Украина. Небо

Она не разорена. Деньги остались. Довольно много. Но о красивой жизни с панорамными окнами и розовым Porsche нужно забыть.

Машину продали. Вещи продали. Осталось два чемодана. Как тогда, при бегстве из родного Днепра.

У неё было всё – и больше нет ничего.

Кроме мамы. Папы. Хрущёвки на окраине Краснодара.

И узкой кровати, где она будет лежать до конца.

***

Первое время приходили друзья и подруги. Они передавали цветы и подарки. Травили весёлые анекдоты, рассказывали просмотренные фильмы и прочитанные книги. Потом много писали. Соболезнования, поддержка, «мы всегда с тобой».

«Аня, ты сильная, ты справишься».

«Держись, родная».

«Если что нужно – обращайся. Поможем! Помним!»

Но Аня не обращалась. Не потому что помощь была не нужна. А потому что принимать её было невыносимо. Они молодые. Богатые. Красивые.

С руками. С глазами.

Писать и приходить стали реже. Потом совсем перестали.

Она не винила их. Даже была рада. И дело было даже не в том, что у неё и у них теперь была слишком разная жизнь. И не в том, что людям не нужен друг, который не может сам даже прочитать твоё сообщение. Который лежит пластом и смотрит в потолок невидящими глазами.

Просто общение с ней вызывало боль. Жуткую атавистическую боль, сравнимую разве что с…

Она понимала. И старалась разорвать все контакты. Просила не приходить. Не отвечала на сообщения.

Игнорировала как могла.

ВК и Телега тем временем цвели своей жизнью.

Мать заходила в аккаунт, выкладывала посты. «Аня в больнице, всё будет хорошо». Миллионы лайков, тысячи комментариев: «Выздоравливай», «Мы с тобой», «Ты сильная», «Ты справишься».

Но никто из подписчиков не пришёл.

И слава Богу.

Разумеется, если эта скотина есть.

***

Мысль о смерти приходит естественно, как дыхание.

Вот только как это сделать?

Она не может пошевелиться. Не может открыть окно. Не может дотянуться до розетки. Не может ничего.

Перестать есть? Мать будет кормить насильно.

Отказаться от лекарств? Вколют через капельницу.

Она в ловушке. В собственной голове. В собственном теле, которое стало тюрьмой.

Ночью она лежит в темноте и слушает тишину.

Пищат аппараты. Где-то капает капельница. За стеной разговаривают медсестры.

Она не может пошевелиться. Не может увидеть даже собственных рук. Не может позвать никого, если станет плохо.

Она одна.

Совсем одна.

И впервые в жизни понимает, что это значит.

– За что? – Шепчет она в темноту. – За что?

Ответа нет.

Только писк кардиомонитора.