Где заканчивается сон Творца?

Евгения Рокудо

Где заканчивается сон Творца?

Пролог

Пять тысяч лет до визита

Он создавал этот мир у себя на ладони.

Не в переносном смысле – буквально. Ладонь была огромной, как небо перед грозой, и тёплой, со старыми ожогами на подушечках пальцев. На ней помещались океаны (соленые, он пробовал их на вкус), умещались горные хребты (острые, он царапал ими кожу), укладывались леса, где каждое дерево он рисовал отдельно – проводил кончиком пальца, затаив дыхание, чтобы не смазать, и дерево начинало пахнуть смолой.

– Ты опять не спишь, – сказал голос из темноты. Голос, который умел ходить по мирам, не оставляя следов.

Создатель не обернулся. Он знал, кто стоит за спиной – там, где кончается его ладонь и начинается бесконечная пустота между мирами, медленно текущая, как смола. Младший. Вечный странник. Тот, кто еще не научился сидеть на месте дольше пары тысячелетий.

– Я почти закончил, – ответил Создатель, и голос его звучал как далекий гром, как шум прибоя, как первый вздох новорожденного. – Посмотри. Здесь будет рассвет. Я хочу, чтобы люди просыпались и думали: этот день – подарок.

– Люди, – усмехнулись в темноте. – Ты опять придумал людей.

– Они прекрасны. Они будут любить.

– И умирать.

– И умирать. Иначе любовь ничего не стоит.

За спиной повисла тишина. Создатель чувствовал взгляд младшего – тот разглядывал мир на ладони, как разглядывают рисунок ребенка: с нежностью и легкой грустью.

– А боги? – спросил наконец гость.

– Что – боги?

– Ты дашь им свободу?

Создатель впервые замер. Палец его, только что рисовавший реку, так и застыл в воздухе, и река внизу, не зная, куда течь дальше, разлилась в море. Он думал долго – для него это значило мгновение, для мира на ладони – тысячелетие.

– Дам, – ответил он тихо. – Но они об этом не узнают. Пусть думают, что свободны. Пусть верят, что выше них только небо. Иначе зачем им расти?

– А ты?

– Что я?

– Ты будешь смотреть?

Создатель улыбнулся. Улыбка его была прекрасна и страшна одновременно – в ней помещалась вся тоска творца, который знает, что однажды устанет.

– Буду. Пока не устану.

Младший шагнул вперед, и свет впервые упал на его лицо: острое, молодое, с глазами, где плясали искры когда-то созданных миров.

– А если устанешь?

Создатель опустил ладонь. Мир на ней качнулся, но устоял – боги внизу даже не заметили, что их вселенная дрогнула.

– Тогда ты придешь к ним вместо меня.

– Я? – младший усмехнулся. – Я не умею сидеть на месте.

– А тебе и не придется. Просто зайди к ним однажды. Расскажи правду. И посмотри, что будет.

– И что будет?

Создатель перевел взгляд куда-то вдаль, туда, где за границами его ладони простиралась бесконечность других миров, спящих и мертвых, нерожденных и забытых.

– Понятия не имею, – ответил он просто. – Но будет красиво.

Он поднес ладонь к губам и дунул.

Мир полетел в пустоту, вращаясь, обрастая атмосферой, наполняясь звуками и красками. Боги в нем вдохнули впервые и открыли глаза. Люди на равнинах подняли головы к небу – и впервые увидели свет, по которому будут скучать всю жизнь.

А Создатель лег в колыбель миров и закрыл глаза.

– Разбуди, если что, – прошептал он, проваливаясь в сон. – Но только если совсем прижмет.

Младший стоял над ним долго. Смотрел на спящего. На мир, улетающий в вечность. На звезды, которых еще не было.

– Обязательно, – сказал он наконец. – Когда-нибудь обязательно.

И ушел.

Пройдет пять тысяч лет.

Глава 1. Игрушки

Небесная цитадель, тронный зал Совета Богов

Рассвет

Люмена знала: Совет начинается с опозданием, и это ее вина.

Она задержалась в Нижних мирах – прилипла взглядом к паре влюбленных на городской стене. Юноша дарил девушке гранат, разрезанный так, что зерна блестели, как рубины на бархатной кожице. Она смеялась, прикусывала губу, краснела до корней волос. Он смотрел на нее так, словно она была единственным светом во всем проклятом мире, а он – человеком, который всю жизнь прожил в темноте.

А через три года он ее предаст. Люмена знала это наверняка – видела нити судьбы, сплетенные в тугой, болезненный узел, который развяжется слезами, разбитой посудой и пустотой там, где сейчас с трепетом стучит сердце. Но сейчас, в этот момент, на этой стене, любовь была настоящей. Идеальной. Хрупкой, как гранатовое зернышко. Достойной сохранения в коллекции.

Поэтому она опоздала.

– Ты выглядишь… задумчивой, – заметил Солюм, когда она скользнула на свое место за круглым столом из лунного камня.

Он сидел напротив, как всегда в тени колонны, хотя солнце уже хозяйничало в зале. Бог заката умел находить темноту даже в самом ярком свете – темнота сама находила его. Сегодня он был особенно хорош: глубокий синий оттенок плаща, медные искры в волосах, глаза, в которых, как в догорающем костре, тлели красные угли.

– Я наблюдала, – ответила Люмена, поправляя волосы – идеальные, но руки требовали занятия.

– За кем?

– За людьми.

Белла, сидевшая справа, фыркнула. Богиня войны была в полном доспехе, как всегда, меч на поясе, спина прямая, взгляд острый.

– Вечно ты за ними следишь, – бросила она. – Как за муравьями. Надоело уже.

– Они интереснее муравьев.

– Они слабые.

– Именно поэтому интересные.

Финис молчал. Бог смерти сидел в самом темном углу, хотя темноты здесь уже не осталось – рассвет заливал золотом колонны, стол, лица. Но Финис умудрялся даже в этом золоте оставаться тенью. Свет обтекал его, как вода обтекает камень. Он смотрел куда-то вдаль, сквозь стены цитадели, сквозь миры.

– Финис, – окликнула его Люмена. – Ты сегодня совсем молчалив.

Он перевел на нее взгляд – серо-голубой, прозрачный, как вода в горном озере.

– Сегодня что-то изменится, – сказал он тихо. – Я чувствую.

– Что именно?

– Не знаю. Но это пахнет… началом.

Люмена хотела спросить еще, но в этот момент воздух в центре зала дрогнул.

Не так, как дрожит воздух от ветра или магии. Иначе. Глубже. Так дрожит ткань, когда ее протыкают иглой. Так дрожит вода, когда в нее падает камень. Так дрожит реальность, когда в нее входят те, кому она не принадлежит.

Финис поднялся первым. Белла выхватила меч – сталь запела, рассекая тишину. Солюм шагнул из тени, и тень послушно двинулась за ним, готовая укрыть.

Люмена просто смотрела.

В центре зала, прямо на полированном камне пола, стоял человек.

Нет. Не человек. Обличье человека. Высокий, темноволосый, в длинном пальто, которое развевалось без ветра – полы жили своей жизнью, касаясь камня и не оставляя следов. На пальцах – кольца, темный металл, камни, похожие на застывшие звезды. В глазах – золотые искры, пляшущие в глубоком омуте. На губах – улыбка, от которой у Люмены вдруг заныло под ложечкой, как перед падением с большой высоты.

– Привет, – сказал гость. Голос низкий, обволакивающий, с хрипотцой человека, который молчит гораздо больше, чем говорит. – Давно не виделись. Не смотрите так! Если вы не помните, не значит, этого не было.

Белла шагнула вперед, меч нацелен ему в горло.

– Кто ты и как посмел войти без зова?

Гость посмотрел на нее. Долго. Внимательно. С любопытством хирурга, который вскрывает пациента и находит орган, которого там быть не должно.

– Я Итер, – сказал он просто. – А вошел я без зова, потому что ваш зов меня не касается. Как и ваши законы. Как и вы сами.

Он сделал шаг к столу. Белла не двинулась с места, но меч в ее руке дрогнул. Впервые за тысячелетия.

– Видишь ли, в чем дело, – продолжил Итер, разглядывая их с веселым интересом. – Вы тут все… как бы это сказать… ненастоящие.

Тишина.

Абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно, как где-то далеко, в Нижних мирах, поет утренний жаворонок.

– В каком смысле? – спросила Люмена.

Голос ее звучал ровно. Красиво. Мелодично. Но внутри, глубоко под золотым свечением кожи, что-то скрежетало.

Итер посмотрел прямо на нее. В глаза. Дольше, чем смотрят смертные. Дольше, чем смотрят боги.

– В прямом, – ответил он мягко. – Вы – чья-то фантазия. Чей-то сон. Чье-то искусство. Вас придумали. Нарисовали. Вдохнули жизнь. А потом про вас забыли.

Он обвел взглядом зал – колонны, трон, богов, застывших в позах, которые тысячелетиями считались величественными.

– Ваш создатель спит уже пять тысяч лет. А я пришел вас навестить. По старой дружбе.

Финис шагнул вперед. Лицо его оставалось спокойным, но Люмена знала его достаточно, чтобы увидеть: бога смерти сейчас трясет изнутри.

– Ты лжешь, – сказал Финис тихо. – Я помню каждую душу, что уходила в вечность. Я помню начало мира. Там не было тебя.

– А меня там и не было, – легко согласился Итер. – Я пришел позже. Но я видел, как вас создавали. Сидел у него на плече, пока он рисовал твои глаза, Финис. Спорил с ним, когда он делал тебя слишком печальным. Говорил: сделай хоть капельку света, а то люди испугаются. Но он не послушал.

Он подошел к столу, провел пальцем по лунному камню. На камне остался след – золотой, мерцающий, будто камень в этом месте вдруг вспомнил, что он когда-то был звездой.

– Хотите, расскажу, как вы устроены? – предложил он. – Из чего сделана ваша божественность? Почему вы не можете умереть, но можете сойти с ума?

Он обернулся. Улыбнулся.

– Хотите узнать правду о том, кто вы на самом деле?

Люмена смотрела на него и чувствовала то, чего не чувствовала никогда за все тысячелетия своего существования.

Страх.

Не за себя. За то, что сейчас услышит.

Потому что в его глазах, в этих золотых искрах, пляшущих на темном дне, она вдруг увидела отражение. Себя. Но не такую, какой привыкла видеть в зеркалах небесной цитадели. А маленькую. Нарисованную. Чью-то.

И у этой отраженной Люмены были чужие глаза.

– Кто ты? – прошептала она.

Итер склонил голову набок. Жест был странно знакомым – она сама так делала, когда разглядывала людей.

– Я? – переспросил он. – Я тот, кто помнит ваше начало. И тот, кто, возможно, станет свидетелем вашего конца.

Пауза. Ровно такой длины, чтобы сердце успело сделать три лишних удара.

– А еще я чертовски давно не пил нормального вина. Настоящего, терпкого, чтобы драло горло и напоминало, что ты живой. У вас здесь есть такое? Или боги питаются только амброзией и чужими молитвами?

Никто не ответил. Тишина в тронном зале длилась вечность.

А потом Финис шагнул к гостю и сказал то, чего никто не ожидал:

– Пройдем в мои чертоги. Я хочу поговорить с тобой наедине.

Итер усмехнулся, и усмешка эта была теплой, почти человеческой.

– Смерть всегда была самой умной, – сказал он. – Пошли, старик. Поболтаем.

Они вышли. А боги остались. И мир вокруг них больше никогда не будет прежним.

Дверь за ними закрылась без звука.

Это было неправильно – двери в чертоги Финиса всегда звучали. Они должны были звучать. Тысячелетия назад Люмена специально слушала этот звук: глухой, тяжелый, окончательный. Звук, после которого кто-то никогда не возвращался. А сейчас створки сомкнулись бесшумно, равнодушно, навсегда. Тишина навалилась, как высота.

В зале пахло рассветом. Её рассветом. Тем самым золотым, теплым, обещающим. Но впервые за тысячелетия Люмена не чувствовала в этом запахе себя. Он висел в воздухе отдельно, как чужая одежда, которую на тебя надели, пока ты спал.

Она подошла к столу. Провела пальцем по тому месту, где стоял Итер. Камень под рукой был холодным. Ледяным. Лунный камень не мог быть ледяным – он всегда хранил тепло ночного света. А сейчас он выстыл, как выстывает печь, в которой никогда не разводили огонь.

– Люмена.

Голос Беллы прозвучал странно – без металла. Богиня войны стояла у своего кресла, и меч в её руке всё еще был обнажён. Лезвие дрожало. Тонко, едва заметно, но Люмена видела – по стали бежала мелкая дрожь.

– Убери меч, – сказала она тихо.

– Что?

– Убери. Он тебе не поможет.

Белла посмотрела на клинок так, словно видела его впервые. На стали проступил иней. В тронном зале, где не бывало зимы, где сама Люмена каждое утро разгоняла холод, на мече богини войны цвёл белый, колючий иней.

– Это я? – спросила Белла. Голос её дрогнул. – Я сделала?

– Ты не можешь делать холод, – ответила Люмена. – Ты – война. Ты – жар битвы, пот, кровь, горячая сталь. Ты не умеешь морозить.

Они посмотрели друг на друга.

В глазах Беллы, стальных, всегда ясных, сейчас плескалось что-то мутное. То, чего Люмена не видела у неё никогда. Белла не знала этого выражения, но Люмена – знала. Она видела его у смертных. Когда тем сообщали, что их ребёнок мёртв. Когда приговорённому зачитывали приговор. Когда любовь уходила и не возвращалась. Это было лицо человека, которому сказали правду.

– Я не умею морозить, – повторила Белла механически. – А он умеет. Этот… гость. Он вошёл и принёс холод. А я просто стояла рядом.

Она уронила меч. Сталь грохнула о камень, и звук этот был таким обычным, таким человеческим, таким неправильным для богини, что Люмену передёрнуло.

– Соберись, – приказала она. Голос её звучал ровно, красиво, но внутри всё скрежетало так, что казалось – ещё мгновение, и механизм рассыплется. – Мы боги. Мы правим этим миром тысячелетия. Мы…

– Мы ненастоящие, – перебил Солюм.

Он стоял в тени колонны. В той самой тени, где прятался всегда. Но сейчас Люмена впервые заметила: тени у него не было. Совсем. Тень была только от колонны – длинная, острая полоса. А тело Солюма, пронзенное утренним светом, не отбрасывало ничего. Оно просто… висело в воздухе, как пыль в солнечном луче.

– Солюм, – позвала она. – Твоя тень…

Он посмотрел вниз. Долго смотрел на пол, где должно было быть черное пятно, а была только золотая плитка. Потом поднял глаза.

– Её нет, – сказал он просто. – И я не знаю, почему. Я всегда знал, почему всё происходит. Тайны мира – они были моими. Я читал их, как книги. А сейчас… я открыл себя и увидел чистую страницу.

Он улыбнулся. Улыбка была страшной – тонкой, кривой, без тепла.

– Знаешь, что самое смешное? Я всю жизнь хранил тайны. Думал, что знаю всё. А оказалось, главная тайна – это я сам. И я о ней даже не догадывался.

Люмена шагнула к нему. Хотела коснуться, утешить – она же богиня любви, она должна уметь утешать. Но рука замерла в воздухе. Потому что она вдруг поняла: она не знает, как это делается. Все её тысячелетия наблюдений за людьми, все собранные коллекции вздохов и поцелуев – это была теория. А практики не было. Никогда.

Она умела заставлять людей влюбляться. Но не умела любить сама.

– Что нам делать? – спросила Белла. Голос её окреп – богиня войны брала себя в руки, хваталась за знакомое, как утопающий за соломинку. – Мы должны что-то делать. Собрать совет. Призвать других богов. Допросить этого… Итера.

– Допросить? – Солюм хмыкнул. – Ты видела его глаза? Ты чувствовала, что случилось с воздухом, когда он вошёл? Мы не можем его допросить. Мы даже не можем его коснуться. Он – наш создатель. Точнее, друг нашего создателя. А мы…

Он не договорил.

В зале снова повисла тишина. Та самая, от которой немеют кончики пальцев. Та, что поёт низкой, вибрирующей нотой где-то под рёбрами.

– А мы – игрушки, – закончила Люмена за него.

Слово упало в тишину, как камень в воду. Круги пошли сразу – по лицам, по мыслям, по самой реальности, которая вдруг стала зыбкой, как болотная ряска.

Игрушки. Она произнесла это вслух. Богиня рассвета, богиня любви, та, чьё имя высекали на свадебных амулетах и чей образ рисовали на стенах храмов, – сказала про себя: игрушка. И мир не рухнул.

Небо не упало на землю. Солнце не погасло. Реки не потекли вспять. Ничего не случилось. Просто в груди, там, где всегда горел тёплый золотой свет, вдруг образовалась пустота. Маленькая. С игольное ушко. Но достаточная, чтобы сквозь неё потянуло холодом.

– Финис ушёл с ним, – сказала Белла. – Зачем?

– Финис всегда был умнее нас, – ответил Солюм. – Он понял, что сопротивляться бесполезно. Или что узнавать правду нужно первому. Или…

Он замолчал.

– Или что? – спросила Люмена.

Солюм посмотрел на неё. В глазах его, тёмно-карих, почти чёрных, горели красные искры – последний свет заката.

– Или ему всё равно. Пойми: если мы – творение, если у нас есть создатель, который нас придумал, то Финис – смерть. Его создали, чтобы забирать души. А если души – тоже творение? Если всё, что он делал тысячелетиями, – просто часть чужого сценария? Что ему тогда остаётся?

Люмена вспомнила глаза Финиса. Серо-голубые, прозрачные, как вода. В них всегда была усталость. Глубокая, космическая усталость существа, которое видело слишком много концов. А теперь оказалось, что он и сам – чей-то конец. Нарисованный. Придуманный.

– Мы должны пойти за ним, – сказала она вдруг.

Белла уставилась на неё, как на безумную.

– К Финису? Сейчас? Когда там этот… этот…

– Именно поэтому. Мы не знаем, что он говорит Финису. Не знаем, что выйдет из их разговора. А Финис – единственный из нас, кто может сохранить голову. Потому что ему терять нечего.

– А нам есть что терять?

Вопрос Беллы повис в воздухе. Честный. Страшный. Без ответа.

Солюм качнулся от колонны. Шагнул к Люмене. Ближе, чем подходил обычно. Настолько близко, что она почувствовала запах вечера – сухой, пряный, с ноткой дыма.

– Ты права, – сказал он тихо. – Нам нужно идти. Но не всем сразу. Если мы ввалимся толпой, он либо замолчит, либо скажет то, что мы не готовы услышать все одновременно. Кто-то должен пойти первым.

– Я пойду, – сказала Люмена.

– Почему ты?

Она задумалась. Всего на мгновение. Но в это мгновение вместилось всё: тысячелетия наблюдений за чужой любовью, коллекция разбитых сердец, холод под рёбрами и это новое, липкое, мерзкое чувство, которое она не могла назвать, потому что никогда его не испытывала.

– Потому что я должна понять, – ответила она наконец. – Если я – богиня любви, но сама не способна любить… если это не моя вина, а конструкция… если меня такой создали… я должна это знать.

Она поправила волосы – идеальные, золотые, живые. Руки дрожали. Впервые за тысячелетия руки дрожали.

– Останьтесь здесь, – сказала она. – Если я не вернусь…

– Что? – спросила Белла. – Что тогда?

Люмена посмотрела на дверь, за которой скрылись Финис и гость. На дверь, за которой, возможно, ждала правда. Или безумие. Или пустота.

– Если я не вернусь, – сказала она тихо, – значит, правда тяжелее, чем мы думали. И тогда… тогда решайте сами, хотите ли вы её знать.

Она шагнула к выходу. Светильники в зале дрогнули. Тени на стенах ожили, потянулись к ней длинными пальцами. Но Люмена не обернулась. Сзади молчали боги. Впереди молчала дверь.

Она толкнула створку. За дверью оказалась тишина. Не та тишина, что бывает в пустых залах, и не та, что наступает после ссоры. Это была тишина-существо. Густая, тёплая, живая. Она дышала. Она слушала. Она ждала.

Коридор уходил вперёд и вниз – Финис всегда жил глубоко, под толщей камня, ближе к тем, кого провожал. Воздух здесь был плотнее, пах сырой землей и чем-то, что можно назвать тленом. Стены здесь были сложены не из лунного камня, как в цитадели, а из чёрного базальта, гладкого, отполированного временем до зеркального блеска. На стенах горели светильники, но свет их был странным – не золотым, не белым, а сероватым, как предрассветные сумерки.

Люмена пошла вперёд. Шаги её были бесшумны – даже здесь, на камне, даже в тишине. Она всегда умела ходить так, словно не касалась пола. Но сейчас это умение казалось чужим. Наведённым. Кем-то прописанным в её природе.

Ты – чья-то фантазия.

Голос Итера звучал в голове, как звучит колокол – долго, гулко, не замолкая.

Нарисовали. Вдохнули жизнь. А потом про вас забыли.

Она остановилась. Прижалась ладонью к стене. Базальт под пальцами был холодным, но не ледяным – хранил тепло глубоких слоёв земли. Люмена закрыла глаза. Сосредоточилась на себе. На том, что внутри.

Золотой свет горел. Тёплый, ровный, знакомый. Но теперь она прислушивалась к нему иначе. Искала швы. Стыки. Места, где один кусок прилеплен к другому.

Ничего. Или она не умела их видеть. Или их не было. Или…

– Ты пришла быстрее, чем я думал.

Голос Финиса раздался из темноты впереди. Люмена открыла глаза.

Он стоял в арке, ведущей в библиотеку. Один. Итера видно не было. Финис выглядел как всегда – седые волосы, бледная кожа, глаза цвета выцветшего неба. Но что-то изменилось. Что-то в том, как он стоял. Как смотрел. Как молчал.

– Где он? – спросила Люмена.

– В библиотеке. Пьёт вино и читает книгу, которую я запретил открывать даже себе.

– Какую книгу?

Финис усмехнулся. Усмешка была тёплой – последний луч перед закатом.

– Ту, где написано моё имя. Настоящее. Не то, что я носил тысячелетиями.

Люмена шагнула ближе. Коснулась его руки. Кожа Финиса была прохладной, как всегда, но под ней чувствовался ток – жизнь, которой у смерти быть не должно.

– Ты веришь ему?

Финис посмотрел на неё долго. Очень долго. Так смотрят на тех, кого собираются оставить.

– Он знает вещи, которые невозможно знать, – ответил он наконец. – Он назвал мне имена. Все. Те, что стёрты из памяти мира. Те, что я сам забыл, потому что хранить их слишком долго – пытка. Он помнит каждое.

Пауза.

– А ещё он показал мне свои руки. Там, под кольцами, – ожоги. От творения. Такие же, как у Него. Как у того, кто спит.

– Ты видел Создателя?

– Нет. Но я чувствовал его. Когда Итер говорил, я чувствовал рябь. Как будто где-то глубоко, на самом дне мира, кто-то вздохнул во сне.

Люмена сжала его руку. Крепче, чем следовало. Финис не отдёрнул.

– Что нам делать? – спросила она. Голос её дрогнул – впервые за весь день. – Я не знаю, что делать. Я всегда знала. Я – богиня. Я дарила любовь. Я решала судьбы. А сейчас я стою в коридоре и чувствую, что мои руки – не мои.

– Твои руки – твои, – ответил Финис. – Даже если тебя создали, это не отменяет того, что ты сделала. Тысячелетия любви, подаренной смертным. Тысячелетия рассветов, которые ты зажигала. Это было по-настоящему. Потому что мы чувствовали это по-настоящему.

– А если наши чувства – тоже часть сценария?

Финис промолчал.

Тишина в коридоре стала гуще. Тени на стенах замерли, прислушиваясь. Где-то далеко, в библиотеке, звякнул бокал.

– Хочешь поговорить с ним? – спросил Финис.

– С Итером?

– Да.

Люмена посмотрела в арку. Там, за ней, горел тёплый свет – не её, не золотой, а красноватый, живой, с отблесками пламени. Там ждал тот, кто знал правду. Тот, от кого пахло мирами.

– Хочу, – сказала она.

Но не двинулась с места. Потому что боялась. Богиня рассвета, богиня любви, та, что видела миллионы судеб и ни разу не дрогнула, – стояла в коридоре и боялась шагнуть вперёд.

Финис смотрел на неё. В глазах его не было осуждения. Только усталость. И странная, тёплая нежность.

– Тогда иди, – сказал он. – Я подожду здесь. Если захочешь уйти – уйдёшь. Если захочешь остаться – останешься. Выбор за тобой.

Он отошёл в сторону, освобождая проход.

Небесная цитадель, тронный зал Совета Богов

Рассвет

Люмена знала: Совет начинается с опозданием, и это ее вина.

Она задержалась в Нижних мирах – прилипла взглядом к паре влюбленных на городской стене. Юноша дарил девушке гранат, разрезанный так, что зерна блестели, как рубины на бархатной кожице. Она смеялась, прикусывала губу, краснела до корней волос. Он смотрел на нее так, словно она была единственным светом во всем проклятом мире, а он – человеком, который всю жизнь прожил в темноте.

А через три года он ее предаст. Люмена знала это наверняка – видела нити судьбы, сплетенные в тугой, болезненный узел, который развяжется слезами, разбитой посудой и пустотой там, где сейчас с трепетом стучит сердце. Но сейчас, в этот момент, на этой стене, любовь была настоящей. Идеальной. Хрупкой, как гранатовое зернышко. Достойной сохранения в коллекции.

Поэтому она опоздала.

– Ты выглядишь… задумчивой, – заметил Солюм, когда она скользнула на свое место за круглым столом из лунного камня.

Он сидел напротив, как всегда в тени колонны, хотя солнце уже хозяйничало в зале. Бог заката умел находить темноту даже в самом ярком свете – темнота сама находила его. Сегодня он был особенно хорош: глубокий синий оттенок плаща, медные искры в волосах, глаза, в которых, как в догорающем костре, тлели красные угли.

– Я наблюдала, – ответила Люмена, поправляя волосы – идеальные, но руки требовали занятия.