Где заканчивается сон Творца?

Сердце Люмены пропустило удар.

– Заходи уже, – позвал Итер. Голос его звучал устало и вместе с тем ласково. – Всё равно всё слышала. А подслушанное наполовину хуже, чем недослышанное. Особенно когда речь о тебе самой. Заходи, я налью тебе вина.

Тишина.

Люмена стояла, прижатая к стене, и чувствовала, как холод базальта проникает сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь золотое свечение, прямо в ту пустоту, о которой говорил Итер.Она могла уйти. Просто развернуться и уйти – Финис не выдаст, коридор тёмен, шаги бесшумны. Итер, возможно, даже не станет её удерживать. Зачем ему?Но тогда она никогда не узнает. Ни о трещине, в которую проникает свет. Ни о том, что её создали любопытной специально. Ни о том, кто она на самом деле – слом или что-то большее.

Она поправила волосы. Идеальные. Золотые. Чужие. Пальцы дрожали. Шагнула в арку.

Свет библиотеки ударил в лицо – тёплый, живой, красноватый. Пахло старыми книгами, вином и чем-то ещё. Тем, от чего у Люмены перехватило дыхание.Правдой.

В кресле у камина сидел Итер. Он был без пальто – бросил его на спинку соседнего кресла. Рубашка, тёмная, расстёгнутая у ворота, открывала ключицы и край татуировки – сложный узор, уходящий под ткань. Волосы растрёпаны, падают на лоб, закрывают глаза. В одной руке – бокал с тёмно-красным вином, в другой – раскрытая книга в переплёте из чёрной кожи.

– Садись, – сказал он, не поднимая глаз. – Вино Финиса – единственное приличное во всех мирах, что я видел. Он сам его делает. Из чего – не спрашивай, я не знаю. Но пьётся как слёзы богов.

Люмена не двинулась с места. Итер поднял глаза. Золотые искры в тёмной глубине плеснулись, разгораясь теплом.

– Боишься? – спросил он просто.

– Да, – ответила Люмена.

Голос её звучал ровно. Красиво. Мелодично. Но где-то глубоко внутри механизм скрежетал так, что казалось – ещё слово, и шестерёнки разлетятся.

Итер улыбнулся. Улыбка была тёплой. Почти человеческой.

– Это правильно, – сказал он. – Страх – единственное, что доказывает: ты живая. Даже если тебя создали, даже если ты чья-то фантазия – страх, настоящий, липкий, холодный, его не подделать.

Он поднял бокал, сделал глоток. Посмотрел на неё поверх стекла.

– Ты слышала, что я говорил. Хочешь спросить что-то ещё? Или сразу перейдём к главному?

Библиотека Финиса дышала. Книги на полках перелистывали себя сами – тихий, шелестящий звук, похожий на шёпот многих голосов. В воздухе пахло старым пергаментом, воском и чем-то ещё – тем самым отсутствием запаха, которое всегда сопровождало бога смерти. Но сейчас этот не-запах перебивался другим: тёплым, пряным, чуть сладковатым. Вино. И ещё – сам Итер. От него пахло дальними мирами, кострами и озоном после грозы. Пахло жизнью в царстве смерти.

Она села в кресло напротив. Не в то, где лежало пальто – подальше. На самый край. Спина прямая, руки на коленях, волосы струятся по плечам золотым водопадом.

Итер наблюдал за ней с ленивым интересом. Отпил вина. Ждал.

– Ты сказал, что он спит, – начала Люмена. Голос звучал ровно, но где-то под рёбрами всё дрожало. – Наш создатель. Тот, кто… придумал нас.

Итер кивнул. Молча. Не помогая.

– Почему?

– Устал, – пожал плечами гость. – Это не метафора. Он действительно устал. Представь, что ты рисуешь картину тысячу лет. Вкладываешь в неё всё – каждую эмоцию, каждую мысль, каждую каплю себя. А когда заканчиваешь, внутри не остаётся ничего. Пустота. Ты пустой сосуд, который когда-то горел.

Он отпил ещё.

– С ним так и случилось. Он выложился досуха. Слишком любил этот мир. Слишком много вложил.

– А ты?

– Что – я?

– Ты тоже творишь миры, – Люмена смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. В золотых искрах плясало пламя камина. – Не боишься так же… выложиться?

Итер усмехнулся. Криво. Одним углом рта.

– Я творю иначе. Мимоходом. Как дышу. Там, где я прохожу, остаются миры, но я не вкладываю в них душу. Они – просто следы на песке. Прилив придёт – смоет. Я давно перестал оглядываться.

– Значит, ты не способен любить свои творения?

– Я способен не привязываться. – в его голосе впервые проскользнула сталь. – Это важный навык, когда ты бессмертен и живёшь вечность.

Люмена помолчала. В камине треснуло полено, брызнули искры. Тени на стенах дрогнули, перестроились, стали другими.

– Можно ли его разбудить? – спросила она тихо.

– Можно, – ответил Итер легко. – Вопрос – нужно ли?

– Что значит «нужно ли»? Он наш создатель. Если он спит – мы сироты. Если он проснётся…

– Если он проснётся, – перебил Итер, подаваясь вперёд, и тени на его лице стали резче. – он может не узнать вас. Может не узнать этот мир. Может посмотреть на то, что создал, и ужаснуться. Или разочароваться. Или просто отвернуться снова, потому что смотреть на старое творение скучно, когда внутри пустота, готовая к новому.

Голос его стал тише, но твёрже.

– Ты думаешь, разбудить – значит спасти? А вдруг разбудить – значит потерять последнее, что у вас есть? Сейчас он спит, но он есть. Где-то там, в колыбели миров, он дышит, он видит сны, может быть, иногда чувствует вас. А проснётся – и уйдёт. Насовсем.

Люмена смотрела на него. В свете камина лицо Итера казалось высеченным из тёмного камня – острые скулы, резкая линия челюсти, тени под глазами. Красивый. Опасный. Одинокий.

– Ты боишься, что он уйдёт, – сказала она вдруг. – Не мы. Ты. Ты боишься, что если он проснётся, ты потеряешь единственное существо, которое было тебе ровней.

Итер замер. На одно мгновение – крошечное, почти неуловимое – золотые искры в его глазах погасли. Осталась только тьма. Глубокая, древняя, бесконечная тьма существа, которое видело слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало, чтобы согреться. А потом искры вспыхнули снова. Он улыбнулся. Широко. Почти искренне.

– Умная, – сказал он. – Он сделал тебя умной.

– Не уходи от ответа.

– Я не ухожу. Я просто не знаю, что тебе сказать. Да, я боюсь. Да, я один. Да, он – единственный, кто понимал, каково это – творить миры и видеть, как они стареют. Но это не значит, что я имею право решать за вас. Хотите будить – будите. Не хотите – не надо.

Он откинулся в кресле, сделал большой глоток вина.

– Только знайте: если вы его разбудите, всё изменится. Мир, в котором вы жили, перестанет быть прежним. Потому что творец, проснувшись, может захотеть что-то исправить. Или дорисовать. Или стереть. Это его право. Он создал – ему и владеть.

Тишина повисла в библиотеке плотная, густая, как та, что пела в коридоре. Книги перестали шелестеть. Даже огонь в камине замер, словно прислушиваясь.

Люмена смотрела на свои руки. Золотое свечение пульсировало под кожей – ровно, спокойно, как всегда. Её руки. Её свечение. Её жизнь.– Итер, – сказала она тихо. – Можно я спрошу тебя о том, о чём не спрашивала никого? Даже себя?

Он поднял бровь. Ждал.

– Ты говоришь о нём. О Создателе. О мире. О нас. Ты рассуждаешь так, будто стоишь над всем этим, будто ты – единственный, кто видит правду. Но… – она подняла глаза, встретила его взгляд. – Откуда взялся ты сам?

Итер молчал. Долго. Очень долго. Так долго, что Люмена успела услышать, как бьётся её сердце – глухо, часто, по-смертному.

– Я видел рождение миров, – сказал он наконец. – Я помню, как из пустоты прорастали первые звёзды. Я помню запах только что созданной материи. Я старше, чем вы можете представить.

– Это не ответ.

– Знаю.

Он поставил бокал на столик между ними. Провёл рукой по лицу – жест усталости, слишком человеческий для демиурга.

– Ты хочешь спросить, не считаю ли я себя тоже чьим-то творением? – произнёс он тихо. – Хочешь узнать, не мучает ли меня тот же вопрос, что теперь мучает вас?

Люмена молчала. Но глаза её сказали всё.

Итер усмехнулся. Без веселья.

– Я не знаю, – сказал он просто. – Я правда не знаю. Я помню начало. Но что было до начала – не помню. Может, я сам себя создал. Может, меня создал кто-то ещё, более великий, а потом забыл, как ваш. Может, я просто существую, потому что должен существовать. Как ветер, который дует, потому что не может не дуть. Как пустота, которая знает, потому что ей так назначено. Как время, которое течёт, не зная, кто его пустил.Он наклонился вперёд, опираясь локтями о колени. Лицо его оказалось близко – слишком близко для богини, не привыкшей к нарушению дистанции.

– Знаешь, что самое страшное в бессмертии? – спросил он шёпотом. – Не то, что ты видишь смерть всего. А то, что ты никогда не узнаешь, кто ты на самом деле. Потому что некому тебе это сказать. Нет никого старше. Никого, кто помнил бы твоё рождение. Ты есть – и это единственное доказательство твоего существования.

Он откинулся обратно. Взял бокал. Отпил. Рука его дрожала – чуть-чуть, едва заметно, но Люмена увидела.

– Так что да, – сказал он уже обычным голосом, слегка хрипловатым, с привычной усмешкой. – Я задаю себе тот же вопрос. Каждую тысячу лет. Особенно когда выпью.

Он поднял бокал, словно предлагая тост.

– За тех, кто не знает, чьи они. За нас.

Люмена смотрела на него и чувствовала странное, почти незнакомое тепло где-то в груди. Не то золотое свечение, что горело всегда. Другое. Тише. Глубже.

– Ты одинок, – сказала она. Не спросила – констатировала.

– Бесконечно, – согласился Итер. – Но это не новость. Я всегда был один. Даже когда мы творили вместе с Ним, я был один. Потому что он уходил в свои миры с головой, а я оставался снаружи. Смотрел. Ждал. Снова шёл дальше.

Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

– А ты? Ты – богиня любви, которая не способна любить. Ты одинока по-другому. Ты окружена чужими чувствами, как стенами, и не можешь сквозь них пробиться к себе. Мы с тобой – два сапога пара, знаешь?

Люмена хотела возразить. Хотела сказать, что она не одинока, что у неё есть боги, есть мир, есть тысячелетия наблюдений за любовью, которые наполняют её жизнь смыслом. Но слова застряли в горле.Потому что это была ложь. Красивая ложь, которую она повторяла себе так долго, что почти поверила.

– Что мне делать? – спросила она тихо. Впервые за тысячелетия – спросила совета. У чужака. У демиурга. У того, кто сам не знает, кто он.

Итер посмотрел на неё долго. Очень долго. Потом протянул руку – медленно, давая время отстраниться – и коснулся её щеки. Пальцы были тёплыми. Шершавыми на кончиках – следы ожогов от творения. Прикосновение длилось мгновение. Потом он убрал руку.

– Для начала выпей вина, – сказал он. – А потом… потом думай. Не о том, кто ты. А о том, чего ты хочешь. Это единственный вопрос, на который стоит искать ответ.

Он пододвинул к ней второй бокал – до этого скрытый в тени на столике. Бокал, которого она не замечала, который ждал её всё это время.– Финис налил для тебя. Знал, что придёшь.

Люмена взяла бокал. Стекло было тёплым – от камина, от руки Итера, от самого вина, которое здесь, в чертогах смерти, почему-то не остывало. Смерть согревала питьё для жизни. В этом был какой-то символ, слишком глубокий, чтобы думать о нём сейчас.Она поднесла его к губам. Сделала глоток. Вино было густым, терпким, с привкусом вечерней зари и чего-то ещё – далёкого, забытого, почти родного.

– Он хороший, – сказал Итер. – Финис. Самый хороший из вас. Потому что меньше всего цепляется за себя.

Люмена кивнула. Смотрела в огонь. В голове крутились вопросы. Десятки, сотни вопросов. О Создателе. О мире. О себе. Об Итере. О том, что будет завтра, когда она выйдет из этой библиотеки. Но один вопрос бился громче всех. Она повернулась к Итеру. В золотых глазах горел отблеск пламени.

– Если мы решим его будить… ты поможешь?

Итер замер. На одно мгновение лицо его стало абсолютно пустым – ни усмешки, ни тепла, ни привычной иронии. Только усталость. Глубокая, как те миры, что он создавал мимоходом.

– Помогу, – сказал он тихо. – Потому что тоже хочу знать. Проснётся он – или нет. Узнает он меня – или нет. Простит – или нет.

– За что простит?

Итер не ответил. Просто смотрел в огонь, и золотые искры в его глазах плясали в такт пламени.

Поздний вечер (или раннее утро – здесь не понять)

Они сидели молча. Вино в бокалах убывало. Огонь в камине угасал, но никто не вставал, чтобы подбросить дров.

Где-то за стенами чертогов, в мире, который вдруг стал чужим и зыбким, другие боги ждали решений. Белла сжимала меч, на котором больше не выступал иней. Солюм искал свою тень и не находил. Финис сидел в саду имён и смотрел на имена.

А здесь, в тёплом полумраке, сидели двое. Богиня, которая не умела любить. И демиург, который не знал, кто он. И оба молчали.

Где-то глубоко, в колыбели миров, Создатель вздохнул во сне. Мир дрогнул – чуть-чуть, на грани восприятия. Но ни боги, ни люди этого не заметили.

Заметил только Итер. Он поднял голову, посмотрел куда-то сквозь потолок, сквозь камень, сквозь реальность. И улыбнулся одними уголками губ.

– Спи пока, – прошептал он неслышно. – Я присмотрю.

Глава 3. Четыре голоса

Люмена допила вино одним долгим глотком.

Терпкое тепло разлилось по груди, спустилось ниже, коснулось того самого места, где золотое свечение встречалось с пустотой. Места, которое Итер назвал трещиной. Странное ощущение – словно внутри впервые за тысячелетия что-то оттаяло. Совсем чуть-чуть. С игольное ушко. Но в это ушко уже можно было продеть нитку. Нитку, за которую кто-то мог потянуть.

Она поставила бокал на столик. Поднялась. Пламя камина качнулось, провожая её взглядом. Тени на стенах вздрогнули, перестраиваясь – будто сам мир запоминал, как она выглядит сейчас, уходящая.

– Я должна идти, – сказала она.

Итер не удивился. Кивнул, будто ждал этих слов. Поднялся тоже – легко, текуче, как поднимается дым над потухшим костром.

– К Белле и Солюму?

– Да.

– Тяжелый разговор будет.

– Все разговоры теперь тяжёлые.

Он усмехнулся. Подошёл ближе. Остановился на расстоянии, которое смертные называют приличным, а боги – просто пустым местом между телами.

– Ты сильнее, чем думаешь, – сказал он тихо. – Помни об этом. Особенно когда они начнут паниковать. Особенно когда сама запаникуешь. Ты сильнее.

Люмена посмотрела в его глаза. Золотые искры плясали в тёмной глубине – тихо, устало, почти ласково.

– Откуда ты знаешь?

– Я видел, как ты вошла. Боялась – но вошла. Слушала – но не сбежала. Села напротив меня – хотя внутри всё кричало «беги». Это и есть сила. Не отсутствие страха. А способность идти сквозь него.

Он протянул руку. На мгновение Люмене показалось, что хочет коснуться снова. Но Итер лишь поправил прядь её волос – золотых, живых, идеальных – и убрал руку.

– Иди, – сказал он. – Я буду здесь. Если понадоблюсь.

Люмена кивнула. Развернулась. Пошла к выходу. У самой арки остановилась. Обернулась.

Итер стоял у камина, тёмный силуэт на фоне угасающего пламени. В одной руке – бокал, другая – в кармане брюк. Смотрел на неё. Молча.

– Спасибо, – сказала Люмена. Тихо. Искренне. Впервые за тысячелетия – кому-то спасибо.

Он улыбнулся. Улыбка была тёплой. Почти человеческой.

– Иди уже, богиня. А то вино стынет.

Она вышла.

Финис ждал там же, где она его оставила. Стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то вдаль – сквозь камень, сквозь миры, сквозь время. Базальт за его спиной казался мягче, податливее – смерть умела договариваться даже с камнем. При её появлении повернул голову.

– Жива, – констатировал он. Голос сухой, как пергамент. Но в уголках глаз – тень улыбки.

– А ты сомневался?

– Я вообще теперь ни в чём не уверен. Даже в том, что камни должны быть твёрдыми.

Она подошла ближе. Встала рядом. Плечом к плечу – холодная ткань его одеяний и тепло её кожи. Чувствовала, как её тепло медленно перетекает в него, согревая ткань, согревая холод под тканью. Или ей только казалось. Странный контраст. Странная близость.

– Он сказал, ты самый хороший из нас, – произнесла Люмена. – Потому что меньше всех цепляешься за себя.

Финис усмехнулся. Коротко. Безрадостно. Усмешка, которой научился у смертных – те тоже часто усмехались, когда было слишком больно плакать.

– Хороший. Смерть не может быть хорошей. Она просто есть.

– Ты не просто смерть. Ты провожатый. Ты сад имён. Ты…

– Я тот, кого придумали, чтобы забирать души. А теперь выясняется, что моя собственная душа – тоже чей-то сценарий. Так какой смысл цепляться за себя, если себя, возможно, не существует?

Люмена взяла его за руку. Холодные пальцы дрогнули, но не отдёрнулись.

– Ты существуешь, – сказала она твёрдо. – Я тебя вижу. Я тебя чувствую. Ты здесь, рядом со мной, говоришь со мной. Твои пальцы холодные. Это реально. Этого достаточно.

Финис посмотрел на неё долгим взглядом. В глазах цвета выцветшего неба плескалось что-то, чему Люмена не знала названия. Может быть, надежда. Может быть, её отражение.

– Ты изменилась, – сказал он тихо. – Пока была там. Стала… теплее, что ли.

– Выпила твоего вина.

– Вино тут ни при чём. Вино просто согревает горло. А ты согреваешься изнутри.

Они помолчали. Где-то далеко, в глубине чертогов, шелестели страницы – книги читали сами себя. Где-то ещё дальше, в мире за стенами, наступал вечер – Солюм чувствовал бы его приближение, если бы вообще сейчас что-то чувствовал.

– Пойдём, – сказала Люмена. – Надо им рассказать. Всё.

Финис кивнул.

Они пошли по коридору вдвоём. Молча. Рука в руке. Богиня рассвета и бог смерти. Тепло и холод. Начало и конец. Вместе.

Свет здесь был другим. Не рассветным, не золотым – серым, больным, как перед долгой грозой. Люмена не сразу поняла: это она сама перестала светить. Ушла в чертоги Финиса – и унесла с собой утро. Белла встретила их у дверей.

Богиня войны стояла в боевой стойке – ноги на ширине плеч, рука на рукояти меча, взгляд острый, как лезвие. Но Люмена видела: под этой броней, под этой сталью, под этой идеальной выправкой – дрожит что-то. Маленькое. Беззащитное.

– Долго, – сказала Белла вместо приветствия. Голос хриплый, будто она не говорила, а кричала всё это время про себя.

– Много было разговоров, – ответила Люмена, оглядывая зал. Здесь ничего не изменилось снаружи – те же колонны, тот же стол, тот же лунный камень. Но внутри, под кожей реальности, всё скрежетало.

– Солюм с ума сходит. Сидит в своей тени, которой нет, и смотрит на руки. Уже час. Ни слова.

Они вошли в зал.

Солюм сидел на полу у колонны. Не в тени – колонна отбрасывала длинную полосу мрака, но он сидел сбоку, на свету, и тупо смотрел на свои ладони. Поворачивал их то так, то этак, словно искал что-то, чего не мог найти. Словно впервые увидел, что они пусты. Что между пальцами не струится вечер, что линии на коже – просто линии, а не карта сумерек.

При их появлении поднял голову. Глаза – тёмно-карие, почти чёрные – были пустыми. Красные искры в глубине погасли. Без них лицо его казалось чужим. Чьим-то неудачным портретом.

– Я не чувствую заката, – сказал он тихо. – Совсем. Солнце там, за окном, садится. Я знаю это. Помню, как должно быть. Но не чувствую. Как будто внутри выключили свет.

Белла стиснула рукоять меча так, что костяшки побелели. Меч дрогнул – сталь, помнившая тысячу битв, вдруг стала лёгкой, как игрушка. Бесполезной.

– Я тоже не чувствую войны, – выдохнула она. – Была стычка в Нижних мирах, час назад. Два клана сошлись из-за воды. Я всегда чувствую такие вещи – за версту, за тысячу вёрст. А сейчас… тишина. Как будто войны больше нет. Как будто я больше не нужна. Как будто меня выключили из уравнения.

Она посмотрела на Люмену. В стальных глазах плескался ужас. Тот самый, что бывает у солдат, когда они остаются без приказа в кромешном аду.

– Что с нами происходит?

Люмена шагнула в центр зала. Встала так, чтобы видеть обоих. Финис остался у входа – тень среди теней, молчаливый свидетель.

– Садитесь, – сказала она. – Я расскажу всё, что узнала. Это займёт время. И это будет больно.

Белла и Солюм переглянулись. Сели.

Люмена начала говорить.

Она рассказывала долго. О том, что сказал Итер про Создателя – как тот выложился досуха и уснул. О том, что будить его можно, но страшно. О том, что проснувшись, он может не узнать их, может отвернуться, может стереть. О том, что Финис знал правду и не сломался – потому что у него есть сад имён, настоящих имён, которые никто не отнимет.

Она рассказала про Итера. Про то, что он сам не знает, кто он и откуда. Про его одиночество, которое длится вечность. Про то, как он смотрел в огонь и молчал.

– Он поможет, если мы решим будить, – закончила Люмена. – Но решение за нами. Только за нами.

Тишина повисла в зале тяжёлая, густая, как та, что пела в коридорах Финиса.

Белла сидела, вцепившись в подлокотники кресла. Лицо её, всегда острое, всегда решительное, сейчас казалось высеченным из серого камня.

– Значит, наш создатель – спящий художник, который нас бросил, – произнесла она медленно. – А этот, Итер – такой же сирота, как мы, только старше. И мы должны решить: будить или нет.

– Да.

– А если разбудим – он может нас уничтожить.

– Может.

– А если не разбудим – так и останемся игрушками, про которые забыли.

– Да.

Белла замолчала. Смотрела в одну точку. Меч на поясе дрожал мелкой дрожью.

Солюм поднялся с пола. Подошёл к окну – огромному, во всю стену, откуда открывался вид на миры. Закат догорал за горизонтом, разливая по небу багровые и золотые полосы. Красиво. Страшно. Пусто.

– Я чувствую это только глазами, – сказал он тихо. – Понимаю, что красиво. Но внутри – ничего. Никакого отклика. Как будто я смотрю на чужую картину.

Он обернулся.

– Если он нас создал такими – зачем? Зачем делать бога заката, который не чувствует заката? Бога войны, которая не слышит битв? Богиню любви, которая…

Он осёкся. Посмотрел на Люмену.

Она кивнула.

– Которая не умеет любить, – закончила за него. – Я знаю. Я тоже это чувствую. Всю жизнь изучала любовь со стороны, а внутри – пустота. Думала, это моя особенность. Моя сила. А оказалось – конструкция.

Финис шагнул вперёд.

– Конструкция, – повторил он. – Но это не отменяет того, что мы сделали. Тысячелетия любви, подаренной смертным. Тысячелетия битв, которые Белла направляла так, чтобы гибли не все, а только те, кто должен. Тысячелетия закатов, что Солюм делал прекрасными, даже когда сам их не чувствовал. Это было по-настоящему.

– Откуда ты знаешь? – спросила Белла.

Финис посмотрел на неё. Глаза цвета выцветшего неба были спокойны.

– Потому что я видел, как умирали те, кого вы касались. И они уходили с вашими именами на устах. Это не сценарий. Это жизнь.

Тишина.

Белла вдруг резко выдохнула – так выдыхают после долгого бега.

– Хорошо, – сказала она. – Допустим, мы всё это приняли. Что дальше? Мы решаем: будить или нет?

– Да, – ответила Люмена.

– Тогда голосуем. Как в старые времена, когда спорили о смертных.

Солюм усмехнулся. Криво.

– В старые времена мы знали, кто мы. А сейчас голосуем за то, чтобы узнать, существуем ли мы вообще.

– Тем более надо голосовать.

Они переглянулись.

Финис молчал. Стоял у входа, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то вдаль.

Люмена обвела взглядом зал. Колонны из лунного камня. Стол, за которым они заседали тысячелетия. Окно, в котором догорал чужой, нечувствуемый закат.

– Хорошо, – сказала она. – Голосуем.

Свет заката падал на лица – багровый, больной. Делал их чужими.

Первый голос – Белла. Она поднялась с кресла. Медленно, как поднимаются перед последним боем. Прошлась по залу – чеканный шаг, звенящий на каменных плитах. Остановилась у окна. Долго смотрела на закат.

– Я воин, – сказала она наконец. – Я привыкла встречать опасность лицом к лицу. Если он проснётся и решит нас уничтожить – я приму бой. Если он проснётся и отвернётся – я буду жить дальше, зная правду. Но сидеть и ждать, пока решится само – не для меня.

Она обернулась.

– Я за то, чтобы будить.

Второй голос – Солюм. Он не встал с места. Сидел на полу у колонны, обхватив колени руками – поза, недостойная бога, слишком человеческая, слишком уязвимая. Луч заката полз по его лицу, разрезая его надвое – свет и тень. Но тень была ненастоящей. Просто отсутствие света.

– Я всю жизнь хранил тайны, – произнёс он тихо. – Думал, что знаю всё. А оказалось, главная тайна была от меня скрыта. И теперь я не знаю, что хуже: узнать остальное или остаться в неведении.

Он помолчал. Провёл рукой по лицу – жест усталости, заученный у людей. Они всегда так делали, когда правда оказывалась тяжелее, чем они могли вынести.

– Смертные… они боятся правды. Прячутся от неё, врут себе, строят иллюзии. А мы всегда считали себя выше этого. Мы – боги. Мы должны смотреть правде в глаза. Даже если она нас уничтожит.