин) женился по любви, то красавица вышла за него замуж по расчёту.

Она считала вполне искренне, что, если осчастливила избранника (хотя на тот момент у неё особого выбора не было), позволила тому носить гордое звание её мужа, он должен быть ко всему перечню её требований ещё и удачливым добытчиком! Ну, вот и пусть добывает всё, что необходимо им в этой жизни, в том числе и дензнаки. Пока он служил честно, богатеем, естественно, не стал, потому что коммерсантов не крышевал, местечко себе тёплое для пенсии не присматривал заранее, а безропотно тянул служебную лямку. Конечно, на жизнь в то время жаловаться было грех! Тогда они не бедствовали. Даже когда родилась дочь, денег, по их меркам, вполне хватало, комплексов по этому поводу не возникало. Вот только годы берут своё, и сейчас он уже не на службе со всеми вытекающими пенсионными последствиями.

Хорошо, с дочкой повезло, умница, не в мать! Планка самооценки реальная, в сообразительности не откажешь, характер есть, но не зашкаливает, да и красой не обделена, вот только это от матери и досталось, слава Создателю.

Вполне нормальная современная девушка, которой и погордиться не грех, но сейчас она студентка столичного вуза, и пока учится, ей надо помогать, ясен перец! С другой же стороны, Барыня щедро платила за помощь ей в делах различных, а деньги ой как нужны! Да и Бурбеллу, предлагавшего свою готовность помочь в чём-либо, никто тогда за язык не тянул.

Поэтому он и пребывал сейчас в душевных терзаниях, всего себя сомнениями измочалил, ибо понимал – с Ирокезом встретиться придётся! Правда, чем эта встреча для него закончится, он и предположить не мог. И ладно бы для него одного, да ладно бы ещё ничем плохим. Вопрос перед ним назревал существенно важный, ощутимо сильный.

«Думай, подполковник, думай!».

Бурбелла плеснул ещё коньячку и, опрокинув на автомате, не чувствуя вкуса и удовольствия, угрюмо замер, прикрыв глаза. Он прекрасно помнил, как именно этот неопределённых лет, на вид ничем непримечательный мужик в затрапезной серой рубашке и потёртых джинсах заставил весь отдел уважать его!.. Да что уважать – бояться!

Он сумел доказать, что нельзя бить задержанных только потому, что они задержаны. Что опера издёрганные и злые, это можно понять, но права орать и хамить, вымещать свою досаду на контингенте им никто не давал. Нельзя, несмотря ни на отвратительное настроение, ни на усталость, молчаливо, в знак корпоративной солидарности, отвернувшись, пройти мимо, тем самым поощряя беспредел здоровенных омоновцев. Дубинкой огреть по хребтине наглеца в самых лучших воспитательных целях, да, святое дело, но! Как оказалось, добром такое действо весьма даже может и не закончиться, благополучно может не миновать.