Украина. Небо

Финансово Марк был даже богаче чем Анна — отчего она, честно говоря уже отвыкла за последнюю пару лет. У Марка было полно «своих» денег и «своих» интересов — теннис по выходным, три языка (английский, китайский и, почему-то арабский), а также коллекция редких книг, которую он собирал с восемнадцати лет. Была своя жизнь — закрытые ужины с партнёрами по бизнесу, встречи в клубах, куда входили только по картам, и командировки за пределы России, о которых он говорил коротко: «Уеду на пару дней, позвоню».

В общем, они не мешали друг другу. Их «пара» казалась почти идеальной.

Как минимум — идеально красивой.

Он — очень высокий, поджарый, с узкими, но мускулистыми плечами. Она — длинноногая, тонкая, с идеальной осанкой и чертами почти совершенного лица, которое одинаково хорошо смотрелось на обложке глянца и в сторис без фильтров и косметики. Но у каждой идеальной картинки была обратная сторона.

Каждое утро Анны начиналось с весов. Пятьдесят три килограмма. На двести грамм больше, чем вчера? Значит, сегодня без ужина. Спортзал с персональным тренером в семь утра, пока Москва ещё спит. Штанга, мышечная усталость, ссадины на ладонях от турника. «Совершенство» требовала жертв — и Анна платила исправно, без скидок на настроение.

День начинался с кофе и просмотра сценария. Кофе — обязательно чёрный, без сахара, в маленькой чашке ристретто. Или, если было особенно тяжко, — ударный, крышесносный флэт-вайт. Сценарий — расписанный по минутам: встреча с фотографом, съёмка на студии «Красный Октябрь», ланч в ресторане на Патриках, которое выбрано не потому, что там вкусно, а потому, что там «правильный свет». Вечером — башня «Федерация», разумеется, если повезёт с погодой.

Она вела всё сама. Без продюсера, без помощников, без команды. Знала цену каждому посту: триста тысяч за упоминание в сторис, восемьсот — за отдельный пост с интеграцией, полтора миллиона — за серию из трёх видео с «амбассадорством» на полгода. Она торговалась жёстко, не стесняясь говорить «нет» брендам, которые пытались сбить цену.

Вечер — тусовки. Рестораны с названиями, которые знает вся Москва, закрытые вечеринки в особняках на Остоженке, премьеры в театрах, куда билеты раскупают за месяц. Её знали везде: хостес улыбались при входе, официанты несли любимое блюдо без заказа, администраторы лично провожали до лучшего столика. Она была «своей» в мире, куда большинство попадало лишь через геотеги социальных сетей.

Выходные — перелёты. В Лондон на шопинг — Selfridges, Harrods, маленький магазинчик в Сохо с эксклюзивными платьями. В Париж на ужин — ресторан на крыше с видом на Эйфелевку, где старый официант знает, что она не терпеть не может улиток. На вечеринку в Дубай — яхта, шампанское и закаты. И сторис под аккомпанемент волн. Билеты покупались за час до вылета, чемоданы собирались за десять минут, планы менялись по щелчку пальцев.

У неё были друзья. Много. Не виртуальные — настоящие. Дизайнер, с которой они познакомились на съёмках три года назад и с тех пор были не разлей вода. Фотограф, умевший снимать так, что даже неудачный кадр выглядел гениальным. Блогерша, с которой они вместе стартовали и теперь по очереди занимали строчки в первом десятке рейтингов. Какой-то гениальный стартапер, певец, музыкант, режиссёр...

Компания примерно на пятьдесят человек, которая собиралась по любому поводу. День рождения — вечеринка. Презентация коллекции — вечеринка. Просто пятница — вечеринка. Они знали друг о друге всё: кто с кем спит, кто кому должен, кто поссорился, кто помирился. Это был отдельный мир — красивый, шумный, молодой, — где каждый что-то значил и где Анна была своей.

Но иногда, просыпаясь в пять утра от гула города за окном, она ловила себя на мысли, что в этом мире у нет только одного — тишины. Тишины, в которой можно услышать себя, настоящую. Ту девочку из Днепропетровска, которая ела доширак в московском общежитии и верила, что однажды у неё будет всё.

У неё теперь было — всё.

Вот только девочка куда-то исчезла...

— Ты самая счастливая блогерша в Москве, — говорили подруги, когда они собирались в «Кристалле» или на чьей-нибудь крыше с видом на Кремль. — Карнавал тебе в подмётки не годится, Хованский обзавидовался, а про Моргенштерна вообще молчим — он на твоём фоне просто грустный клоун в татухах. Ты даже Инстасамку по подписчикам переплюнула, а это, знаешь ли, дорогого стоит.

Анна только улыбалась в ответ той самой улыбкой, которую оттачивала годами, — милой, но ничего не обещающей.

— Неправда, — поправляла она, поправляя розовую прядь, — Я самый счастливый блогер. Но вовсе не в Москве.

— А где же?

— В этой вселенной. В космосе.

— Ого, выше нас только небо, а? — смеялись подруги, чокались с ней бокалами с просекко.

— Только небо, — кивала Анна. — Разумеется. Только оно одно.

Она верила в это.

В небо.

***

28 августа 2025 года ничем не отличалось от других.

Анна проснулась в семь. Марк ещё спал. Сварила кофе, вышла на лоджию, посмотрела на город. Солнце поднималось над Москвой, подсвечивая шпили высоток так, что они казались нарисованными на рассветном небе.

Зашла в аккаунт:

«Доброе утро, мои фламинго! Сегодня тренировка, съёмка, вечером встреча с новым брендом. Держите кулачки!»

Тысячи лайков посыпались через секунду. Она улыбнулась, допила флэт и пошла будить Марка.

— Просыпайся, соня. Ну, вставай, — шепнула, целуя его в плечо. — Сегодня у нас с тобой великий день!

— Сегодня? — сонно пробормотал он, приоткрывая один глаз.

— Ну да. У нас ведь вообще каждый день великий, ты разве не забыл?

Марк улыбнулся и нежно притянул её к себе. Она засмеялась, выскользнула из его рук и пошла одеваться.

Ничего не предвещало.

Ничего...

Оставив Марка в кровати, Анна прошла на кухню. На завтрак смузи — шпинат, банан, миндальное молоко. Потом села в розовый Porsche и уехала в Лужники.

Обычный спортзал. Обычное утро. Она здесь пять дней в неделю.

Спорт, как и гаджеты, как и друзья, как и съёмки — был важной частью её жизни.

Пожалуй даже — важнейшей.

Не для фигуры — для головы. Тренировки выжигали тревогу, оставляя только чистый драйв. Когда поднимаешь штангу, гантели, давишь тренажёр или изматываешь на выносливость беговую дорожку, не думаешь о контрактах, подписчиках, переговорах. Чувствуешь только вес «железа», собственную силу, дыхание. Ты живёшь здесь и сейчас. Ни в будущем и не в прошлом. Есть только миг — сейчас.

Но на самом деле, конечно, всё было глубже.

Спорт не был для Анна просто инструментом — ни для заработка, ни для красоты. Он был языком, на котором она говорила с миром. Способом чувствовать себя живой. Её верой. Её религией. И её смыслом. Каждое движение, каждый грамм веса, каждый миллиметр амплитуды словно бы говорили ей: не останавливайся. Никогда. Ты можешь больше. Давай.

Только во время тренировок с максимальной нагрузкой, в ней просыпалась та девочка из Днепра, которая не умела сдаваться. Которая падала и вставала. Которая верила: если работать — работать тяжко, упорно и не жалея себя — всё обязательно сбудется. Абсолютно. Всё.

В зале она была не блогером, не лицом брендов, не чьей-то девушкой. Только собой. Тело слушалось, мышцы горели, пот заливал глаза — и в этом не было ни капли фальши. Зал оставался единственным местом, где ей не нужно было играть. Это было больше чем красота. Больше чем труд. Даже больше чем интеллект. Спорт был её душой. Её «самостью». Тем, что делало Анну — Анной, даже когда всё остальное — подписчики, деньги, отношения — растворялось и исчезало из её памяти и сознания. Она любила эту боль в мышцах на следующий день. Любила чувство, когда руки дрожат после крайнего подхода. Любила зеркала в зале, в которых видела не идеальную картинку для соцсетей, не глянцевое совершенство, а себя — настоящую, уставшую, сильную и живую. Спорт дышал в ней. Бил в такт сердцу и мозгу. Был ритмом, оглушительным барабаном, который никогда не сбивался и управлял её телом, даже когда весь мир вокруг сходил с ума от Майданов и бархатных революций, от безумных терактов и не менее безумных ответных бомбёжек мирных городов.

И в то утро, 28 августа, она вошла в этот зал с тем же чувством, с каким заходила тысячу раз до этого. С лёгкостью, с предвкушением. И с любовью.

Тренер — Илья, в прошлом мастер спорта международного класса по тяжёлой атлетике. Даже на чемпионат Европы когда-то ездил. Травма колена в двадцать три поставила крест на большой карьере, так что теперь он работал в элитном зале в Москва-Сити с такими же, как Анна, «супер-клиентами» — богатыми и красивыми. Знаменитыми. Платили хорошо, да и он был — «свой среди своих». Илью уважали. Спортсмен!

Встретил у входа, кивнул.

— Давай, Анюта, сегодня база. Разогрелась — и на присед. Работаем до отказа, потом подсобка: румынка и ягодичный в тренажёре.

— А вес увеличим? — спросила Анна, заправляя розовую прядь под резинку. А то давно уже топчемся на одном месте, хочу прогресса.

— Да куда ты гонишь постоянно, чемпионка, блин? Не переживай! Твоя сотня уже близко, добьём!

И они принялись «добивать».

Разминка. Растяжка. Пустой гриф — на плечи, присесть, встать, прочувствовать. Потом пятьдесят. Семьдесят.

— Ну что, готова? — Илья подошёл ближе, готовый подстраховать. — Сотню не дам тебе сегодня, но девяносто давай попробуем.

— А давай!

Она ушла вниз. Поднялась. Потом ещё раз. Ещё. Девяносто килограммов. Для девушки вес серьёзный, особенно для такой лёгкой как она. Штанга давила на плечи, ноги гудели, но она держала спину, держала ритм, силы хватало с избытком. Стройное, но крепкое и тренированное, закалённое постоянными нагрузками тело выло и требовало ещё.

— Дыши, не зажимайся! — голос Ильи донёсся откуда-то сбоку, словно издалека, хотя стоял он совсем рядом. — Ещё два.

Она пошла вниз. Потом вверх. Мышцы горели. Но в глазах почему-то чуть потемнело.

— Потом жим в становой? — выдохнула между подходами.

— Я же сказал, сегодня румынка. Становую на пятницу оставим. Работаем по плану.

Снова вниз. Снова вверх. И вдруг...

Она не упала. Не споткнулась, не сорвалась, не повела спину. Ноги просто перестали держать. Как будто кто-то выключил рубильник.

Штанга рухнула сверху — девяносто килограммов железа, ударили по спине, отскочили, покатились по полу.

Анна лежала на мате и смотрела в потолок. В голове было удивительно пусто и ясно.

Илья был над ней через секунду, откинул штангу как спичку, и завис бледный, трясущийся, не зная, за что хвататься — за её спину, за шею, за телефон.

— Анька? Анька, ты как? Аня!

Она хотела ответить, но губы слушались плохо, будто через наполненный ватой рот. Хотела пошевелить рукой — рука не двигалась. Ногой — нога молчала.

Совсем. Как будто конечностей не было вовсе.

— Я не чувствую своего тела, — сказала она.

Голос был ровный. Удивительно спокойный и ровный. Как будто это говорил кто-то другой, стоящий рядом и смотрящий со стороны.

Илья побежал звать на помощь.

Скорая приехала через десять минут. В реанимации — оказались через двадцать.

Анна лежала на носилках, смотрела в потолок машины, слушала сирену и думала почему-то только об одном: «Почему я не чувствую боли? Ведь штанга упала прямо на спину. Должно же быть очень больно».

Должно быть. Но боли не было.

Совсем.

Глава 3. Одна

НИИ нейрохирургии имени Бурденко. Москва.

Сознание возвращалется кусками, как радиосигнал из зоны помех.

Первый раз — тьма. Абсолютная, плотная, как вода в океане на глубине. Она не знает, открыты у неё глаза или закрыты. Она не знает, есть ли у неё глаза вообще.

Потом — звук.

Писк. Ритмичный. Навязчивый. Где-то справа, близко. Кардиомонитор — она помнит этот звук по фильмам, которые смотрела с ноутбука в постели, попивая чай с мёдом и печенюшкой.

Теперь — слышит его вживую.

Первая мысль: «Почему темно?»

Вторая: «Не могу пошевелиться».

Третья — пустота. Абсолютная. Как будто её залили бетоном, оставив только обнажённый мозг.

Анна попробует поднять руку. Правую. Ту, которой обычно держала телефон, красила губы, поправляла волосы перед камерой.

Ничего.

Тишина в мышцах. Ни импульса, ни дрожи, ни даже намёка на движение.

Она попробует снова. Мысленный приказ — чёткий, громкий крик внутри черепа: «Поднимись!»

Но мышцы молчат.

Левая рука — то же самое.

Ноги — полная тишина. Глубокая, могильная, гробовая.

Она пытается повернуть голову. Получается. Шея слушается. Вправо, влево. Вверх, вниз. Шорох подушки, ткань наволочки касается щеки. Хорошо. Получается, голова живая.

Она пробует открыть глаза.

Правое — темнота. Абсолютная. Как будто глаз закрыт, но она знает — он открыт, но не видит. Веки двигаются, ресницы касаются чего-то... Изображения нет.

Левое — серая муть. Что-то движется, тени, размытые пятна. Далеко или близко? Не понять. Глаз не фокусируется. Не работает.

Она моргает. Снова моргает. Без изменений.

Нет, это сон. Точно сон. Наркоз ещё не прошёл. Сейчас она отоспиться, проснётся, откроет глаза и увидит белый потолок палаты. Капельницу, медсестру, доктора, маму.

Она пробует снова — руки, ноги, глаза. С тем же результатом.

Снова. И снова. И снова. И снова.

Вокруг — только тьма с тишиной.

Паника накатывает не сразу. Сначала холодок в груди. Потом — удушье. И неожиданно — взрыв.

Сердце колотится так, что кардиомонитор заходится визгом. Сигнал тревоги — высокий, пронзительный. Она пытается закричать — из горла вырывается только сиплый хрип. В горле трубка, пластиковая, скользкая, мешает дышать, давит на корень языка.

Она задыхается. Голова мечется по подушке. Влево-вправо, влево-вправо. Это единственное, что двигается. Как у сломанной куклы, у которой вырвали провода.

Чьи-то руки. Хватают за голову, фиксируют. Тычок в плечо — игла. Холодная жидкость разливается по вене.

Вновь темнота...

Второй раз сознание возвращается медленно, кусками, словно мозаика, которую собирает ребёнок — криво, не попадая краями в края.

Она понимает, что лежит. Понимает, что не может двигаться. Понимает, что ничего не видит.

И вдруг понимает главное: этому не будет конца.

Третье пробуждение — через день. В палате. Рядом голос. Женский, родной, дрожащий.

— Доченька…

Мама!

— Доченька, ты слышишь меня? Это я. Я — мама.

Анна хочет ответить, но горло пересохло, язык не слушается. Только тихий хрип вырывается груди.

— Ты жива, слава Богу... ты жива... — мама плачет, захлёбывается от слёз. Громко, навзрыд, как в детстве, когда Анна разбила коленку и мама жалела её, дула на ссадину и твердила: «Всё пройдёт, моя хорошая. Всё пройдёт!»

— Мам... мама... что со мной?

— Тише, тише, не говори, тебе нельзя…

— Что со мной?!

Мать плачет громче. Не отвечает. Потом шаги. Второй голос. Мужской, спокойный, ровный.

— Анна, меня зовут профессор Виноградов. Я заведующий отделением. Вы в НИИ нейрохирургии имени Бурденко. Вас привезли сюда три месяца назад.

Она молчит. Смотрит в серый потолок невидящими глазами. Три месяца назад? Какой кошмар.

— У вас была спинальная ангиома, — продолжает врач. — Сосудистая мальформация спинного мозга. Вы родились с этим. Никто не знал. Никаких симптомов. Это как бомба замедленного действия.

Пауза. Тишина. Только писк монитора и всхлипывания матери.

— Во время приседа со штангой резко подскочило внутрибрюшное и внутригрудное давление. Это стало спусковым крючком. Сосуд не выдержал. Произошло кровоизлияние в спинной мозг. В медицине это называется «гематомиелие».

Она не понимает половины слов. Но понимает главное: что-то случилось внутри. Что-то, что нельзя починить.

— Кровь сдавила нервные стволы на уровне седьмого шейного — первого грудного позвонка, — продолжает доктор спокойным речитативом. — Нервная ткань погибла. Полностью. Ниже уровня поражения чувствительность отсутствует. Двигательные функции отсутствуют. Иными словами у вас тетраплегия — паралич всех четырёх конечностей.

Слова падают в пустоту. Тяжёлые, как камни.

— Я никогда не буду ходить?

— Нет.

— Никогда не буду двигать руками?

Доктор сопит.

— Нет.

— Это… навсегда?

Доктор молчит. Долго. Очень долго.

— Нервная ткань не восстанавливается, Анна, поймите. Мы сделали всё возможное. Дренировали гематому, сняли давление. Но то, что погибло, — погибло навсегда.

Она закрывает глаза. Все равно ничего не видят.

— Сколько мне осталось?

В голосе врача мелькает удивление.

— Жить? О, Анна, жить вы будете долго. Если ухаживать правильно. Сердце здоровое, лёгкие здоровые. Вы вообще очень крепкая, здоровая девушка.

Врач помолчал, подбирая слова.

— Понимаете, в момент обострения… ну то есть за секунду до того как на вас обрушилась штанга, в вашем организме произошёл разрыв «артериовенозной мальформации» — то есть врождённого сосудистого клубка, который находился у вас в спинном мозге и развивался детства. Кровь сдавила нервные стволы, и ткань, лишённая питания, начала погибать. В итоге руки разжались, на вас упала штанга весом почти сто килограммов. Произошло резкое компрессионное воздействие на позвоночный столб. При таком весе и высоте падения стандартный прогноз — перелом позвонков, минимум двух-трёх. Практически со ста процентным повреждением спинного мозга на уровне перелома. Однако вы…

Он снова помолчал.

— Однако вы и правда очень тренированная и сильная девушка, Анна. Ваш мощный мышечный корсет сыграл роль как бы сказать… естественного бронежилета. Ваши мышцы спины, пресса, разгибатели — они рефлекторно сократились в момент удара и приняли часть нагрузки на себя. За счёт этого позвоночник остался цел. Ни одного перелома, ни одной трещины, только сильный ушиб. Что практически невероятно. Вам очень сильно повезло. Рук и ног вы не чувствуете, но остальным своим телом можете управлять.

Повезло…

В воздухе повисла пауза.

Анна и её мать молчали.

— Так что, — смущённо продолжил врач, чуть кашлянув в запястье, — на среднюю продолжительность жизни обычного человека — разумеется при надлежащем уходе, профилактике пролежней, правильном питании, чтобы не возникло сепсиса, пневмонии… вы можете рассчитывать. В этом плане вам ничего не грозит. Учитывая что сейчас вам двадцать четыре… можете прожить — он подумал, — ещё сорок-пятьдесят лет. Как минимум.

Анна проглотила комок.

Пятьдесят лет. Без движения.

— С глазами, к сожалению, тоже не всё гладко, — продолжил доктор. — На фоне сосудистой катастрофы подскочило и внутричерепное давление. Началась ишемическая оптическая нейропатия — зрительный нерв начал отмирать. Мы пробовали терапию, но… процесс оказался необратимым.

— Я ослепну?

— Вы уже практически ослепли. Разве вы сами не… не чувствуете? Правый глаз — полная потеря. Левый — остаточное светоощущение, но это, скорее всего, очень временно.

Анна молчала.

— Но и это ещё не всё… — врач проглотил комок, но голос его стал другим. Жёстким, официальным, суровым. Как будто он надевал маску, чтобы сказать то, что сказать необходимо, но невозможно.

Анна замерла. Внутри неё что-то сжалось в тугой, холодный узел.

— На фоне общей сосудистой катастрофы развилась тяжёлая ишемия конечностей. Кровоснабжение рук и ног нарушилось критически. Ткани начали отмирать. Мы боролись три недели. Пытались восстановить кровоток, пробовали медикаментозную терапию, даже рассматривали варианты сосудистого шунтирования. Но…

Он замолчал. В палате стало тихо — так тихо, что Анна слышала, как за стеной плачет женщина. Как капает вода из крана. Как бьётся её собственное сердце — часто, испуганно и так сильно, как будто она бежит по дороже в любимом зале. Проклятом любимом зале…

— Но процесс оказался необратимым. Начался некроз. Спасти конечности было невозможно. Если бы мы оставили всё как есть, в течение нескольких дней начался бы сепсис. Заражение крови. И тогда…

Он не договорил. Анна поняла.

— Вы ампутировали мне руки и ноги, — сказала она. Это не было вопросом. — поэтому я их не чувствую.

— Именно так. Да.

Голос врача прозвучал глухо, как из бочки. Словно издалека.

— На самом деле... выполнено два оперативных вмешательства. Первое — на десятые сутки после госпитализации: ампутация правой руки — на уровне нижней трети предплечья, левой — чуть выше запястья. Ампутация обеих ног — верхняя треть голени. Второе вмешательство — произведено спустя ещё четырнадцать дней. В связи с прогрессирующим расширением границ некроза и отсутствием признаков жизнеспособности тканей. Увы, пришлось взять выше. Реампутация ног — на уровне средней трети бёдер. Рук — на уровне верхней трети плеч. К сожалению, при столь высоких уровнях ампутации, протезы вам поставить нельзя...

Слова сыпались как камни в могилу.

Анна лежала молча.

Она не чувствовала боли. Не чувствовала культей — они были замотаны в бинты, обработаны, зашиты. Она вообще ничего не чувствовала ниже ключиц. Пустота. Абсолютная пустота.

— Сейчас раны заживают, — продолжал врач. — Швы чистые, воспаления нет. Через пару недель снимем повязки. Вы молодая, здоровая, регенерация хорошая. Физически вы справитесь.

— Физически, — повторила Анна.

Врач молчал. Потом снова кашлянул в запястье.

— Я знаю, это трудно принять. Почти невозможно. Если вам нужна будет помощь психолога — мы можем…

— Не нужно. Спасибо большое вам.

Она сказала это настолько спокойно, что врач поперхнулся на полуслове.

— Вы не могли бы... можно я... Я хотела бы побыть одна.

Удаляющиеся шаги. Дверь закрылась, причём очень быстро. Было ясно что доктору трудно с ней говорить.

Опять тишина.

Анна лежала и смотрела в потолок, которого не видела. Пыталась представить, как она теперь выглядит. Обрубки вместо рук. Обрубки вместо ног. Голая тушка.

Она не могла себе это представить. Никак. Мозг отказывался рисовать картинку.

Рядом всхлипнули.

Мать.

Она всё это время была здесь. Молчала. Сидела и молчала, пока врач говорил.

— Мам?

— Я здесь, доченька. Я здесь.

— Ты знала?

Пауза. Длинная, бесконечная.

— Знала.

— Почему сама не сказала?

Мать опять заплакала.

— Я не могла… Анечка, я не могла тебе сказать… Ты и так… ты столько пережила… я думала, пусть врач… пусть он… я не могла…

Анна слушала её плач и чувствовала странное спокойствие. Как будто всё это происходило не с ней. Как будто она смотрела фильм про чужую жизнь.

— Всё нормально, мам. Я тебя понимаю.

— Анечка… прости меня… прости…

— За что?

— Но это же врождённая патология… Я не знала, но получается это я виновата и...

— Никто не виноват. Ты — точно. Успокойся. И не плачь пожалуйста. Уже всё позади.

Она сказала это и удивилась собственным словам. Позади? Это было только начало. Но маме не нужно было этого знать.

Мать пересела со стула на край кровати. Анна чувствовала, как матрас продавился под тяжестью тела. Чувствовала кожей — там, где кожа ещё чувствовала.

— Анечка, мы справимся. Мы обязательно справимся! Я буду за тобой ухаживать. Мы купим специальную кровать, я выучусь, научусь всему. Ты не думай, я сильная. Я ради тебя всё выдержу!

— Мам.

— Что, доченька?

— Ты не обязана.

Мать заплакала ещё громче.

— Конечно обязана! Ты моя дочь! Я никогда тебя не брошу, слышишь? Никогда!

Анна молчала. Ей хотелось обнять мать. Хотелось прижать её к себе и сказать, что всё будет хорошо. Но обнимать было нечем.

— Я знаю, мам. Я знаю.

Она лежала в темноте и слушала, как плачет мама. Думала о том, что теперь у неё нет даже рук, чтобы вытереть мамины слёзы. И главное — никогда не будет.

Оказывается, мать прилетела на второй день после того, как узнала. Сняла квартиру рядом с больницей, приезжала каждое утро, уходила вечером, когда выгоняли. Кормила с ложечки, меняла капельницу, подкладывала судно, переворачивала, чтобы не было пролежней. Смотрела. Молчала и плакала.

А теперь говорила, говорила и говорила.

— Анечка, сегодня папа звонил! Там, в Ростове, он уже комнату тебе отдельную приготовил. Мы в гостиной будем жить, ложиться вдвоём. А тебе выделим вторую, самую лучшую! И кровать он уже специальную купил, помнишь я говорила, что ищем? С электроприводом, на ней можно и лежать и сидеть! Соседи помогают, кто деньгами, кто советом. Все-все. Люди, такие хорошие! Тётя Зина из пятой квартиры обещала приходить, помогать. Она на пенсии, пока мы на работе, будет приглядывать за тобой! Мы не одни, доченька, мы прорвёмся!

— Хорошо, мам, это хорошо.

Отец в Москву так и не приехал. Сердце, сказала мать. Прихватило от новостей.