Украина. Небо

— Девяносто в среднем. По разному бывает. Это же симуляция боя. А бой — рулетка всегда.

Она перевела дыхание.

— На этом всё?

— Всё, — голос Алексея стал мягче. — Участок зачищен. Противник потерял охотников, гнёзда, тяжёлую броню и живую силу. Твои потери — ноль. «Розы» упали, выполнив задачу. «Ромашки» и «Одуванчики» — «убились» об мишень. «Ландыши», «Лилии», «Васильки» ты вообще не применяла — не было подходящих целей. Но это неважно. Важно, что ты сделала это. С первого раза.

Анна откинулась на спинку своей каталки. В висках стучало.

— Шевченко, — позвала она.

— Да?

— А в реальности… эти муравьи…

— Это люди разумеется, — отрезал Алексей. — Молодые парни, которые оказались не на той стороне. Но ты должна об этом забыть. Здесь и сейчас они — муравьи. Только муравьи. Иначе ты не сможешь нажать на пуск. А если не нажмёшь — они нажмут первыми. И тогда «муравьями» станут твои. Зелёные юниты.

Анна опустила взгляд на свои руки. Металлические пальцы чуть заметно подрагивали. Тоже, механическая вибрация? Или всё же её колбасит от адреналина?

— Юниты, — тихо сказала она. — Просто муравьи.

— Просто муравьи, — повторил за ней Алексей. Он хотел добавить что-то ещё, но заметил, как вздрагивают металлические пальцы Анны, как она откинулась на спинку кресла и прикрыла невидящие глаза. Лицо оставалось спокойным, но Алексей читал напряжение по едва заметным движениям плеч, по тому, как плотно были сжаты губы.

— Эй, — он потянулся вперёд и положил руку ей на плечо. Легко, почти невесомо. — Ты как?

— Нормально, — голос Анны звучал глухо. — Просто… голова гудит.

— Я же говорил, нужен перерыв. А ты — «ещё раз, ещё раз». — Он убрал руку, отошёл на шаг. — Ладно. Знаешь что? Давай-ка выполнять обещанное.

— Какое обещанное? — спросила Анна не открывала глаз.

— Буфет. Я же обещал тебя выгулять. Или ты уже передумала?

Она молчала несколько секунд. Потом открыла глаза. Камера во лбу — рисовала пиксельный мир.

— Передумала? — переспросила она с лёгкой усмешкой. — Шевченко, я три месяца ела из ложечки, которую мне в рот засовывала мама. Я сейчас готова сожрать всё, что есть в вашем буфете, даже если это будет обожаемый в совдепе майонез, политый майонезом. Так что веди!

Алексей хмыкнул, подошёл к её креслу, проверил фиксаторы.

— Поехали. Только не гони, а то медсестёр распугаешь.

— Не гони? Сам не гони, Алёша. Вообще-то в Германии, на автобане А2 Виттенберг-Ганновер я как-то раз даванула на своём Порше 320 километров в час. А ты — не гони, не гони. Уж как-нибудь справлюсь с этой гужевой повозкой.

— Тут не Германия, Ань.

— Да и это не Порш. Ладно, я аккуратно, — пообещала Анна.

Кресло послушно покатилось к выходу из палаты. В коридоре было тихо — только редкие шаги и далёкое гудение вентиляции. Ночное освещение делало пиксельный мир ещё более контрастным: белые линии стен, голубые прямоугольники дверей, зелёные силуэты редких проходящих мимо людей.

— У вас тут всегда так пусто? — спросила Анна, сворачивая к лифту.

— Ночная смена, — пояснил Алексей, шагая рядом. — Война, знаешь ли, не спит. Техники, операторы, дежурные расчёты — все работают. Но людей в коридорах действительно немного. Буфет как раз для них и работает круглосуточно.

Лифт спустил их на первый этаж. Анна повела коляску по длинному коридору, ориентируясь на указатели, которые Алексей подсвечивал золотистыми метками. Наконец они оказались перед дверью, над которой в пиксельном мире горела надпись:

«Буфет. Режим работы: круглосуточно».

— Приехали, — объявил Алексей, толкая дверь.

Анна въехала внутрь и остановилась.

Глава 11. Буфет

Помещение оказалось небольшим — на полтора десятка столиков, застеленных простыми бумажными скатертями. В углу — стойка с раздачей, за которой возилась пожилая женщина в белом халате и головном уборе. Свет был ярким, не пиксельным, но Анна видела его только как повышенную белизну контуров и резкие тени на полу.

— Ого, — сказала она, оглядываясь. — А вы тут не шикуете.

— Военное предприятие, — развёл руками Алексей.

— Заметно, — Анна подъехала к стойке, вглядываясь в пиксельные очертания того, что стояло под стеклом.

Женщина за стойкой не слишком приветливо кивнула:

— Кушать будем? — спросила она. — У нас сегодня котлеты с гречкой, сосиски с макаронами, омлет, салат из капусты. Из выпечки — пирожки с картошкой и с повидлом. Компот, чай, кофе.

Анна слушала, не меняя выражение лица. Гречка? Сосиски? Пирожки с картошкой? Она привыкла к немного другому: ризотто с грибами, томлёная говядина, салат с креветками и авокадо. В её московской жизни даже мысль о «сосисках с макаронами» вызвала бы улыбку. А вот сейчас…

— Гречку давайте, — сказал Алексей, — и две котлеты. И подлива побольше. И хлеб. Да — и ещё пирожок.

— У вас тут что, столовая из восьмидесятых? — тихонько спросила Анна, придвинувшись к Алексею и стараясь, чтобы её не услышала продавщица.

— А что, не нравится? Я, знаешь, когда первый раз сюда попал, тоже нос воротил. А теперь считаю — отличное место. Всё домашнее и без понтов.

Анна смотрела, как женщина накладывает на тарелку дымящуюся гречку и котлету. Котлета была крупной, румяной, от неё поднимался пар. Гречка — рассыпчатой, с маслом. Рядом — здоровый кусок хлеба, нарезанный щедрым ломтем.

— Давай и тебе? — спросил Алексей.

— Давай, — неуверенно сказала Анна. — И компоту.

— Компоту? Ты что с Костромы что ли? Окаешь.

— Да нет, конечно, какая ещё Кострома? Просто… — она помялась, — Компот и гречка с котлетой кажутся чем-то жутко раритетным, старинным. Вот и говор такой, типа, старинный. «Компоту». В «Слове о полку Игореве» это «компоту» разве не так писали?

— Компот из сухофруктов, — уточнила женщина, услышав, что речь идёт о товарах её буфета. — Хороший, не сладкий.

Алексей поставил поднос на столик рядом с Анной, придвинул тарелку, ложку.

— Ну, пробуй-пробуй, — сказал он, усаживаясь напротив.

Анна смотрела на тарелку. В пиксельном мире гречка казалась просто россыпью тёмных точек, котлета — овальным пятном. Но запах… запах пробивался сквозь всё: жареное мясо, масло, свежий хлеб. Её металлические пальцы взяли ложку, подцепили немного гречки, отправили в рот. Тёплая, рассыпчатая, чуть солёная.

— Ну как? — спросил Алексей.

Анна жевала, не отвечая. Потом отрезала кусочек котлеты. Мясо, лук, хлеб. Действительно, что-то напоминало Что-то... что готовила мама в Днепровской хрущёвке, когда она бегала в первый класс.

— А знаешь… реально вкусно, — удивлённо констатировала она. — Эдакий совковый винтаж. Ностальгическая еда.

— «Винтаж»? Интересно, а ты чего ожидала?

— Не знаю, — Анна подцепила ещё гречки. — Я думала… ну, что будет какая-то баланда. Мезкая и противная. А это… и правда, как в детстве. Мамочка моя так готовила. В Днепре.

— Так ты что, из Днепра что ли? Тоже украинка?

— Ну… папа по паспорту был русский. Мама тоже была русская. По паспорту. Потом указание национальности в графе паспорта отменили, ну и…

— Ну и — теперь мы все евреи, короче.

— А ты что-то имеешь против евреев?

— Вообще ни разу. Просто, как говорят в Одессе, если папа еврей и мама еврейка, то сыночек — сто процентов русский. Ну там, Ленин, Андропов. Возможно, это правило работает и наоборот.

Анна вздохнула. Если честно, вопрос национальностей её очень мало интересовал. Она замолчала, вспоминая. Бабушка, которая осталась «там», в Днепропетровске. И которая умерла через год после их отъезда. Котлеты, которые они с мамой жарили на старой чугунной сковороде. Картошка с укропом. И конечно, компот из сухофруктов, который мама варила в большой кастрюле.

— Слушай... а хочешь попробовать что-нибудь ещё? — спросил Алексей. — Тут вообще до хрена винтажно-ностальгического. Может, пирожок с повидлом?

— Пирожок… — Анна отставила тарелку. — Я последние лет пять пирожки не ела. Как то это было не круто. Да и на Мальдивах ни фига пирожков то нет. Мы с друзьями обычно кушали в «Butler». Ну, это в Трёхпрудном переулке, знаешь? Лопали карпаччо из осьминога и жареные артишоки с мятой. А пирожки… это что-то с планеты Марс. Причём не с настоящей планеты, а той, из Алексея Толстого. Короче, у неплохо у вас готовят. Не Патрики конечно, но…

— Да какие ещё Патрики! — возмутился Алексей. — Это Патрики — не мы. Наш буфет — все хвалят. Тут даже министры едят, если что. Как говориться, защищать Отечество надо. Но лучше — не на голодный желудок.

— А, помню, — усмехнулась Анна. — Кажется во время «Войны Судного дня» у бойцов ЦАХАЛ был девиз: «Жить и умереть за Родину со всеми удобствами!»

— Ну а почему нет? — развёл руками Алексей. — Кто вообще сказал, что подвиги можно совершать только голодным и полузамёрзшим? И тем более плохо вооружённым? Подвиги надо совершать — в любых обстоятельствах. В том числе — сытым, выспавшимся и на лучшей военной технике в мире.

— Что-то мы опять свернули не туда, — пожала плечами Анна, — политика, политика... Ты, Лёша, кушай пирожок, кушай. Особенно если его министры едят.

— А сама выпечку попробуешь?

— Да что-то… нет наверное. Я вечно сижу, лежу. Если ещё и пироги буду уплетать…

— Вот и зря, — Алексей видимым удовольствием откусил от своего пирожка. — У нас тут булочница тётя Люба, она с ночи приходит, тесто ставит. Пирожки у неё — пальчики оближешь. Хочешь, возьми с повидлом. Или с картошкой. Очень вкусные.

— Ну ты сволочь, Алексей! Ладно, давай с картохой! — решилась Анна.

— С картохой? Блин, ты точно из Костромы.

Алексей сходил, принёс ей пирожок — румяный, с блестящей маслянистой корочкой, посыпанной крупной солью.

Анна откусила — тесто оказалось мягким, воздушным, а начинка рассыпчатой, с чёрным перцем и жареным луком. Горячий пар обжёг губы. Это было так не похоже на её прежнюю жизнь, что на секунду стало почти больно. А потом боль прошла, и внутри осталось только тепло.

— Тоже вкусно, — снова повторила она. — Слушай, а компот? Я компот лет сто не пила.

Она взяла Лёхин стакан — простой гранёный стакан, даже без винтажного «железнодорожного» подстаканника. Компот был тёмным, с кислинкой. И правда, не слишком сладким — как раз как надо. Самый, как говориться «цинус». Анна пила маленькими глоточками, чувствуя, как холодная жидкость разливается по горлу.

— Знаешь, — сказала она, отставляя напиток, — я ведь раньше думала, что успех — это когда ты вообще не считаешь деньги. Например, когда обедаешь в самых дорогих ресторанах, и все официанты знают тебя в лицо. А сейчас… сейчас я сижу в инвалидной коляске, уплетаю пирожок с картохой в заводском буфете и чувствую себя… наверное, даже счастливой. Это странно, да?

— Ничего странного. Абсолютно, — Алексей отодвинул пустую тарелку в сторону, порцию свою он уже умял. — Это всего лишь жизнь. Обычная такая… жиза. Самое примитивное, бесцельное и в то же время самое сложное и бесценное явление во Вселенной. Жизнь постоянно учит нас тому, что на самом деле важно. Только мы обычно не слушаем.

— Боже, какой ты умный! А вот ты лично ты слушаешь, что там шепчет тебе на ухо «жиза»?

— Я? — Алексей усмехнулся. — Я, знаешь ли, третий год работаю с ампутантами. С такими, как ты. Многие после первого сеанса в виртуале сходят с ума. Кричат, плачут, требуют, даже проклинают. Думаю, «жиза» шепчет мне, что ты будешь неплохим пилотом.

— Пилотом?

— Ну, оператором.

— Оператором БПЛА?

— Вроде у нас уже был сегодня разговор по поводу конспирации.

— Был-был. — Анна слегка поморщилась.

— Нет, правда, — покивал головой Алексей, — ты отлично отработала первую тренировку. За три года я ни разу не видел настолько быстрой совместимости с системой. Правда, ты молодец. Лихо всех замочила.

— А я не мочила, — возразила Анна. — В смысле, я же не убивала там никого. Не убивала людей, не сжигала настоящие танки. Я решала математическую задачу. И целями были — просто муравьи и жуки.

— Ну да, муравьи и жуки, — Алексей посмотрел на неё внимательно. — Скажи, ты испытываешь какие-то эмоции от того, что уничтожила столько вражеских юнитов?

Анна помолчала, снова взяла в руки и покрутила стакан с компотом.

— Не знаю, — ответила она наконец. — Наверное, нет. Когда я смотрела, как гаснут эти точки… я не думала о ком-то живом. Даже о живых насекомых. Думала лишь о том, правильно ли сгруппировала «Ромашки», хватит ли суббоеприпасов, успеют ли «Одуванчки» вовремя. В общем, решала конкретную математическую задачу. Геометрическую и расчётную. Это ведь симуляция. Игра.

— Игра. И ты правильно всё делала. Так и надо, — жёстко сказал Алексей. — Иначе в будущем не сможешь работать.

Анна глотком допила компот и решительно стукнула стаканом об стол.

— Слушай, Шевченко, — сказала она. — А ты сам? Ты сам играл в эту игру?

— Я сам — создал это игру.

— Ого! Тогда перефразирую вопрос. Ты только что спросил меня, какие эмоции я испытываю при уничтожении чужих юнитов. А ты? Какие эмоции при этом испытывал ты?

— Сложно сказать, — откровенно признался он. — Во время игры я так же стараюсь воспринимать красные точки с тултипами исключительно как компьютерную симуляцию, однако… Однако, если воспринимать красные точки с тултипами как живых людей, то и зелёные точки нужно воспринимать — так же. Согласна? Как живых. А это значит, если не погасить красные точки — они уничтожат твои, зелёные. Оной из которых являешься ты сам. Так что эмоциональная основа проста. Если красные точки — это просто точки, ты гасишь их не задумываясь. Но если красные точки — это живые враги, то… ты гасишь их ещё яростнее. Ведь они явились на поле боя, чтобы убивать — «живых твоих».

— Око за око и зуб за зуб? Мы с тобой одной крови, Маугли!

— Нет. «Око за око» тут не причём. Выбор: убить или умереть. Смысл похожий, но при этом совершенно иной.

— В смысле — альтернативы убийству нет? Только убийство?

— Да. В этом смысле. Альтернативы нет.

Анна молча смотрела на свои руки, на металлические пальцы, которые ещё минуту назад держали ложку, подносили ко рту пирожок.

— Шевченко… — помедлила она. — А ты сам-то веришь во всё это?

— Во что?

— Ну, в тренировки. В то, что я, девушка без рук и ног, сижу в инвалидном кресле и управляю неким реактивным залпом внутри симуляции? — Она усмехнулась. — Это же смешно. Ты только посмотри на меня. Я даже ложку до рта донести нормально не могла ещё неделю назад. А сейчас — оператор какого-то там реактивного комплекса? Серьёзно?

— А что тебя смущает? — спросил Алексей.

— Да всё! — Анна развела руками. Протезы послушно выполнили жест, запрограммированный мозгом, легко, без задержки, будто всегда были её собственными. — Ты говоришь, я управляла ракетами. Но они летели как… как черепахи. Я успевала подумать, пересчитать, выбрать цель, посоветоваться с тобой. Боже, да мы ведь почти останавливали их прямо в воздухе! В реальном бою за эти долгие минуты меня бы уже десять раз накрыли ответным огнём, разве нет? Я даже представить себе не могу, как можно в реальном времени сделать ракетный залп управляемым. Это же… это же сотые доли секунды, а мы тут с тобой как на уроке математики, считаем, едва не с карандашиком в руке.

— А ты уверена, что в симуляции время шло с той же скоростью, что и в реальности? — спросил Алексей тихо.

Анна посмотрела на него.

— В каком смысле?

— В прямом. — Он подался вперёд, облокотившись на колени. — Ты заметила, как долго длилась тренировка?

— Ну, минут сорок. Может быть даже час.

— Полтора часа, — поправил Алексей. — Однако в реальности общий залп твоих юнитов занимает меньше трёх-четырёх минут. От момента пуска запуска первой ракеты до поражения последней цели.

— Да я же об этом и говорю… — Анна нахмурилась. — Это же бред. Я спокойно думала, решала, считала, управляла, я… Это же невозможно. Управляя реактивными ракетами, летящими три минуты до цели, невозможно принимать решения полтора часа.

— Невозможно, — согласился Алексей. — Обычному человеку — нельзя. А тебе — можно. Помнишь я говорил, что в твоей голове, помимо «Эльги« и »Эдди«, есть ещё кое-что. То, о чём я расскажу тебе позже?.

В буфете стало тихо. Тётя Люба за стойкой возилась с посудой, но Анна её не слышала. Она смотрела на зелёный силуэт Алексея.

— Нейростимулятор «Ритм», — сказал он. — Его вживили тебе во время операции, когда ставили первые два импланта.

Стальные пальцы на подлокотниках напряглись.

— А вот тут не поняла? Ты хочешь сказать, у меня в мозге есть третий имплант?

— Да, их три, — признал Алексей, не отводя взгляд. — Ты знаешь про «Эльгу» — зрительный имплант в затылочную кору. Знаешь про «Эдди» — моторный, в прецентральную извилину, который позволяет тебе управлять протезами и вообще любыми внешними устройствами, подключёнными к системе, включая юнитов в виртуальной симуляции. Но есть ещё один. Я же сказал — ускоритель «Ритм». Он иплантирован в область базальных ганглий, ближе к таламусу, на границе между хвостатым ядром и стволом головного мозга — за позвонками. От него идут два тонких платино-иридиевых электрода, введённых через маленькие отверстия в черепе прямо в субталамическое ядро.

— Звучит как инструкция к устройству для пыток, — медленно проговорила Анна. — Тебя не Игнатий Лойола зовут случайно? Или это Верещагин? А ты так, Торквемада на подхвате?

— Это не пыточное устройство, — возразил Алексей. — Это ключ к ускоренному восприятию. То есть ключ — к управлению реактивным роем. Единственный. Видишь ли… наш мозг имеет внутренний метроном. Группа нейронов в базальных ганглиях генерирует ритм, который определяет, как быстро мы воспринимаем течение времени. В обычном состоянии этот ритм колеблется в гамма-диапазоне — от сорока до ста герц. Это предел человеческой биологии. Когда «Ритм» выключен, ты живёшь в нормальном времени, как все.

— А когда включён? — спросила Анна тихо.

— Когда включён, он посылает высокочастотные импульсы — от ста тридцати до ста восьмидесяти герц — прямо в базальные ганглии. Это подавляет патологическую активность и… перестраивает внутренний метроном. Субъективно твоя секунда растягивается в минуту. Минута — в час. Внешний мир для тебя замедляется. Пули летят как сонные мухи, дроны движутся в патоке, голос в наушнике превращается в низкий, тягучий рёв, будто пластинку прокручивают на самой медленной скорости. Мгновение ока.

Анна моргнула.

— И ты хочешь сказать… та тренировка…

— Нет, на тренировке «Ритм» не был включён. Иначе я не смог бы тебе подсказывать — у меня в голове нет такого импланта. Однако мы сымитировали его действие: не ускорили тебя, но замедлили саму симуляцию. В тех же пропорциях. Ты провела в виртуале полтора часа. При включённом «Ритме» в реальности за это время прошло бы меньше трёх минут. Всё, что ты видела — выбор целей, расчёт траектории «Роз», манёвры «Ромашек», — всё это в реальности будет происходить в ускоренном режиме, с тем же темпом, что и в симуляции. В том же ритме. Но для противника это будет — пара мгновений.

— Как… как это вообще возможно? — прошептала Анна. — Замедление времени, реальное «слоу-мо». Это же… ломает физику об колено.

— Ничуть. Замедление времени — да. Но кто сказал, что мы замедляем время? Мы изменяем — только субъективное восприятие. — Алексей подался вперёд, опираясь локтями о стол. — Понимаешь, Аня, эффект «замедления времени» в критических ситуациях известен давно. Адреналин, опасность — любой человек хотя бы раз в жизни чувствовал, как секунды тянутся вечностью. Это работает через дофаминовую систему стриатума. Когда дофамин падает тонически — время течёт медленнее. «Ритм» просто научился делать это искусственно, по команде, и с гораздо большим коэффициентом растяжения. В сущности, это лишь развитие «дофаминовой стимуляции мозга», «ДСМ», или, по-английски — «DBS», «Deep Brain Stimulation», которую уже четверть века применяют в клиниках Сингапура, Сеула и Франкфурта при болезни Паркинсона. Ещё в 2004 году исследователи из Университета Гонконга заметили, что включение электродов в субталамическом ядре меняет у пациентов восприятие временных интервалов. А вообще, эксперименты с DBS и восприятием времени ведутся в мире с начала двухтысячных. Корейцы в 2018-м году публиковали работы по стимуляции базальных ганглиев у приматов. Американцы в программе «Targeted Neuroplasticity Training» пытались ускорить обучение снайперов через модуляцию дофамина. Мы просто… собрали всё в одном флаконе. И… скажем так, довели эффект до практического предела, как и в случае со зрительным и моторным имплантами. То есть по сути — просто сделали то, что делает, в том числе, «илон-масковский» Нейролинк.

— А как включается? Этот твой ускоритель... От чего зависит как я в данный момент воспринимаю скорость окружающей реальности?

— Да как угодно включается… — Алексей помедлил. — От любого соответствующего электрического сигнала, разумеется. Можно кнопкой, можно голосом. Но и то, и другое — слишком медленно для критической ситуации. Поэтому «Ритм» активируется двумя способами. Первый — произвольный: ты касаешься виртуальной кнопки в своём пиксельном зрении определённым паттерном, мысленным сигналом, который считывает имплант «Эдди» — так же как заставляешь двигаться своих юнитов. Второй — автоматический: при резком выбросе адреналина, когда система фиксирует угрозу. Но есть и третий, самый важный… — Он сделал паузу. — «Ритм» — это не просто ускоритель. Это — ворота.

— Какие ещё ворота?

— Ворота для «Кремниевого моста». Помнишь, я тебе о нём говорил, когда рассказывал про «Эдди»? — Алексей произносил слова спокойно, но в голосе появилась жёсткость. — Ты, наверное, заметила, что иногда ответ приходил сам. Без размышлений. Ты смотрела на цель, и ИИ подсвечивал нужное количество ракет, оптимальную группировку, траекторию. Будто кто-то очень умный стоял за плечом и шептал на ухо.

— Я думала, это просто… игровые подсказки, — сказала Анна. — Интерфейс такой.

— Так и есть. Но не просто подсказки. Это — «Кремниевый мост». Второй компонент »Ускорителя времени». Тактический ИИ. Он встроен прямо в твой моторный имплант — в «Эдди». Когда ты сталкиваешься с задачей, ИИ за микросекунды просчитывает не одну, не две, а свыше ста тысяч вариантов. Выбирает оптимальный. И через визуальный интерфейс «Эльги» или напрямую в моторную кору внедряет готовое решение в твоё сознание. Твой мозг воспринимает это как озарение. Как вспышку интуиции. Но на самом деле это вычисление, внедрённое прямо в твоё сознание!

— Внедрённое? — Анна проглотила комок. — Ты хочешь сказать, что я сама принимала тактические решения? Это… делал за меня твой чёртов имплант?

— Разумеется, ты принимала все решения сама. Имплант делал лишь черновую работу. Ту, на которую обычному человеку потребовались бы часы, или даже сутки. Ту, которую никто не успеет сделать в реальном бою. Но ты не калькулятор, Анна. Ты — оператор. ИИ лишь совершает расчёты. Оператор-человек — делает выбор, принимает решение. Именно для этого мы тебя и тренируем. Ты можешь отвергнуть подсказку ИИ. Можешь скорректировать. Можешь вообще действовать вопреки. ИИ подстроиться, и сделает мгновенный перерасчёт вариантов. Однако без Кремниевого моста от «Эдди» твой ускоритель времени, а лучше сказать дофаминовый экстрактор «Ритм» — будет просто замедлять мир, в котором ты будешь смотреть на ползущие как черепахи вражеские ракеты и ничего не успевать сообразить. Без «Ритма» же — «Кремниевый мост» сможет выдавать тебе гениальные решения пачками, но ты просто не будешь успевать на них реагировать. Они работают — только вместе. Это как… как автопилот в самолёте. Пилот не думает о каждом движении рулей, он задаёт направление, а система ведёт. Но пилот всегда может взять управление на себя.

Анна опустила голову, уставилась в пол.

— А это… это опасно? — спросила она наконец. — Такие игры с гормонами мозга, как мне кажется, не могут быть бесплатными. Насколько это опасно?

— Умница, — кивнул Алексей. — всё верно, цена у ДСМ-ускорителя есть. Есть даже предупреждение в нашей документации: длительная активация режима субъективного замедления — более десяти минут в ускоренном режиме непрерывно — вызывает серьёзные изменения в дофаминовых рецепторах стриатума. После отключения ты можешь испытывать состояние, при котором реальный мир воспринимается как невыносимо быстрый и хаотичный. Всё будет лететь, мелькать, не давая опомниться. Рекомендуемое время восстановления между активациями — шестнадцать часов сна. Или хотя бы стационарного состояния с завязанными глазами.

— Как удачно, что я слепая, да?

— Да. Это тоже одна из причин твоего рекрутинга, однако… это не всё. Помимо разбалансировки в системе естественной выработки дофамина, наступает нервное истощение — ведь мозг в течение часа работает на пределе своих биологических возможностей. «Ритм» даёт тебе кристальную ясность мышления на десять минут, но… за это ты платишь почти сутками абсолютного ступора, когда мозг почти не воспринимает информацию из вне.