Хроника Медной зари

Он смотрел на нее с портрета, и казалось, смотрит сквозь время. Длинные, темные, волосы, собранные у затылка в небрежный узел, открывая высокий, чистый лоб и сбритые виски. Правильные черты лица: резко очерченный подбородок, прямой нос, тонкие, чуть иронично поднятые в уголках губы. Но главное – глаза. Миндалевидные, подчеркнутые темными дугами бровей. Цвет их на монохромном снимке угадывался лишь по глубине тона – самые темные пятна на всей странице. В них не было ни скуки, ни показного величия. Был лишь лед. И заинтересованность хищника, рассматривающего незнакомый, но потенциально любопытный объект.

Взгляд зацепился за подпись.

Джейд Делакур. Первый Наследник Дома Люксория. Статус: Действующий. Сфера деятельности: не кодифицирована.

«Не кодифицирована», – повторила она про себя, водя пальцем по лаковому уголку страницы. Это означало все что угодно. Или ничего. Но для нее, в тишине архива, это означало начало. Холодное, тихое, опасное начало. Она закрыла книгу. Латунные застежки сошлись со звуком, похожим на щелчок взведенного курка. Алетейя подошла к терминалу чтобы вернуть книгу.

За спиной раздался шорох – слишком бесшумный, чтобы быть шагом. Мурашки пробежали по коже ещё до того, как она обернулась. Перед ней стоял мужчина с портрета, который она несколько секунд назад так внимательно изучала.

Его голос, сладкий и бархатный, заставил сердце застыть на ударе:

– Мне передали, что ты меня искала?

Его взгляд навалился на неё, словно свинцовое покрывало, парализуя волю. Алетейя едва успела подумать о своей силе, как он повелительно прошипел:

– На колени.

Глаза его заволокло изумрудным туманом.

Принуждение!

Команда обрушилась удушающей лавиной, грозя сломать и подчинить. Алетейя внутренне сжалась, ожидая жгучего унижения падения, но… ничего не произошло. Вместо покорности из глубин её существа, без зова и усилия, поднялась ответная волна – тихая, холодная и абсолютно чуждая.

Это была не её магия. Это было что-то дремлющее, проснувшееся от прикосновения чужого вторжения. Оно не атаковало – оно просто отвергло. Разум Алетейи, окутанный этой незваной защитой, стал неприступной крепостью, чьи стены гасили чужую волю, как звук в вакууме.

Надменное лицо Джейда задрожало, будто фарфоровая маска, выдав на миг чистое, почти детское недоумение. Он вскрикнул и схватился за висок, словно пораженный пронзительной болью.

Времени анализировать, что это была за сила, не оставалось. Алетейя, воспользовавшись его замешательством, резко толкнула Делакура плечом и бросилась прочь.

Выскочив на улицу, Алетейя пыталась втянуть в легкие воздух, который казался густым и обжигающим. Пот стекал со лба солёными ручейками. В этот самый момент у тротуара остановился паровой извозчик, и из его двери показалась Патриция.

Не раздумывая ни секунды, Алетейя рванулась вперёд, втолкнула ошеломлённую подругу обратно в кабину и впрыгнула следом. Дверь захлопнула с такой силой, что вся кабина задрожала – будто от этого удара зависела их жизнь.

– Гони! Немедленно вперёд! – выдохнула она, впиваясь пальцами в обшивку сиденья.

С лязгом и шипением заработали шестерёнки, извозчик дёрнулся и с резким свистом пара рванулся вперёд.

Патриция, поправив выбившуюся прядь волос, свела брови и пристально уставилась на подругу. Её молчаливый взгляд требовал объяснений.

– Пат, я всё расскажу. Только не здесь, – Алетейя нервно бросила взгляд на спину извозчика, понизив голос почти до шёпота. – Нам нужно скрыться.

– Скрыться? – Патриция растерянно повторила. – Но куда? Куда мы едем?

Алетейя на мгновение замерла, её глаза метнулись к заднему окошку, будто выискивая в потёмках улиц преследователя. Сделав короткий, резкий выдох, она выдохнула, глядя прямо перед собой:

– В Трущобы. Едем в Трущобы.

Глава 9. Джейд

Джейд Делакур застыл, не в силах принять произошедшее. Его взгляд, всегда острый и властный, внезапно потух, стал пустым, будто лишённым души. Он отправил мысленный приказ Алетейе, ожидая знакомого, почти приятного сопротивления чужого сознания – того барьера, который предстояло сломать или обойти. Но вместо этого его воля на полном ходу врезалась в абсолютную, глухую стену. Разбилась вдребезги, оставив в его разуме лишь оглушительное эхо и осколки собственной силы.

Что… что это было?

Гул в голове медленно стихал, уступая место чему-то новому, отвратительно-горькому. Сомнению. В себе. По его телу пронеслась волна жгучего жара, от которого кровь ударила в виски, а кулаки сжались до хруста костей. Как такое возможно? Моё принуждение не могло не подействовать! Оно всегда срабатывало. Он применял свою силу по велению Императора, и не раз – глаза были его верным оружием, послушным продолжением его воли. Его приказы были законом для реальности.

А теперь… теперь в сознании этой ничтожной лабораторной крысы оказалась возведена стена.

Не барьер, не защита – именно стена, холодная, монолитная и насмешливо непреодолимая. Та, что отметила его силу как нечто незначительное. Оскорбительное.

Уязвлённое самолюбие, острое как порез, вспыхнуло в груди и тут же переплавилось в чистый, белый, яростный гнев. Пустота в его взгляде исчезла, сменившись леденящей, смертоносной решимостью. Так смотрит охотник, упустивший добычу и поклявшийся не просто догнать, а растерзать.

Да что она себе позволяет?.. Я сломаю её.

Джейд сделал глубокий вдох, заставляя воображаемую волну спокойствия растечься по лицу, скрывая под ней бурю унижения и ярости. Он провёл рукой по безупречным волосам, заложил руки в карманы и неспешной, уверенной походкой вышел из Архива. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым пульсом. Ещё утром он должен был доложить Императору об спешном выполнении приказа. Теперь же вёл на исповедь, где ему предстояло признаться в собственном бессилии. Император не прощал слабости. Джейд мысленно примерял на себя возможные наказания, и каждая мысль оставляла на душе ледяной ожог.

Тронный зал встретил его гробовой тишиной. Мрачная мощь трона лишь подчёркивала призрачную бледность Императора, делая фигуру похожей на изваяние изо льда и кости. Изумрудные глаза, холодные и бездонные, уставились на Джейда, словно взвешивая его на невидимых весах. У ног Венуса, на тонком серебряном поводке, прижавшись к холодному камню, сидела обнажённая девушка. Она была живым аксессуаром, который Император не удостаивал взглядом, – молчаливым доказательством его абсолютной власти над всем, что имеет форму и душу.

Делакур склонился в безупречном поклоне. Когда он заговорил, его голос был отполированным шёпотом, идеальной маской покорности:

– Великий Хранитель Первой Крови, осмелюсь доложить…

– Ты выполнил приказ? – Голос Императора рассек тишину, плоский и безжизненный, не терпящий преамбул.

– Да, Император. «Старейшина дома Арс подчинена, но…», —произнёс Джейд, и под ровной гладью тона клокотала унизительная горечь. Он чувствовал, как каждый мускул напряжён до дрожи.

– Что? – Интонация не изменилась. Казалось, Джейд рассказывает ему о погоде за окном.

Внутри Джейда всё сжалось в тугой, болезненный узел. Руки, спрятанные в карманах, непроизвольно задрожали.

Держись. Худшее впереди.

– Процесс подчинения могла видеть её племянница. Алетейя Эмберлэйн.

Пауза повисла в воздухе, густая и давящая.

– И ты устранил свидетеля? – в голосе Венуса мелькнула тонкая, как лезвие бритвы, нить нетерпения.

Джейд закрыл глаза на долю секунды, делая последний шаг в пропасть.

– На неё… не подействовало ментальное воздействие, – выдохнул он на одном дыхании, стиснув челюсти до боли. Он стоял неподвижно, как осуждённый, ожидая удара.

Тишина длилась вечность. Затем Император медленно поднял руку и кончиками пальцев провёл по своему мраморному лбу, словно смахивая невидимую пыль размышлений.

– Хм… Вот как… – его голос, всегда монотонный, внезапно ожил. В нём появилась странная искра заинтересованности, настолько несвойственная ему, что от неё стало ещё страшнее. – Она нужна мне. Живой. Найди её.

Эти слова прозвучали не как прощение, а как отсроченный приговор. Джейд позволил себе едва уловимое движение грудной клетки – сдержанный выдох, в котором застыло лезвие облегчения. Я найду её. Превращу каждую минуту её свободы в ад и лично приволоку к подножию этого чёрного трона. Это был его шанс. Не просто исправить ошибку – стереть её, переплавить унижение в жестокую победу.

Не поднимая глаз, сохраняя на лице непроницаемую маску идеального слуги, он отступил на положенное число шагов. Лишь за спиной, когда тяжёлые двери начали смыкаться, его плечи распрямились, а во взгляде, устремлённом в полумрак коридора, вспыхнул холодный, неумолимый огонь охотника. За ним в тронном зале оставалась лишь гнетущая тишина, которую разрывало тихое, прерывистое дыхание девушки у ног повелителя.

Глава 10. Генри

На северной окраине Внешнего кольца утро инспектора Генри Локвуда начиналось не с первого глотка кофе, а с его приготовления. С неторопливого, выверенного ритуала, превращавшего хаос мыслей в порядок.

Сначала – мерный скрежет ручной кофемолки, крошащей тёмные зёрна. Затем – шипение пара в узком носике медного турки. Генри заводил стальной таймер с тихим, метрономным щелчком, и его ровное тиканье вторило размеренному биению сердца. Аромат свежей гущи, горьковатый и плотный, медленно наполнял кабинет, вытесняя запах пыли и беспросветности.

И только когда раздавалось торопливое бульканье, а тёмная, почти чёрная жидкость переливалась в потертую фарфоровую чашку с отбитой ручкой, его день мог начаться по-настоящему.

Первый глоток был обжигающим ударом. Лёгкая горечь прожигала язык и раскатистой, густой волной разливалась по нёбу, безжалостно стирая последние следы утренней сонливости. Он пил медленно, с закрытыми глазами, давая кофеину и привычке сделать свою работу.

Поставив пустую чашку на единственный свободный угол письменного стола, Генри погружался в бумаги. Порядка здесь не было и не могло быть – лишь архипелаги папок, возвышающиеся над морем рапортов, донесений и нераскрытых дел. В его «отделе», если это громкое слово можно было применить к крошечной конуре на отшибе, не было никого, кроме него. Он был и следователем, и клерком, и силой, пытающейся создать в северной части Внешнего кольца хотя бы подобие законности. Работа велась днями и ночами, и редкие перерывы, отмеченные свистом турки и звоном фарфора, были единственными маячками в этом бесконечном потоке.

Его мускулистая фигура, больше приспособленная для действий, чем для сидения, склонилась над документами. Написание отчётов было для Генри тяжкой и, как он подозревал, абсолютно бессмысленной повинностью. Он был уверен, что в кабинетах Внутреннего кольца никто и никогда не прочтёт этих исписанных листов. Но таковы были правила. Он опустил плечи и вступил в этот бумажный бой.

Раздался звонок —хриплый, надтреснутый лязг, будто внутри аппарата с трудом вращалась ржавая шестерёнка, ударяя по медному колпачку. Здесь ему не звонили.

– Доброе утро, инспектор. Девушка у нас мёртвая…на улице, – сообщил мужской голос с той плоской, будничной интонацией, какой говорят о сломанном механизме.

Генри замер, и тишина в кабинете вдруг стала звенящей. За тишиной и порядком в этом секторе ревностно следили члены ДОП – местного отряда добровольной охраны правопорядка. За полгода его пребывания здесь не было ни одного подобного звонка. Ни крика, ни даже громкой пьяной драки – лишь монотонное, угольное гудение повседневности.

– Место огородили?

– Да, как могли.

– Адрес. Сейчас буду.

Мужчина назвал перекрёсток. Генри начал поспешно собираться. Движения его стали резкими, точными. Поднявшись, он закрепил на поясе компактный пневмопистолет с блестящим латунным баллоном и электродубинку. Захватив два потертых кожаных чемодана с инструментами, он вышел.

Названный адрес находился достаточно далеко от участка. Служебного транспорта ему, единственному инспектору на весь север, не полагалось. Его омнибус стоял у входа – верный «друг», собранный своими руками из старого каркаса и деталей, выменянных на рынке. Конструкция из кованого железа на двух огромных колёсах с металлическими спицами была похожа не на транспорт, а на бронированное воплощение воли к порядку, которое держалось лишь на упрямстве и мастерстве её создателя.

Кабина тряслась, пар из клапана шипел в такт работе двигателя. Ехать по узким улицам было мукой, но даже это было лучше, чем лишние несколько минут дышать воздухом трущоб. Вскоре инспектор спешился. Его встретила плотная дымовая завеса и тяжёлый, сладковатый запах угля, въевшийся в каждую щель и обволакивавший всё, как вторая кожа. Повсюду теснились обшарпанные лачуги, кое-как укреплённые заплатами из медного листа и жести.

Дойдя до места, Генри огляделся. Ограждение действительно было, но больше напоминало баррикаду: местные жители снесли всё, что нашли – шлакоблоки, куски арматуры, обломки ржавых рычагов и даже дверцу от печи.

Рядом с этим импровизированным заграждением инспектора ожидал пожилой мужчина. Его одежда была живой историей трущоб: кожаный фартук до колен, покрытый слоистыми напластованиями пятен – чёрными разводами угольной пыли, ржавыми подтёками, застывшими каплями припоя и воска. Под фартуком виднелся поношенный жилет с дюжиной кармашков, из которых торчали образцы товара: медные трубки, пружинки, свинцовые пломбы. Старик приветственно приподнял шляпу, цвет которой был неразличим от количества заплаток.

– Доброе утро, инспектор. Это я звонил. Арчибальд Стиф, глава здешнего ДОП, – он показал на рукав, где красовалась медная нашивка в виде шестерни, обвитой цепью.

– Рассказывайте, что знаете, – выдавил Генри слова, чёткие и холодные, как тиканье шестерёнок в часах.

– Да что тут рассказывать-то? Великая шестерня, да ничего не знаем! Как так вышло – померла, а никто ни звука не слышал? – Старик с досадой осмотрелся, достал из кармана промасленный платок и закашлялся. – Жалко её. Эльзой Норман звали. Хорошая девушка была.

– Кто нашёл тело?

– Да вот я и нашёл. Шел на лавку открывать, а она тут… Опросил соседей – все как воды в рот набрали.

Инспектор выдавил из себя ещё несколько вопросов, выстроенных как патроны в обойме. О круге общения. О привычках. О возможных долгах или связях.

Старик только разводил руками, и его ответы были такими же скудными и безликими, как пейзаж вокруг. Работала в бюро во Внутреннем кольце, далековато. С соседями не ссорилась, тихая была. Ни намёка на скандал, на тайну, на вспышку страсти или страха.

Ничего. Пустота. Тихий тупик в конце грязного переулка.

Генри отключился. Он смотрел сквозь старика, уже не слушая. Каждая фраза лишь забивала очередной гвоздь в крышку этого дела, которое грозило превратиться в ещё одну пыльную папку на полке с надписью «Безрезультатно». Никаких зацепок. Только труп, тишина и всепроникающий запах угля.

Детектив глубоко, шумно вдохнул, словно ему не хватало воздуха. Его губы плотно сжались и побелели, а взгляд стал тяжёлым и неподвижным, словно свинцовая печать.

Он подошёл к трупу. На чёрной, усыпанной угольной крошкой и галькой земле её бледность резала глаза. А на лице, обращённом к свинцовому небу, застыло выражение полнейшего, немого ужаса. Труп я сам не осмотрю как следует. Придётся писать Хэнку.

Вокруг тела лежал густой ковёр следов – не преступника, а бесцеремонных зевак, которые, глазеть, успели растоптать в грязи все, что могло бы стать уликой. Генри сдержал раздражённый вздох. Крови не было – казалось, она просто рухнула. Он воткнул в грунт рядом с телом латунный пробоотборник и повернул вентиль. Поршень с резким шипением выстрелил, забрав аккуратный столбик земли. Образец, помещённый в подписанный стеклянный цилиндр, занял своё место в чемодане. Затем он установил громоздкую треногу со стереофотокамерой. Щелчки затвора прозвучали сухо и бесстрастно, словно костяные пальцы. Сделав снимки тела и всех ракурсов местности, Генри не стал прикасаться к жертве – лишнее касание могло стереть последние, уцелевшие от любопытных толп, свидетельства.

Его возможности здесь были крайне ограничены: отсутствие помощников, финансирования, нормальной лаборатории – всё это сводило расследование к гаданию на кофейной гуще. Даже не знаю, убийство ли это… Но попробую сделать хоть что-нибудь.

Закончив, он повернулся к старику:

– У вас здесь есть пневмопочта?

– Есть, в лавке моей, – старик, до этого внимательно наблюдавший за каждым движением инспектора, кивнул на покосившееся здание с ржавой вывеской.

На листе пергамента Генри наспех начертал короткое, сухое письмо в свой бывший участок. Надеюсь, старина Хэнк не откажет. Отправив капсулу в трубу, он тоном, не терпящим возражений, сказал Стифу:

– Труп заберут через пару часов. Присмотрите, чтобы его никто не трогал. Никто.

Не дожидаясь ответа, он собрал инструменты и направился к омнибусу, чувствуя на спине тяжёлый, испытующий взгляд всего квартала.

Здание, проступившее из дымовой завесы, можно было назвать участком лишь с огромной натяжкой. Черные от копоти стены, торчащие медные трубы, ржавые замки – всё это напоминало неработающий механизм закона, давно вышедший из строя.

По количеству хлама в зале дежурств можно было предположить, что когда-то здесь кипела работа. Но Генри Локвуд, прибывший по приказу начальства «навести порядок в трущобах», застал лишь гробовую тишину. Всмотревшись в пол, он угадывал остатки черно-белой мозаики – теперь лишь грязное зеленоватое пятно. Всё, что не смогли украсть, гнило в углах грязными кучами.

Генри, стараясь не смотреть по сторонам, прошел в свой кабинет. Это была его крепость – последняя защита от внешнего мира грязи, дыма и упадка.

Он медленно заварил кофе, сел в кресло, закинул ноги на стол и закурил.

Еще один день в этой дыре.

В голове стояла гудящая пустота.

За работой Генри любил слушать музыку. Звуки механических инструментов навевали воспоминания о коллегах, обсуждении дел, просторном светлом кабинете. То, что начальник назвал повышением, было ссылкой. И он знал, за что. Во время одного из обычных выездов он спас напарника, ослушавшись прямого приказа. Его не уволили, но он чувствовал – все только и ждали удобного момента, чтобы избавиться от него. Так он и оказался здесь, став главным заключенным в своем же участке.

Анализ проб грунта не дал ничего существенного. Стандартные тесты на pH, структуру, посторонние включения – всё говорило лишь о грязи городских трущоб. «Надеюсь, Хэнк что-то обнаружит», – без особой веры подумал Генри.

Уже поздним вечером, разбирая бумаги, он вдруг вспомнил о стереофотографиях. Совсем теряю хватку. Осмотр места – и забыть про снимки.

Вооружившись мощной лупой, он погрузился в изучение отпечатков. И среди хаотичного ковра сапог и ботинок его взгляд выхватил почти невидимое – цепочку четких следов босых ног. Они вели не от тела, а к нему, прямо к стене дома жертвы и обрывались там. А на увеличенном снимке шеи… да, странные отметины, не похожие ни на что из виденного им ранее.

Нужно было срочно ехать и осмотреть стену этого дома. Генри взглянул в окно. Глухая ночь. Улицы трущоб тонули во тьме, кое-где рваный свет фонарей лишь подчеркивал непроглядную черноту боковых улиц. Идти сейчас было безумием – можно было пройти в двух шагах от ключевой улики и не заметить. Визит пришлось перенести на рассвет.

Проработав до полуночи, Генри спустился в подвальный душ, смыл с себя пыль дня и, даже не раздеваясь, рухнул на потертый диван в углу кабинета.

Глава 11. Генри

Во Внешнем кольце время текло иначе. Оно не определялось положением солнца – лишь густотой желтоватого смога, стелющегося между крышами жестяных лачуг. Эта удушающая пелена, пропахшая гарью и кислятиной канав, сглаживала границы дня. Генри узнавал дни недели по звукам за окном: сегодня рёв паровых двигателей сменился детскими криками и смехом. Значит, суббота.

Когда-то, сразу после перевода, он пытался выбираться с свой дом во Внутреннем кольце. Теперь же мысль о возвращении— чтобы вновь остро почувствовать пропасть между прошлым и настоящим, – казалась невыносимой. Пути назад не было. Но он всё ещё сражался.

Щелчок, протяжное шипение. Пневмопочта выплюнула капсулу.

Ответ от Хэнка. Спасибо, старина.

Уголки губ Генри дрогнули в подобии улыбки, но взгляд оставался пустым.

Он подошёл к массивному зеркалу в оправе из чёрного металла, покрытого плотным слое копоти. Из глубины стекла на него смотрел незнакомец. Карие глаза, когда-то цепкие и насмешливые, теперь отражали лишь усталую тоску. Под ними залегли фиолетовые тени, словно следы от ударов. Генри провёл ладонью по огрубевшей щетине.

Когда же я стал таким?

Привычным движением он вскрыл капсулу, взял кружку остывшего кофе и рухнул на диван. Прочёл – и остатки сна слетели. Слова впивались в сознание, как осколки: «тело обескровлено», «четыре точечные отметины на шее». Он вскочил и зашагал по кабинету, маршируя от стены к стене.

Что это? Зверь?

Воздух в комнате вдруг стал тяжёлым, густым. Дыхание участилось, стало поверхностным. Генри схватился за спинку дивана, заставив себя сделать глубокий, дрожащий вдох.

Так. Дыши.

Он вновь схватил стереофотографии, водя по ним лупой до тех пор, пока в глазах не поплыли круги. Никаких звериных следов. Только череда чётких, странных отпечатков, ведущих к стене.

Не теряя ни минуты, он рванул к омнибусу. Место нужно осмотреть сейчас же.

Дом, в котором Эльза снимала комнату, ничем не выдавал вчерашнего происшествия. Дети и кричали, и бегали – жизнь, грубая и быстрая, уже затянула пробоину, оставленную смертью. Генри, наблюдая это, понимал: здесь так живут. Когда весь мир о тебе забыл, ты учишься забывать сам. Концентрироваться на горе – значит утонуть. Поэтому смерть в трущобах – не трагедия, а досадный инцидент. Его замечают, о нём на мгновение смолкают и тут же стирают из памяти, как нелепый случай.

Генри подошёл к стене. Они были здесь. Те самые следы – не звериные, а человеческие. Отчётливые, будто кто-то шёл босиком по вертикали. В горле застрял холодный ком. Логика, его верный инструмент, дала сбой, скользнула в пустоту. Зверей в городе не было уже сто лет, не считая крыс.

Значит, нужно искать человека.

Он критически оглядел себя в боковом зеркале омнибуса: длинное пальто с оторванными пуговицами, жилет с потёртыми латунными заклёпками, масляные пятна на брюках. Вид бродяги-механика, а не инспектора. Надо было переодеться.

Он постучал в дверь одной из комнат соседнего дома, окна которого выходили на узкую улицу, где и было обнаружено тело. Дверь открыл мужчина в выцветшем жилете и стоптанных тапочках. В помутневших глазах плавала апатия.

– Здравствуйте. Инспектор Локвуд. Вы знали Эльзу Норман?

– Убитую, что ли? – голос был хриплым, без интереса.

– Да.

Мужчина внезапно напрягся, оглянулся и потянул Генри за рукав, выдыхая в лицо тяжёлый перегар.

– Видел, как её убили, – прошипел он. – Голый мужик. На неё прыгнул, в шею впился… а потом – хвать! – и на крышу. Как кошка.

Он нервно хихикнул, и Генри отстранился.

Что за бред!

Дальнейший обход был бесполезен. Двери оставались глухими, и уже сгущались сумерки. Генри собрался было уходить, когда на втором этаже одного из кирпичных домов, в стороне от основного следа, скрипнула петля.

На пороге стояла девушка. Её светлые волосы и фарфоровая кожа казались инородным телом в этой грязной реальности. Генри на миг задержал взгляд на её лице: тонкие черты, острый нос и глаза цвета зимнего неба, в котором читался немой ужас. Она нервно оглянулась вглубь квартиры, пытаясь телом закрыть проём.

– Здравствуйте. Инспектор Локвуд. Вы были знакомы с Эльзой Норман?

– Добрый день, – её голос был тихим, но чётким. – Нет.

– Может, видели что-то необычное в последние дни?

Её взгляд вдруг стал ледяным, острым.

– Нет.

Генри попытался заглянуть за её плечо. Девушка резко двинулась, чтобы захлопнуть дверь, но он успел подставить носок ботинка.

– Как вас зовут? – спросил он, не меняя тона.

Пауза повисла в воздухе, густая, как смог.

– Алетейя, – наконец выдохнула она. – Алетейя Эмберлэйн.

Глава 12. Алетейя

Дорога до Внешнего кольца заняла около трёх часов. Молчание было густым и тягучим, как машинное масло, обволакивая всё вокруг. Алетейя не решалась заговорить – даже безвольный извозчик мог передавать Калистрии информацию. Побег в трущобы казался единственным выходом, хоть она и не представляла, как выжить в этом мире грязи и отчаяния. Но искали бы её там в последнюю очередь – в этом она была почти уверена.