Украина. Небо

— Тот парень, Серёжа… который покончил жизнь самоубийством…

Алексей отвёл взгляд.

— Всё верно. Мы испытывали дофаминовый экстрактор на нём.

— Какая прелесть, — усмехнулась Анна.

— Речь идёт об управлении реактивными юнитами. Без дофаминового экстрактора, без «Ритма» это невозможно. Когда речь идёт о жизнях одних людей… рискуют жизнями других.

— О Господи… Слушай, расскажи об этом Сергею. Выкопай из могилки и расскажи.

— Он согласился на опыты добровольно. Он был согласен. Перед началом эксперимента я лично ему описал как работает дофаминовый экстрактор.

— А мне? Почему не описал мне?

— Система была уже отработана и при соблюдении ограничений — например пребывания под воздействия ускорителя не более десяти минут — признана абсолютно безопасной. Мы хотели рассказать, поверь. Просто ждали, когда ты будешь готова. Когда привыкнешь к протезам, к зрению, к управлению. Чтобы не перегружать твой разум. Информации было слишком много и…

— Информации было слишком много?! — Анна подняла голову. Голос её дрожал. — Знаешь, дорогой, сообщать много информации по частям — это одно. Но вживить металлический гаджет в чужой мозг без разрешения носителя, да ещё и в корыстных целях, а не для спасения пациента это… Вы вживили мне в голову ещё один чёртов процессор… Третий процессор, который не нужен инвалиду ни для зрения, ни для движения. Да ещё и подключили меня к тактическому искусственному интеллекту. Не спросив!

— Анна, послушай…

— Нет, это ты послушай! Я думала, что просто учусь смотреть через камеры и управлять новыми протезами. А эта твоя чёртова игра — виртуальная реальность для реабилитации, для проверки реакций и работы паттернов. Но ведь совершенно очевидно, что вы пытаетесь сделать из меня оружие! И, оказывается, это было запланировано с самого начала. С самой первой операции! С первого дня, когда Верещагин пришёл в проклятую больницу и предложил работать в «Алмаз-Антее»!

— Всё было честно, — жёстко сказал Алексей. — Верещагин предложил тебе сделку: двадцать пять лет контракта, испытания, военное предприятие. Ты подписала. Ты знала, куда идёшь.

— Сделку? «Пис-Дил», как любит говорить один американский президент-ковбой? Так вот, любезный Алёша, я очень внимательно читала контракт и там нет — нету! — никаких условий по вживлению в мой мозг дополнительных имплантов без моего согласия! Есть условие про протезирование, установку имплантов для управления зрением, конечностями! Но ни про какой тактический ИИ поля боя, в контракте нет ни слова! Вы обманули меня!

— А ты являешься специалистом по протезированию и нейроимплантологии? Ты точно уверена, что для управления протезами и искусственным зрением нужны только два импланта, а не три? Специалистов в этой области во всей огромной стране нет. Кроме нас. Так что если в суде встанет вопрос об экспертизе, мы просто дадим заключение, что для восстановления зрения и двигательной активности тебе нужны были три импланта, а не два. Контракт по сути формальность. Мы можем делать с тобой, что хотим.

— Да неужели? Вы чёртовы фашисты!

— А вот с этим словом, — Алексей погрозил ей пальцем — вот этим словом пожалуйста не злоупотребляй, а то я сильно обижусь. У меня дед воевал, так что не будь ты девочкой, мог бы и в морду дать.

— Но тогда зачем… Тогда зачем вы так поступаете со мной? Я же живой человек. И я не хочу… Я не давала согласия на такое. Говоришь, вы можете делать со мной что хотите? Но почему? Ведь вы же хорошие люди. Разве нет? Разве хорошие люди так поступают с другими людьми?!

Алексей встал, резко отодвинул стул, на котором сидел. Прошёлся по комнате. Обернулся.

— А разве… разве мы сделали с тобой что-то плохое? — спросил он. — Посмотри: ты видишь. Ты двигаешь руками. Ездишь на коляске. И скоро — ты даже сможешь ходить. Разве «плохие люди» делают такое с другими людьми?

— Но вы же хотите использовать меня! Хотите сделать из меня оружие!

— Нет. — покачал головой Алексей. — Мы просто хотим спасти не только тебя одну. Но и других людей. Тоже.

— Спасти, убивая?

— Да! Потому что иного способа нет! Ежедневно, ежечасно, ежесекундно, на ЛБС гибнет или становиться инвалидами множество людей. Да и не только на ЛБС, в тылу — тоже. Мирные гибнут от ударов БПЛА каждый день! По обе стороны от линии фронта. Это нужно прекратить! Как можно быстрее. И у нас есть решение. Ты!

— Я? Да ты больной Алёшенька, я всего лишь безногая девочка-блогер!

— Ты — слепой тетра-ампутант идеально совместимый с системой, состоящей из Кремниевого моста, Тактического зрения с интерактивной картой поля боя и Дофаминовым дозатором, способным корректировать движение реактивных БПЛА за тысячные доли секунды. Ты — атомная бомба нового мира. Точнее — новой войны. Это великий дар. Не смей его отвергать!

— Дар? Да ты что?! — Она рассмеялась, но смех был горьким, словно полынь. — Мне ампутировали руки, ноги, удалили зрительный нерв, вскрыли череп, вживили три железяки в мозг. Ты называешь это даром?

— А ты подумай об альтернативе! — Алексей вернулся и наклонился к ней, упёршись руками в подлокотники коляски. — Что бы ты выбрала? Лежать в ростовской квартирке, слушать радио по восемнадцать часов в сутки и ждать, пока престарелая мать-пенсионерка сменит двадцатипятилетней дочери памперс?

— Ты… — задохнулась Анна — не смей так со мной разговаривать!

— А как с тобой разговаривать?! Речь даже не идёт о том, какая альтернатива может быть у тебя, слепой тетра-ампутантки. Речь идёт о том, какая альтернатива может быть у них! У остальных людей, которые будут умирать на этой войне просто потому что ты выбрала другой путь! Подумай о них!

— Да какого чёрта?! Почему я должна думать о них?!

— А почему тогда кто-то должен думать о тебе?! Ради них, ради их спасения создана и профинансирована система, которая позволяет тебе видеть и двигать конечностями! Ради них! Говоришь, есть плохие и есть хорошие люди? Ты — хорошая? Тогда как на счёт элементарной благодарности этим людям? И этой стране, которая дала тебе всё?

— Да ты болен Лёша! Эта страна не дала мне ничего. Ничего! Слышишь? Я всё взяла здесь — сама! Своим трудом, своим упорством, своими знаниями! Ты знаешь сколько усилий, бессонных ночей за учебниками и компом, несчётных часов в тренажёрном зале мне стоили эти чёртовы миллионы? А моя внешность? Моя якобы красота? Безупречная, как ты сам недавно её назвал! Так вот эта «безупречная» красота — отнюдь не подарок судьбы. Но прежде всего — результат адского, откровенно титанического труда! Короче, «эта страна», погрязшая в коррупции, нищете, ворах и быдле, мерзких дорогах с дерьмом вместо асфальта не дала мне ничего! Всё что у меня было, я взяла у «этой страны» — сама!

— Врёшь! — бросил Алексей. — Ты родилась в роддоме, который построили предыдущие поколения граждан «этой страны», работавшие после войны как проклятые, в условиях тотальной разрухи и голода, чтобы у их потомков была возможность жить лучше, чем жили они. Ты ходила в детский сад, потом в школу, потом в институт, построенный ими же, причём в те годы, когда в стране не хватало жилья! Они ютились в общагах и коммуналках, но строили школы, детские сады и университеты, именно — для тебя! Тебя, маленькую, лечили врачи и учили учителя, обученные в стране, в которой за сто лет до того как ты родилась, девяносто процентов населения вообще не умело читать! Невозможно даже представить, каких усилий поколениям «этой страны» стоило то, что они создали и построили. Для тебя!

— Опять какой-то бред, Алексей! В Англии и Америке тоже есть детские сады, больницы и школы! Ничуть не хуже, а точнее — гораздо, гораздо раз лучше чем у нас!

— Эти страны — не знали войны. Такой войны, что бушевала здесь. С уничтожением половины всех промышленных предприятий! Тридцати процентов всех зданий и сооружений. Но главное — с гибелью сорока процентов всех работоспособных мужчин! Мы — поднимались после катастрофы, не сравнимой даже с падением метеорита, даже с библейским потом. А они…

— Они просто делали своё дело. Работали и жили. И не ввязываясь в геополитические авантюры!

— Да ты что?! Они — ограбили половину планеты, Африку, Азию, Латинскую Америку. Как в форме прямых колониальных захватов, так и навязывая неравноправные торговые договора, меняя режимы по своему усмотрению, финансируя бунты и цветные революции, обрекая население зависимых стран гражданские войны или, как минимум, на голод и нищету!

Оба замолчали. Сидя вдвоём в пустом буфете и слушая, как гудит вентиляция.

— Это… меня не касается, — наконец, прошеплата Анна. — Меня волнует только одно. Вы меня использовали. Меня, инвалида, калеку. Вы спланировали это. С самого начала.

— Спланировали, — тихо признал Алексей. — Да, так и есть. И что с того?

Она подняла голову и посмотрела на собеседника невидящими глазами. Зелёный силуэт казался сейчас чуждым, почти враждебным.

— Я тебе даже больше скажу, — добавил Шевченко, видя что Анна не отвечает. — Верещагин искал такую как ты полгода. Ему нужен был человек без рук, без ног и без глаз. Потому что только такой человек был способен стать идеальным оператором для системы. Собственные руки-ноги создают сильный шум в моторной коре. Можно хорошо управлять либо собственными руками-ногами, либо нейро-протезами, которые мозг воспринимает как новые конечности. Потом отключаем нейро-протезы — и мозг воспринимает в качестве новых конечностей дроны. БПЛА!

Алексей помолчал.

— То же самое и с глазами, — продолжил он. — Невозможно обучить системе пиксельного зрения реально зрячего человека. Сигналы от «живых глаз» и сигналы от «электронного глаза», от импланта «Эльга» можно скоррелировать. Но корреляция так же создаёт шум. Ведь помимо пяти тысяч двадцати четырёх сингалов от импланта, в зрительную кору поступают и сигналы от обычных человеческих глаз. И этих сигналов гораздо больше. Всё это сбивает паттерны, сбивает восприятие. Понимаешь? У полностью ослепшего человека, не с плохим зрением, а вообще — с удалённым зрительным нервом, такого конфликта нет. Нам нужна была чистая доска!

— Чистая доска, — повторила Анна. — Да вы просто подонки.

Алексей шумно втянул носом воздух. Потом столь же гулко выдохнул.

— Подонки придумали ещё кое-что, — голос Алексея стал совсем тихим, — Подписав контракт, ты не можешь от нас сбежать. Ведь у тебя нет ног. Ты не можешь предать нас. Ведь без нас — ты просто обрубок мяса. Мы нужны тебе, чтобы почистить зубы и даже чтобы самой сходить в туалет. Мы нужны тебе , чтобы ты могла видеть — лицо своей матери. Ты привязана к нам лучше, чем можно приковать цепями в каторжном бараке. Причём привязана — навсегда. Такова гарантия твоей лояльности. Цинично. Жёстко. А может быть — ты права — даже подло. Но так и есть!

— И зачем ты мне всё это говоришь? — сипло выдавила из себя Анна.

— Затем, что мы с Верещагиным такие же, как и ты. Мы тоже — прикованы к этому месту. К этой работе. К этой системе. К этому проекту. Крепче, чем цепями.

— Издеваешься?! — Анна посмотрела на него с ненавистью. — У тебя есть руки и ноги, сволочуга!

— У меня есть долг.

Анна расхохоталась.

— Надеюсь, ты не про денежный долг, придурок? Что ещё за грёбаный долг? Долг перед страной?

— Ты забыла добавить своё любимое: перед «этой» страной. Но нет. Долг перед людьми.

— Ага! То есть, видимо, долг передо мной тоже? Я ведь человек? Долг перед девочкой-калекой, которую вы обманом сделали своим подопытным кроликом!

— Мы сделали тебя тем, кто способен всё это остановить. Мессией. Надеждой. Новой религией если хочешь.

— Мессией?! Оператора дронов, способного управлять реактивными БПЛА? Ты ничего не перепутал?! Вы все тут больные что ли?! Скажи мне что ты куришь, и я скажу тебе, кто ты! Вы с Верещагиным оба — долбанные нарики, вот что я скажу! Надеждой? Новой религией? Да ведь я для вас просто расходный материал, как и все прочие операторы БПЛА по обе стороны этого долбанного конфликта! Верхушка пилит бабло, а идиоты на земле умирают! Вот и вся правда! Я просто — расходник! Как презерватив!

Анна подняла голову. В голосе звучала злость.

— И… боже, как вы все красиво поёте! Что вы с Верещагиным, что эти трещотки из телевизора, что промывают головы пропагандой! Вы все — научились высокопарно трындеть! Но суть то проста — и её не скроешь! Что ты там давеча намедни втирал мне про среднюю школу? Так вот, население в России и в Украине — может и наивное. Но образованное, причём тотально, благодаря именно той самой хвалёной — или заплёванной — совковой общеобразовательной школе! А значит — население у нас в своём подавляющем большинстве, далеко-далеко не глупое. Бесправное, запинаное чиновниками под плинтус — но не глупое! И какая бы не лилась пропаганда из телевизора в уши — люди могут отличить правду от лжи!

— И в чём же состоит моя ложь?

— В том что вы просто ищете себе очередного солдата. Который будет для вас стрелять!

Алексей помолчал.

— Знаешь, а ведь ты права, — произнёс он совершенно спокойно после некоторой паузы. — Мы с Верещагиным, действительно, просто ищем себе солдата. Но правда заключается ещё кое в чём. Ты единственная кто может стать этим солдатом. И других кандидатов — у нас нет. И ещё… Ты наша рабыня. Собственность. Контракт подписанный тобой не рушим. Мы действительно можем сделать с тобой всё, что хотим. Прямо сейчас укатить в операционную и вставить тебе в мозг ещё сотню имплантов. И никто — никто! — не посмеет нам не только помешать или реагировать на твои крики, жалобы, иски. Но даже не посмеет у нас спросить, что мы с тобой делаем. Потому что идёт война. А мы — военный концерн. Однако… всё это фикция в самом деле. Верещагиным давно принято решение, что в случае отказа — ты будешь свободна. Никто не отнимет у тебя протезы рук или ног. Никто не отнимет у тебя глаза-камеры. Дофаминовый экстрактор удалим, конечно. Он дорогой и раз он тебе не нужен, то пригодиться кому-то другому. Вот и всё... Так что твоё рабство и твоя зависимость от нас весьма условны. И ты можешь катиться от нас на все четыре стороны, если захочешь. И если у тебя хватит на это — совести!

Теперь уже помолчала Анна.

— И тогда к чему была вся эта грёбаная бравада про мою абсолютную зависимость от вас? — спросила Анна. — Чтобы финальный жест добрых дяденек-меценатов был роскошней и шире?

— Чтобы ты осталась с нами, Анна. Ты — наш единственный кандидат. Единственная, кто может управлять системой. Без тебя весь комплекс, созданный нами, — просто груда железа. А с тобой — Священный Грааль, способный всех нас спасти. Сохранить жизни. Тысячи жизней. И даже, наверное, сотни тысяч. Ты понимаешь? У нас нет другого слепого тетраампутанта. Всем остальным — глаза и конечности придётся осознанно удалять. Более того, за всё время экспериментов, у нас не было никого, кто оказался бы настолько совместим с системой. Если ты откажешься — проект будет остановлен минимум на несколько месяцев. А может быть лет. И потом… помнишь я вспоминал про благодарность? Мы помогли тебе. Помоги же и нам. Не нам с Верещагиным. А тем, кто умирает сейчас в окопах. С обоих сторон конфликта. Ведь всё это — надо кому-то остановить!

Анна подняла верхние протезы. Посмотрела на тонкие, явно «женские» металлические пальцы. И прикрыла лицо ладонями.

— И всё-таки ты сволочь, Шевченко. Пирожки, компот, разговор по душам. Ты ведь учёный, ты ведь просчитал всё это, да?

Алексей смотрел, не отводя от неё взгляда.

— Наверное, — сказал он. — Наверное, просчитал. Но я не буду просить у тебя прощения за наш прагматичный подход. И не потому что ставки велики и те, кто делает дело уровня нашего проекта — находятся вообще вне зоны оценок или осуждения. Вне зоны закона и даже вне зоны совести. Просто… извинения ничего не изменят. Но я хочу, чтобы ты знала: я тебе не враг. Я — друг. Или во всяком случае тот, кто будет рядом. Всё время. Что бы с тобой ни случилось. До конца.

— Уйди, — прошептала Анна, не отрывая стальных ладоней от лица. — Пожалуйста, уйди, Шевченко.

Он медленно поднялся. Сделал шаг назад, другой.

— Анна…

— Уйди, Алексей. Я не хочу тебя видеть. Не хочу слышать. Не хочу знать, что ты рядом. Мне нужна пауза. — она открыла лицо и изобразила протезами перекрестье, стукнув запястьем о запястье. — Просто, оставь меня сейчас одну.

Он постоял секунду, потом развернулся и пошёл к выходу, бросил через плечо:

— В конце коридора кабинет. Я буду там.

— Да, хорошо.

— И вот ещё что… Анюта, — он резко обернулся. — Не стоит это воспринимать вот так. Это не трагедия. Да и ты не актриса драмы.

— О, неужели? А как же стоит это воспринимать?

— Не так.

Алексей со злостью толкнул дверь и уже собрался переступить порог, однако в это мгновение у него в кармане зазвонил мобильник.

Звук показался настолько неожиданным и чужим, что Анна вздрогнула от испуга.

Шевченко остановился, достал телефон, посмотрел. Потом всё же вышел, прикрыв за спиной дверь.

Пауза. Голос. Отрывистый, жёсткий, совсем не похожий на того парня, который только что угощал её пирожками. Приглушённо:

— Слушаю.

Снова пауза. Длинная и тягучая. Анна невольно затаила дыхание.

— Понял. Когда?

Секунда. Другая. Тишина в коридоре стала вакуумной.

— Две тысячи пятьсот? Вполне объяснимо. Даже расчётно. — Голос Алексея был пустым, как пространство в бездне.

Анна почувствовала, как в груди что-то оборвалось.

— Да-да, я понял. Конечно. Во сколько? Ясно.

Шевченко нажал отбой.

В коридоре вновь стало тихо. Анна слышала только, как Алексей стоит там, за дверью, словно в нерешительности. Потом шаги обратно — медленные, тяжёлые. Дверь отворилась.

Лицо Алексея было серым — даже в пиксельном мире Анна видела, как изменились контуры, как напряглись скулы, как сжались губы. Он смотрел на неё, но не видел. Он видел что-то другое.

— Что случилось? — спросила Анна. Голос был ровным, но она чувствовала, как подрагивают пальцы протезов.

Шевченко подошёл к столу, сел.

— Час назад, — абсолютно спокойно сказал он. — Британский оператор роя БПЛА «Тентакль» накрыл позиции 35-й армии. Командный пункт. Два дивизиона ПВО. Склад боеприпасов. Две тысячи пятьсот человек. За четыре минуты. И это — только двухсотыми.

Анна молчала, не знала что сказать. Алексей посмотрел на неё в упор. В его взгляде было что-то, чего она раньше не видела. Не жалость. Не угроза. Неотвратимость.

— Ровно через час нас с тобой ждут в Одинцово-10. А ближе к завтрашнему утру, вероятно, — мы вылетаем на ЛБС.

— Чего? — Анна очнулась. — Одинцово-10? А что такое Одинцово-10? Нет, ты серьёзно? Опять какой-то трэш! Да мы ведь с тобой тренили в симуляции всего один день! Как вообще можно выпускать оператора в поле управлять всем этим… всей этой оравой без долгой подготовки? И потом, разве я согласилась? Нет! А вы с Верещагиным просто конченные, как и всё ваше руководство! Мало того, что обманом заставили меня подписать контракт, так ещё и… Нет-нет, Лёша, это просто безумие! Даже сама мысль о том, что без длительной отработки навыков я смогу... чем-то там управлять… Да ещё и в реале, а не в симуляции!

— Согласен, Ань, — не стал спорить Шевченко. — Я прекрасно тебя понимаю. И ты во всем права, по всем пунктам, без длительной подготовки будет крайне сложно. Однако… времени уже нет. Судя по всему, мы слишком затянули с запуском проекта и… опоздали. Впрочем, как и всегда. Ты сама такого не замечала раньше? На серьёзное дело — никогда не хватает времени. Что бы человек не задумал — он всегда опаздывает. Как и целое государство. Как и целая нация. Как целый народ. Несвоевременность, вероятно, вообще черта объективной реальности. Всё что происходит — происходит всегда, когда ты не готов. А значит…

— О, боже, Шевченко! Мало того, что ты негодяй, обманывающий безногих девушек, так ты ещё и философ!

— Кто бы я ни был, сейчас ты едешь со мной в ЗАТО ПГТ «Власиха». Оно же — Одинцово-10, Штаб-квартира РВСН ВС РФ. Игры кончились, Аня. Симуляций больше не будет. Как и наших с тобой душещипательных бесед по поводу любви к Родине и её корреляции с севиче из осьминога на Патриках.

— А что же будет? — с вызовом бросила Анна.

Он посмотрел на неё с каким-то даже презрением.

— Ты что идиотка, Аннушка? Завтра — будет война.

Глава 12. Снег

Московская область.

Закрытое административно-территорилальное образование Одинцово-10.

Посёлок городского типа «Власиха».

Штаб-квартира РВСН.

15 марта 2026 года, 23:00.

Ночь. За окном падал мокрый снег. Март в Москве всегда паршивый — то дождь, то снег, то серое, бесконечное небо, от которого хочется залезть под одеяло и не вылезать до мая. Анна смотрела в это окно и думала, что за шесть лет, прошедших с того дня, когда она впервые приехала сюда из Днепра, она так и не привыкла к отвратительной московской погоде. Днепропетровск был другим. Там даже снег падал как-то иначе — теплее, уютнее, мягче.

Она сидела в своём «продвинутом» инвалидном кресле у длинного стола для совещаний. Чёрная водолазка, серая кофта, длинные джинсы. Верхние протезы — в перчатках. Нижние — в кроссовках. На глазах — тёмные очки. Можно было даже подумать, что она просто инвалид. Обычный инвалид с больными ногами. Но всё же с ногами. И не слепой.

Анна потрогала голову. За несколько дней, минувших после операции, её короткие светлые волосы уже успели показаться из-под кожи. Как отрастут — можно будет сделать себе причёску. Выглядеть как человек. Как женщина. Да и с латексными протезами Верещагин вроде обещал подсуетиться. Тогда можно будет ходить по улице без перчаток. Тоже — как человек. Через месяц будет двадцать пять. Да уж, хмыкнула Анна, интересный выдался год. Уже три месяца этого года она не может понять, стоит ли вообще открывать глаза по утрам.

Напротив неё, за столом, сидел совершенно незнакомый мужчина. Подполковник Мирзазаде. Шамиль Руматович. Во всяком случае, так представился. Пятьдесят два года. Седая щётка волос, тяжёлый, волевой подбородок, глаза властного, уверенного в себе человека. Гражданский пиджак. Убогенький. Марк бы такой позор под дулом пистолета не натянул. Полный отстой. Синтетика. Да и пошит небось в Белораше. Из «знаков различия» — только маленькая красная розетка с серебряным крестом и рельефными лучами на левом лацкане эдакой дешёвки. Серебряный крест с гербом... Анна задумалась. Орден Мужества? Она не сильно в подобных вещах разбиралась, но серебряный крест из ТВ-новостей трудно было не узнать. Выходит, Шамиль Руматович реально, типа «фронтовик»? Только не ВОВский, а более поздний? Афган, Чечня? Хотя, какая Чечня, но же явно кавказец и мусульманин. С другой стороны, не все кавказцы — чеченцы и мусульмане. Или все? Анна мотнула головой. Не разбиралась раньше — не надо и начинать. Короче, боевой дяденька. Да и Бог ему в помощь.

Рядом с Анной, чуть позади, на отдельном стуле примостился Лёшка Шевченко. Предатель и сволочь. Кормит девушек пирожками в буфетах из девяностых, простите, из восьмидесятых. А перед этим без спроса вшивает им в башку маленькие компьютеры, простите, импланты. «Эльги», «Эдди», «Ритмы» и далее в бесконечность. Ведь объективно — чёрт знает что они ещё ей без спросу вставили в мозг? На операционном столе под наркозом-то особо не посмотришь. Особенно под череп.

Сволочуга, Лёша. Все сволочуги. И Шевченко, и Верещагин. Да и этот, Шамиль Басаевич, простите, Руматович, тот ещё фрукт небось. Интересно, что скажет? Впрочем, не очень интересно, что скажет — и так понятно. Пахнет за километр превращением контракта на испытание имплантов в обычный такой контракт с Министерством обороны РФ. Мол, у вас товар, а у нас купец. Мы вам — баблишко, а вы нам — человеческие бошечки. Впрочем, могут и без баблишка обойтись. Баблишко-то уже уплачено. Вон протезы, камера вместо глаз. Барахло это дорогого стоит. Вот и отрабатывайте теперь, Анна Игоревна, отрабатывайте. Не ртом и не задницей, конечно, а… мозгом. В смысле — не умом, не интеллектом, а мозгом. В прямом смысле — физиологическим органом. Куском мяса. Куда можно вставить нейроимпланты. Ну пипец, Анна Игоревна попала…

— Анна Игоревна, — как будто почувствовав её мысли, начал Мирзазаде. Голос у него был низкий, прокуренный, но спокойный, даже приятный. Как, кстати, у многих пожилых кавказцев. — Вы знаете, зачем вы здесь. Сводки вам передали?

Она не ответила. Просто отвернулась и тоскливо посмотрела в окно и в ночь на мокрый, бесконечный снег.

— Четыре часа назад, — продолжал подполковник, — подразделение Вооружённых сил Украины, оснащённое британским комплексом «Тентакль» — ох любят англо-саксы названия из поп-культуры для умственно отсталых — нанесло удар по позициям 35-й общевойсковой армии в районе Бахмута и Часова Яра. Как они уже это пафосно окрестили в СМИ — «Бахмут 2.0.». Результат: уничтожен командный пункт, два дивизиона ПВО, полевой склад боеприпасов. Ну, о потерях вы уже знаете. Противник продвинулся в глубину нашей обороны почти на сорок километров. Потери личного состава Российской армии — более двух тысяч пятисот человек. За десять минут.