«Три кашалота». Сердце стойкого Угро. Детектив-фэнтези. Книга 49

Странно, но это сильно настораживало его и непрерывно держало в депрессии. Загадочное поведение всего в природе сильно повлияло на его жизненную соль. И он почувствовал впервые, быть может, за всю жизнь, как это крепко взаимосвязано.

Он ждал чистого снега. А тот был и мелок, и редок. Отходил очередной несуразный ноябрь, пустоцветом увядая в последнюю декаду прямо на глазах, так и не обретя устойчивой крепости, как он ждал, – – морозной, пьянящей, что перебила бы в его, Ивана Елизаровича окрылявшихся на ветру ноздрях докучливые запахи закисшего под копотью дыма первых признаков предзимнего снега. Лишь наляжет он томпончатой марлею в два-три слоя, копясь за неделю, чуть примажет его знойным спиртостерильным духом мерцающий глянцем морозец, как вдруг снова зарыхлеет сероватой дымчатой пустотой осеннего неустоя вся взмученная человеческим безобразием природа: померкнет она, накипью сажи засурмившись по внешней корочке снега, и утянется свежесть бог весть знает куда и по причине не совсем понятной! Крахмальная чистота кругом пропотело скомкается вдруг, будто забеснуется на ней, извозживая всю в складки и морщины, кто-то чудовищно похотливый и жадный с ненасытною, дышащую перегаром, гортанью. Вдохнет полную клетку он, Иван Елизарович, и тут же, ну, что за извода! Уж ни единого градуса снежной хмели!

И покажется ему: над головою, в небе ворочается намякающей тучей, охая, изодрав на себе рубаху, с неуклюжей рожею бесконечно испорченный пьянством русский мужик. Бородатый и ненасытный, длинноязыким вараном окорачливо припадая вниз, как к роднику, орошающего горло живительной влагой, цедяще вбирает он в хрипящую и булькающую прорву изгоревшего нутра весь тот предзимний, необходимый самому Ивану Елизаровичу до зарезу, наркоз тысяченоздрого, шумно выдыхающего из себя прохладу собственного естества, долгожданного зимнего снега. Колко слезятся без него раздразненные въедливой почесухой обесснеженной сырости подбровья и веки.

Ох, и измаялся же он в тесноте ноябрьского недозрелья, вернее, в том ленивом перестое надоедливо колеблющихся в предзимней зависи постыло осенних, изматывающих его нетерпение, дней. Какая тронет вдруг беспросветная тоска, ощущение беспомощного бессилия: и оттого, что старость, и оттого, что провелась между ним и ставшим в отдалении миром непереступчивая межа. Все он видит, как бы снаружи вовнутрь, смотря в себя напряженно и проницательно. Да и тут уж не полный порядок – не на все вопросы родятся ответы в его забеспокоившейся о судьбе всей природы и всего мира душе.

Так, удручающе неторопливо, нечистоплотно и небогато истаивала осень: замороченного ли кем, беспутного ли теперь и забывшего о порядке, точно бесхозного, года. И оттого – бестолкового, пустопорожнего.

Впрочем, показалось ему, старику, – достойного последыша двух-трех предыдущих, каждого со своею невозможной, тоскующей по долгой зиме, преддекабрьской порой с предательски обманчивым и нехорошим все еще первым снегом. Припомнилось, что еще и предланские снега били в лицо сухо и жгуче, как истолченное в мел стекло, болью копясь в переносье, перша в носоглотке; и он отхаркивал с кашлем все это вязкое, скрипучее на зубах несуразное скопище. Как чахоточник, почувствовавший привкус собственных легких, он немного пугался, наблюдая, как вскипает едкой серою вдруг зажелтевшая на морозе его сплюнутая на снег слюна.