Маленький ПРИНЦип или Пошлые игрища богов

– Скажите, а вы не боитесь, что выпадете вдруг из поезда?

Не думая особо над ответом, я ей сказал, что мне не страшно ничего (и это, разуметься, никак не было правдой, ведь все равно, как ни крути, у каждого из нас есть страхи те или иные – естественная вещь). И эта девочка тотчас в моих словах резонно усомнилась:

– Такого не бывает, все бояться. Вот, например, сгореть. Ведь это страшно, согласитесь?

Я ей ответил, что это, однозначно, неприятно и ужасно, но если этого бояться постоянно, во что же превратиться жизнь тогда?

– Я – Аня, – она мне мило улыбнулась и протянула свою ручку с красивыми, какие видел я у пианисток, пальчиками.

– Я – Леша, рад знакомству, – и мы рукопожатиями обменялись.

Меж нами завязался непринужденный, легкий и довольно интересный разговор, словно между давнишними друзьями. Ее приятно было слушать мне, как будто слушаешь Бетховена или «Весну» Вивальди. В какой-то миг она, так мило и слегка лукаво улыбаясь, предложила:

– Давайте с вами поиграем в отгадалки, Алексей!

– А это как, прошу мою необразованность простить? – ответил я.

– Все очень просто, я вам ваш возраст назову, ну а потом вы мой.

– Согласен, кто начнет?

– Вам 23! Хоть вы моложе выглядите своих лет, но очень уж похожи на моего знакомого, он тоже Леша. Из Кировограда. Я вас, когда увидела – подумала, что это он, мы с ним давно не виделись.

– Я вашей проницательностью, Анечка, сражен буквально наповал! Потрясающе! Я, кстати, ездить начинал проводником как раз в Кировоград, он назывался еще городом невест, а в старину Елизаветградом.

– А сколько лет дадите мне навскидку?

Я пристально осматривал ее красивое, в какой-то мере еще детское лицо с восточными, безупречно правильными чертами, выпуклую грудь, все остальные прелести этой прелестницы, сопоставлял с ее столь грамотной, нетривиальной речью, озвученными мыслями и не мог понять, какой же возраст у нее. Лицо совсем молоденькое, но мыслей ход значительно опережает внешность, поди, тут разбери.

– Ну что, каким же будет ваш ответ? – она прервала размышления мои.

– Семнадцать, – произнес я не совсем уверенно.

– О, вы мне льстите, сударь! – кокетливо ответила она. – Я, стало быть, неплохо сохранилась. Приятно это слышать…

И далее в таком же духе. Я был невероятно удивлен и очарован ею. Она казалась чем-то неземным, таким вот эталоном красоты и совершенства. Вот это да, судьбы подарок.

Мы говорили с ней о многом, и ощущалось то, что между нами искра симпатии пробила яркая. Она сказала мне, что едет до Херсона с родителями. А через пару дней оттуда в Евпаторию на отдых и только в сентябре вернется снова в Киев вот этим самым поездом и, может быть, мы снова встретимся.

– Какое это будет число? – резонно поинтересовался я.

– Восемнадцатое, – ответила она, – вы будете тогда работать?

– Не знаю, Анечка, так сходу вам ответить затрудняюсь.

– Давайте номерами обменяемся, – она мне предложила.

Во мне тогда еще принципиальный прописался консерватор-ретроград, и я предпочитал не пользоваться мобильной связью, хотя позволить мог себе покупку телефона, которые (в это сейчас поверить трудно) тогда еще и были не у всех.

– Тогда я вам оставлю номер свой, а вы мне позвоните, – сказала Аня.

Я не могу до сей поры ни толком объяснить, ни самому себе ответить на вопрос: зачем тогда я отказался? Какая сила мною двигала? Быть может, захотелось мне Чак Норрису уподобиться и крутизною абсолютно неуместной красотку поразительную поразить. Не знаю!

Так состоялось наше с Анечкой знакомство.

В Херсоне их семейство вышло из вагона, и мы еще друг другу долго махали на прощание руками, как старые знакомые или родня. На Ане появилась розовая шляпка с широкими полями, такие носят девушки на пляже, чтобы не получить нокдаун солнечный. Наш поезд плавно тронулся и начал скорость набирать, а я смотрел из тамбура вагона на эту отдаляющуюся шляпку и на ее столь так понравившуюся мне хозяйку и начал вдруг осознавать внезапно всю глупость своего поступка. Это же надо было отказаться от того, чтобы она оставила мне номер телефона. Как мне теперь искать ее?!

Вот дуралей!!!

ХIV

Произошедшие перипетии нашей встречи и знакомства я изложил за ужином детально Максиму Викторовичу. Он подтвердил, что я дурак и глупо поступил, теперь ищи-свищи в степи херсонской ветра!

– Она сказала, что поедет нашим поездом с Херсона в Евпаторию через три дня, – хватался я за призрачный и маловероятный шанс.

– Во-первых, нас сменить должны, когда приедем в Киев. А во-вторых, это выходит встречный наш состав через три дня с Херсона, – сказал с присущим ему хладнокровным прагматизмом Максим.

Запала мне Анюта эта в душу. Амур, видать, мне в сердце не из лука выстрелил, а метко запустил добротное копье! Все время я о ней одной лишь думал постоянно. Все уши Буре прожужжал, рассказывая по второму, третьему, черт-те по какому еще кругу о нашем с ней знакомстве, смакуя все эти мгновения. Мой друг всегда внимательным был слушателем из числа тех, кто может дельный дать совет. Вот и сейчас он уточнил, забрали ли они с собою проездные документы при выходе? Билеты были именными, с фамилиями и к счастью оставались лежать в папке. Это уже хоть что-то. Фамилия на всех билетах этих стояла одна и та же, что не оставляло никаких сомнений – это была семья.

– Аринина А.А. – прочитал Максим Викторович. – Ну вот, Щибун, смотри, фамилию ее мы уже знаем и, если она в Киеве живет, пробьем по базе данных, а ты отыщешь эту барышню свою; мой отчим ведь в милиции работает, поможет, не боись!..

Эти его слова меня невероятно обнадежили.

Мы в Евпаторию приехали, когда уже смеркалось. Там долго не стояли, часок, ну, может, полтора от силы, произвели посадку пассажиров и понеслись опять на Киев, чтоб сократить по максимуму время опоздания.

Я же решил, что самым правильным и наиболее вероятным шансом свою столь вопиющую оплошность исправить будет, сдав смену, в кассе взять билет на этот самый поезд до Евпатории, а там она подсядет по Херсону, и мы с ней снова встретимся, на сей раз навсегда.

Прекрасный план! Я поделился им с Максимом, но он его не оценил, сказав, что это лишние телодвижения и можно обойтись без них.

– Найдем мы эту твою Аню, как там ее фамилия – Арнаутова? – сказал он мне.

– Аринина!

– Да мне хоть мать Тереза.

– Дяденька проводник, а сделайте мне чай на шару! – прервал нашу беседу нагловатый мальчик лет десяти с лицом в веснушках и рыжей шевелюрой, ехавший с группою других детей из какого-то пионерского лагеря. Он появлением своим, в который раз непроизвольно подтвердил неписаное правило проводников или даже закон: хочешь увидеть пассажира – начни кушать. Он явится тебе и среди ночи, и ранним утром на рассвете, и в тамбуре, и в туалете, и вообще всегда, везде и повсеместно, стоит лишь к трапезе уединенно приступить.

– На шару знаешь, мальчик, что бывает только? – спросил его Максим.

Тот замотал своею головою:

– Не знаю!

– На шару только шаровая молния!

Рыжий разбойник понял сразу, что Бурю так с наскоку не возьмешь и вынужден пойти был за деньгами.

– А вдруг она не в Киеве живет, и в базе данных ее нет, то, что тогда? – резонно высказал я опасение свое.

– Тогда не знаю. Надо будет подумать. А может быть, тебя к утру попустит и вся «эта любовь» пройдет, как с белых яблонь дым.

– Такое не пройдет, это любовь и наша встреча не могла банальной быть случайностью. Так не бывает, ну сам ведь посуди, не должен я был ехать на вагоне этом, решилось все в последнюю минуту! – я был наивен, глуп и романтичен, а еще очень влюбчив…

– Так тебе, мальчик, чай с сахаром или же с солью делать? – услышал я, словно в туманной дымке розовых мечтаний, как говорил Максим с потешным рыжим сорванцом, который деньги все-таки принес…

* * *

Мы в Киев прибыли в пять часов вечера, хотя по расписанию должны были в 11, но время опоздания начали сокращать. Нас прямо на перроне встретила бригада сменная. Мы сдали поезд им и всю ближайшую неделю могли спокойно отдыхать. Я сразу же помчался в кассу и взял до Евпатории билет на завтра, а Макса попросил, чтобы он в долгий ящик не откладывал и с отчимом поговорил, чтобы мне Аню отыскать по базе данных МВД. Я записал фамилию ее, а также и родителей инициалы на листике тетрадном печатным шрифтом, чтобы он не забыл. Но все же полагал, что это не понадобиться, так как уже мы с нею послезавтра встретимся в Херсоне, продолжим путь до Евпатории совместно, и все вернется на круги своя.

Но вышло вовсе по-другому, совсем не так, как я планировал себе. В Херсон мы прибыли уже по графику, а это в 6 утра. В такое время на перроне народа почти нет, и весь состав по всей своей длине просматривается великолепно. Среди немногочисленных встречающих и провожающих, а также среди пассажиров, севших в поезд, я не увидел никого, кто мало-мальски мог похожим быть на Анечку, которую я так мечтал увидеть. Вот это был, что называется, облом! Трагедия! Фиаско планетарного масштаба!

Я думал так тогда!

Задача усложнилась!

Я еще пару раз прошелся по вагонам – искал ее, надежду призрачную чая, что все же просмотрел ее посадку. Потом пытался отыскать в Джанкое, в котором мы стоим 20 минут, пока локомотив меняют, и пассажиров большинство выходит на перрон размяться, прикупить кое-чего, а в некоторых случаях, и для того, чтоб их цыгане облапошили, как липку.

Все без толку!

Все мимо кассы!

Цыганки этой старой тоже не было, вот именно сейчас я был бы рад ее увидеть, чтобы спросить совета, и даже денег дать готов. Только немного.

Увы! В тот день пришлось мне погулять по Евпатории до вечера, фотографируя на цифровой, приобретенный накануне фотоаппарат различные пейзажи пляжные, а также разных крокодилистых рептилий в террариуме городском. Я всматривался в лица всех прохожих, надеялся, а вдруг одно из них окажется тем самым личиком прекрасным, принадлежащей ей – Анне Арининой.

ХV

Спонтанная поездка в Евпаторию закончилась отнюдь не тем, что ожидалось мне. Об этом, спустя пару дней, уже на поезде я рассказал Максиму Викторовичу. Он снисходительно так улыбнулся мне и вынул из кармана вчетверо свернутый лист бумаги:

– Держи, Щибун, мой отчим передал тебе.

Там было несколько (от полдесятка до полдюжины) телефонных номеров прописанных в столице счастливых обладателей фамилии Аринин. Отличный шанс, прекрасная возможность!..

Звонить с центрального столичного вокзала по таксофону то еще удовольствие – голос из репродуктора, который объявляет о прибытии/отправлении поездов, буквально никогда не умолкает, заглушая своими неугомонными децибелами и мощью все то, что собеседник говорит по ту сторону провода. На мои просьбы пригласить Анюту к аппарату мне отвечали односложно, что я ошибся номером. И только в одном случае я услыхал, что ее нет, но трактовал это, как нет совсем, не уточнив деталей.

В общем, еще одна надежда призрачная отыскать эту милую девушку испарилась. Я был слегка смущен и опечален и не стеснялся этой своей грустью делиться с доблестным Максимом Викторовичем, он крайне умный парень, и мог бы что-то посоветовать еще.

– Забудь, – сказал он мне, – сам виноват, что телефон не взял, а где теперь ее искать прикажешь эту твою Анюту!

Со столь резонным доводом не согласиться было глупо, но в силу присущего мне оптимизма, я решил пока не опускать руки и продолжить свои поиски, которые заключались в беспорядочных прогулках по улицам евпаторийских в надежде повстречать ее случайно. Неужто-ль все потеряно?

– Придется в «Жди меня» тебе письмо писать, – советовал лукаво Буря, – ты-то умеешь это делать, они ее тебе найдут в два счета, моргнуть глазами не успеешь.

* * *

«Писать умеешь» это он имел в виду наше письмо генеральному директору «Укрзализныци» Назару Пидкыньбатько, которое прошлой зимой мы написали с предложением довольно конструктивным. Оно в том заключалось, чтоб закрепить вагоны поездов за конкретными проводниками, как это мы увидели у одесситов, что в свою очередь могло значительно улучшить как качество обслуживания пассажиров, так и сохранность подвижного состава. Ведь одно дело, когда эти бесхозные вагоны чехардой мелькают перед проводниками чуть ли не каждую поездку, и уж совсем другое отношение, когда приходишь ты на свой родной кормилец, который за тобою закреплен, с которым едешь в направлении любом. Это не только мощный стимул поддерживать его едва ль не в безупречном состоянии, но даже кое-где вложить деньгами в обустройство.

Письмо это спустили вниз, на наше предприятие и там оно наделало переполох, давно досель невиданный. Инструктора засуетились, словно ужи на раскаленной сковородке, им содержание письма известным не было, все думали, что мы начальнику железной дороги решили донести о процветающей коррупции. Нас отозвали с выходных в срочном порядке, чтобы ответ держать перед руководителем вагонного участка Березовским.

Все это было в феврале. Я находился в Бараньеовецке. Звонок раздался на домашнем телефоне и в трубку снятую донесся до меня неповторимый голос Павловича.

– Что вы там, демоны, за письмо в управу написали?! – спросил он в темпераментной своей манере.

– Не понял, Вы о чем? – Я озадачился, ведь позабыл совсем об этом.

– Ты дурака мне выключай, малой! Письмо, которое вы с братаном твоим писали генеральному! Оно здесь на участке шороху наделало такого, что вам сейчас придется срочно ехать в Киев и объясниться перед Березовским!

Теперь-то я все вспомнил, понял и головою закивал согласно – было дело. Прошло почти два месяца с момента написания его, и мы уже об этом позабыть успели, а вышло, что оно дошло и даже, получается, было рассмотрено.

Инструктор наш, умом особым не блиставший никогда, повел нас с Бурей в кабинет начальника участка, а по дороге все расспрашивал о содержании написанного нами циркуляра. Мы, не таясь и без обиняков, конкретно отвечали, что предложение в нем было закрепить вагоны за проводниками, чтоб обеспечить им уход хозяйский да присмотр.

Начальник Березовский, восседавший в кожаном кресле за столом дубовым, надменно как-то встретил нас, и на испуг взять попытался, молвив:

– Чего, скажите мне, вам не сидится тихо и спокойно, какие-то там письма сочиняете на имя генерального?! Видать, бухнули лишнего и понеслась!

– А мы не пьем! Спортсмены мы! – ответил тем же тоном Максим Викторович, сверля его своим колючим взглядом.

– Спортсмены, говоришь, – парировал начальник, – так вам, наверное, мячом попали в голову, раз вы такие письма пишите! Вы понимаете, что за такое я вашего инструктора так отодрать могу, что мало не покажется ему! Вы добивались этого?! Могу устроить, да, Леонид Юрьевич?

А тот стоял ни мертвый, ни живой, переступая с ноги на ногу нелепо; выступившая на его висках, холодная испарина явно показывала, что наш перепуганный инструктор совсем не желал подобного развития событий.

– А что не так в нашем письме? – спокойно, без малейшего волнения спросили мы.

– С письмом нормально все, ребята, – гораздо проще сделав тон, ответил Березовский, увидев, что мы не из робкого десятка, – хорошее письмо, все грамотно изложено и предложения там правильные, но вся беда, что вы его отправили на имя генерального и перепрыгнули тем самым через несколько ступенек. Вам следовало бы поначалу с вопросом этим обратиться к Леониду Юрьевичу, а он бы вынес ваше предложение на рассмотрение начальника резерва, тот к инженеру главному, ну и так далее. Такая существует вещь – субординация, слыхали?

– Понятно, – закивали мы, – так что там с нашим предложением, какое будет продолжение?

– А никакого. Чтобы масштабную затею вашу провернуть, нужны огромные затраты, а мы позволить этого не можем, нет денег на такое. А умных, своенравных и ретивых нигде не жалуют особо, это вам понятно?

– Да, мы все поняли, – ответил Буря.

– Спасибо вам за то, что уделили время, – добавил я, – мы можем быть свободны?

– Да, ступайте, – ответил большой босс, – а вы пока останьтесь, Леонид Юрьевич.

– Сейчас ему устроит Березовский «Камасутру», – хихикнул мой товарищ, когда мы с ним оставили приемную за массивною дубовой дверью и оказались в коридоре.

– И поделом ему.

Таким вот образом пришли мы к пониманию того, что есть в структуре каждой организации субординация, которой пренебречь никак нельзя и обойти ее не представляется возможным.

XVI

Меж тем в терзаниях и грезах влюблено-романтических своих, мне вспомнились слова Анюты, что 18 сентября она из Евпатории приедет в Киев поездом и с написанием письма в народную программу «Жди меня» решил немного я повременить в этой связи. Кто знает, быть может, здесь все сложиться иначе?

* * *

В начале сентября в Бараньеовецке состоялся фестиваль бардовской песни «Раскрой себя». Он проходил на сцене местной «филармонии», как называли мы, шутя наш Дом культуры городской. Там выступали местные поэты-песенники разнообразного калибра, а также гости, что по приглашению приехали из городов не очень отдаленных.

Среди всех прочих ярко выделились наши земляки – укороченная версия группы "Дерзкие Бобры". Эти ребята молодые, звеня гитарами дуэтом, на радость публики почтенной исполнили ряд своих песен про сочную, раскованную Маньку, какая «варит борщ и жарит чебуреки», про самогонно-димедролистый угар, галлюцинации, а также лирику о вечере осеннем.

Недалеко лежащую столицу на этом фестивале представляла группа с оригинальным грибоедовским названием «РыбоЕдов», которая произвела фурор у местных почитателей искусства. Она собою представляла дуэт из двух изящных молодых людей: певец, держащий маракас в косухе-рокерке на голый торс, представился как «бард Миня»; его товарищ-гитарист был по фамилии Некрасов. Они играли «солнечное регги», что и продемонстрировали живо всем, исполнив полдесятка наркоманских песен.

Народу выступление понравилось, они рукоплескали!

Андрей Рудня исполнил тоже несколько своих авторских, самобытных песен, которые у многих были на слуху. Для этого приехал он специально из Понаприсниловска.

После концерта музыканты давали интервью корреспонденту местного телеканала «Горизонт», где тоже городили всяку чушь и околесицу, но всем это настолько по душе пришлось, что местная телекомпания транслировала этот репортаж с места культурного мероприятия несколько раз, благодаря чему заметно нарастила рейтинги свои и привлекла внимание рекламодателей. Особенно всем полюбился «РыбоЕдов», они буквально стали местными рок-звездами и были на слуху у многих молодых людей (особенно девчонок).

Я в это время был в командировке и поглощен совсем другими мыслями, а именно, как мне найти девочку Аню, которую я полюбил, но так бездарно и безвольно упустил. Но по прибытии в «Бобруйск» волна всех этих резонансных новостей накрыла и меня.

Я видел это все на видеокассете и тоже оценил. Особенно манера поведения «барда Миня» запомнилась: легко, непринужденно, органично он вел себя на сцене. Это и нравилось, и подкупало. Его звали Матвей Егоров.

Весёлые такие парни!

Своим друзьям-товарищам я тоже рассказал о встрече интригующей с прекрасной девушкой по имени Анюта на наших посиделках постоянных под гитару и пивко. Меня это на тот момент переполняло очень сильно, и надо было с кем-нибудь делиться впечатлениями. А собирались мы еще со школы частенько на остановке автобусной, что примыкала к продуктовому магазину из белого силикатного кирпича, в котором были завсегдатаями и покупали постоянно пиво там. Меня напиток этот пенный и пьянящий нисколько не интересовал, но общество своих друзей я находил приятным, а потому ценил его. Рассказ мой тоже всем понравился, и Анина персона приобрела своеобразную известность в кругах «бобруйской» прогрессивной молодежи.

XVII

11 сентября у нас началась в техникуме сессия. Там я Сергею Колышеву, потомственному князю и аристократу, все уши прожужжал, рассказывая то, как встретился со столь прекрасной девушкой, да и о том, как я нелепо упустил ее. Но все же уголек надежды, что тлел едва-едва, еще остался и я обязан приложить свои усилия на то, чтобы не дать ему угаснуть окончательно. Князь Колышев был по своей природе бабником невероятным с ярчайшим романтическим уклоном, и он оказывал мне всячески моральную поддержку.

* * *

И вот, настал тот долгожданный день, когда должно было произойти столь судьбоносное событие. На парах ерзал я от нетерпения, не мог сосредоточится никак ни на фундаментальных, ни на важных прикладных науках. Все мои мысли были где-то далеко. Отметить, полагаю я, не лишним будет, что с памятью на лица у меня большущая беда, которая прозопагнозией зовется. Запомнив превосходно яркий образ Ани, я очень смутно помнил ее прекрасное лицо и опасением резонным преисполнился ее при встрече на перроне многолюдном не узнать и пройти мимо. Одним словом, весь этот винегрет бурлящий из предвкушений, ожиданий, чувств и страхов словами описать никак не представляется возможным! Быть может, Чехов смог бы, или Достоевский. Но не я!

– Ты «веник» ей у бабушек возле метро купи, – советовал мне многоопытный князь Колышев.

– Чего? Какой еще веник?

– Букет цветов каких-нибудь недорогих, ведь девочкам всем нравятся цветы.

– Отлично, князь, спасибо за совет! Я ранец свой тебе на попечение оставлю, там если будут отмечать на лекциях, то скажешь, что я есть, просто куда-то вышел. Ну, все, пошел.

– Ни пуха, – пожелал мне князь потомственный, – и «веник», «веник» не забудь купить!

– Я понял, обязательно куплю!

Длиннющий, как собачья песня, евпаторийский поезд прибыл четко по графику в 11:23. Купейную сторону я сразу же откинул, решив сосредоточить все внимание свое на девяти вагонах категории плацкарт. Задача легче стала не намного, ведь люд, приехавший с морей, тотчас же наводнив перрон, смешавшись со встречающими, не замер в ожидании статичном пока я рассмотрю их лица, а сразу же спускались кто в подземный переход, кто поднимался вверх, кого-то увлекали за собой матерые таксисты. И я туда-сюда метался посреди этого людского муравейника, сжимая в запотевшей от волнения и зноя ладони «веник». Увы, не встретив никого даже похожего на Аню, я был подавлен, опечален и растерян. Казалось мне тогда, что все мои иллюзии с мечтами разрушены до основания. С поникшей головой вернулся я под своды нашего «техникума глухонемых».

Проницательный князь Колышев, меня завидев, понял все без лишних слов, но попросил, шельмец, отдать ему не пригодившийся мне «веник», который поспешил незамедлительно преподнести Вите Ивановне, преподавателю и методисту, к которой он питал симпатию и всячески ей это демонстрировал. Но та дистанцию держала чинно и не спешила отвечать взаимностью на все его красивые ухаживания. Хотя, цветы и приняла.

После обеда мы пришли на пару инженерной графики. В аудиторию одновременно со звонком вихрем влетел преподаватель этой важной, нужной, интересной дисциплины, невысокий, коренастый Паламаренко Олег Владимирович. Он сразу же пообещал зачет поставить автоматом тому, кто назовет ему самое выдающееся изобретение человечества.

– Ну же, давайте, будущие инженеры-вагонники, начальники поездов, ведомств, управлений и министры транспорта, включайте мозг! – Подначивал он переглядывавшихся между собой студентов-заочников.

– Огонь! – выкрикнул грамотей какой-то с места.

– Нелепый вздор и чушь собачья! Огонь – это природное явление, его никто не изобретал, стыдно не знать такого!

– Лук! – отозвался еще один из соискателей зачета дармового по черчению.

– На двойку ты уже настрелял! – ответил Паламаренко. – Иди еще во дворе постреляй!

Аудитория после двух первых неудач малость поникла. На лице каждого просматривалась титаническая работа не всегда титанического интеллекта. Что же это за такое изобретение человечества?

– Печалите меня вы, ой печалите, вагонники, ну, давайте, соображайте, ведь это знают все, и ничего более выдающегося человечество не создавало за всю свою историю. Итак…

– Макдональдс! – выкрикнул с задней парты Колесник, босяковатый киевский мажорик или же примажоренный босяк, которого родители устроили учиться, чтоб тот не загремел в тюрьму (мера сия себя не оправдала, он все равно где-то смог «отличится» и техникум наш славный не закончил).

В аудитории тотчас же воцарилась тишина. Довольно напряженная и вязкая. Олег Владимирович даже на цыпочках привстал, чтобы получше разглядеть его со своей кафедры. Все стали грешным делом думать, а неужели, никогда особо не блиставший успехами в учебе и дисциплине, Колесник дал правильный ответ.

– Э-э-э, да ты, я смотрю, вообще дебил! – из этих слов преподавателя всем стало ясно, что зачет Колесник будет сдавать в общем порядке.

В итоге, Олегу Владимировичу надоел весь этот балаган, и он сообщил то, после чего многие стали многозначительно кивать своими головами, лупить себя ладошками по лбу и говорить друг другу: ну как же так мы догадаться не смогли, ведь это же так просто. Ответ на сей вопрос и впрямь был прост и очевиден.