Пятый мир

На балконе стало очень тихо. Никто не спешил комментировать эти слова, и Мирэлл на миг задумался, не признает ли сейчас Элайна правоту брата, не заставил ли он её хорошенько задуматься о своих истинных мотивах. Наконец послышался глубокий вдох и спокойный голос его жены.

– Уходи, Мартин.

– Что?

– Уходи, – повторила она. – Я сейчас слишком зла на тебя.

– Но…

– Ещё слово, Мартин, и клянусь, это будет последний раз, когда я назвала тебя братом.

– Да что ты такого нашла в нём, чтобы всю семью на него променять?!

– Что нашла? – медленно переспросила Элайна. – Что ж, слушай. Я в нём нашла честность, порядочность и доброту. Я нашла друга, единомышленника и защитника. У него нет наследства, нет титула и нет именитых родственников, но он с лихвой компенсирует их блестящим умом и талантом, о котором ты, Мартин, можешь только мечтать.

Её младший брат с шумом втянул носом воздух, сильно задетый последними словами.

– Вот ты какого обо мне мнения? – глухо произнёс он. – Рад, что ты наконец открылась. Уж прости, что я не таким гением уродился, как ты.

– Мне жаль, что я обидела тебя, – ответила Элайна, и в её напряжённом голосе отчётливо слышались усталость и досада. – Но в этом виноват только ты сам. Если ты не желаешь вести себя, как разумный, взрослый человек, то мирись с тем, что к тебе как к таковому и не относятся.

Последовала ещё одна пауза, и затем – раздражённое фырканье.

– Блеск, – оскорблённо выпалил Мартин, после чего до слуха Мирэлла донеслись его удаляющиеся шаги.

Элайна и Реджинальд остались стоять на балконе в угрюмом молчании.

– Зря ты ему это сказала, – наконец, упрекнул Эмберхилл.

– Ему восемнадцать, а не восемь, – непреклонно отрезала его сестра. – Пусть уже повзрослеет.

– Ты же знаешь, ему тяжело приходится, – напомнил тот. – Мартин не одарен искрой создателя, как ты или я… или Стармонт. Ему с детства приходилось с трудом добиваться того, что нам давалось с лёгкостью.

– Пусть он и не наделен даром творить, но он не глуп и не беспомощен, – парировала Элайна. – Отец много требует от него и излишне строг, но он прав. Если дать Мартину волю, он будет круглыми сутками жалеть себя, а это непростительное расточительство, с его-то потенциалом.

– И ты выбрала такой «тактичный» способ ему об этом сообщить, – ядовито оценил Реджинальд.

– Твоё попустительство только портит его, – с упрёком заметила Элайна. – Хватит с ним нянчиться, иначе он так никогда не научится думать своей головой. Он и так вечно повторяет то за отцом, то за тобой, – она помедлила, а когда заговорила снова, голос её звучал с нежной грустью: – Помнишь, до четырёх лет у Мартина была та забавная особенность? Он не мог подняться, если падал на пол, и валялся как парализованный, пока его не ставили на ноги? Мама тогда ещё в шутку звала его стрижонком.

Реджинальд мягко засмеялся.

– Припоминаю…

– Глядя на него сейчас, я понимаю, что нужно было назвать его попугаем.

– Очень смешно.

Между ними на время воцарилась тишина куда более мирная, чем до этого.

– Знаешь, почему отец с тобой не может совладать? – наконец подал голос Эмберхилл. – Вы слишком похожи. Ему должно быть сложно подолгу выдерживать пикировки с собственным отражением.

– Вот ещё глупости какие, – фыркнула Элайна. – Ни капли я на него не похожа.

– Да. Именно это он мне на днях и сказал, – насмешливо хмыкнул её брат. – Практически теми же словами. Даже тон тот же.

– Отстань, Редж, – в голосе Элайны недовольство причудливо смешалось с иронией. – Иди лучше ловить Мартина, пока он не уничтожил от горя и обиды все запасы вина в доме.

– Это неосуществимо. У нас бездонные подвалы с вином.

– Скажи это нашему излишне увлекающемуся брату. При должном вдохновении он способен творить невозможное…

– Ты надолго ещё тут задержишься?

– Нет.

Реджинальд помедлил, словно ожидая, что сестра добавит что-то ещё, но та молчала. В итоге он, больше ничего не сказав, оставил её в одиночестве. Мирэлл ждал, когда его жена тоже уйдёт, чтобы окольными путями вернуться в зал и оставить произошедшую ссору родственников только между ними. Но вместо того, чтобы последовать за братом, Элайна, не заметив Мирэлла, подошла к перилам балкона. Облокотившись на них локтями, она некоторое время разглядывала сад, пребывая в своих мыслях, пока наконец не обернулась, увидев мужа. Их взгляды встретились. На лице Элайны за долю секунды отразилась самая разнообразная гамма чувств: от удивления и растерянности до стыда и беспомощной обречённости. Сам Мирэлл, должно быть, выглядел как пробравшийся в дом вор, но очень старался казаться невозмутимым.

– Привет, – тихо сказал он.

– Привет, – эхом отозвалась Элайна и, помедлив, подошла к нему, присев рядом на скамью. – Так, хм, ты был тут всё время?

– Ага.

– И, должно быть, бессмысленно спрашивать, всё ли ты успел услышать.

– Бессмысленно, – согласился Мирэлл.

– Прости.

– За что?

– Ну, – она нервно постучала себя указательным пальцем по кончику носа. – Для начала за моих братьев-балбесов. Я не знаю, как заставить их вести себя прилично.

– Просто забудь, – предложил он. – Всё, что они говорят и думают, меня не беспокоит. Я женат на тебе, а не на них.

Это заставило её коротко рассмеяться.

– Вот была бы умора, будь ты женат на них, – шутливо сказала Элайна, взяв мужа под руку и положив голову ему на плечо. – Их возмущённый крик стоял бы от земли до небес круглые сутки.

– Не смешно.

– Это как посмотреть, – она помедлила. – Ещё прости за всё, что тебе тут пришлось выслушать о себе. За то, что я вообще говорила о тебе за твоей спиной.

– Ты не сказала ничего плохого, насколько я помню, – Мирэлл улыбнулся. – Признаться, пара моментов заставила меня растрогаться.

– Даже не начинай, – предупредила Элайна. – Мне и так стыдно. Лучше забудь, что я тут наговорила.

– Ни за что.

– Кошмар.

Они ненадолго замолчали. До слуха доносились переливы скрипки и фортепиано, сливающиеся в нежную симфонию. Помедлив, Мирэлл взял жену за руку и поднялся со скамьи, увлекая за собой. Элайна вопросительно изогнула брови, но, когда он обнял её за талию левой рукой и, поймав ритм мелодии, закружил в неторопливом танце, по её губам скользнула расслабленная улыбка.

– Думаю, мне тоже следует извиниться, – сказал он, разглядывая её лицо, освещенное бледными лучами уличных фонариков. – Не стоило подслушивать.

– Окажись я на твоём месте, – задумчиво протянула та с ноткой веселья в голосе, – обязательно бы затаилась и всё на свете подслушала. Не каждый же день выдается шанс узнать, что о тебе думает твой супруг.

Мирэлл шагнул назад и она, плавно обернувшись вокруг своей оси под его рукой, вновь скользнула в его объятия.

– В таком случае, смею заметить, что мне отчаянно нравится всё, что обо мне думает моя супруга.

– Мирэлл, – простонала она, пряча лицо на его плече, – я же попросила.

Прижав её ближе к себе, Мирэлл неспешно вёл их в танце по мраморным плитам погружённого в мягкий полумрак балкона, наблюдая за парящими над головой светлячками. И, казалось, не осталось никого в целой вселенной, кроме мерцающей бархатом ночи и тихой музыки, льющейся с далёких вершин звёздного свода.

– Знаешь, – помолчав немного, произнёс он. – Если представить, что ты вдруг оказалась на моём месте и подслушала, что я о тебе думаю, я бы сказал…

– О нет…

– Я бы сказал, что нашел в своей жене честность, порядочность и доброту, нашел друга и единомышленника. Сказал бы, что у неё есть наследство, титул и именитые родственники, но всё это ничего не стоит в сравнении с её блестящим умом, талантом и ослепительным сиянием, способным озарить даже самую тёмную ночь.

Элайна сбилась с ритма, почти останавливаясь. Неторопливо покачиваясь в такт музыке, они смотрели друг на друга, окружённые пением сверчков и ласковой ночной прохладой. Положив голову на плечо мужа, Элайна долго безмолвствовала, водя кончиками пальцев по рукаву его пиджака, и наконец смущённо шмыгнула носом.

– Ну и наговорил бы ты ерунды, Мирэлл, – дрогнувшим голосом прошептала она.

Глава 7. В клетке

Шли дни, и жизнь постепенно возвращалась в привычное русло. Выходные закончились, отчёт о нападении в метро был благополучно сдан начальству, учёные в штабе ломали головы над происхождением убитого существа, а Габриэлла продолжала дежурства под бдительным руководством Феликса. Всё вновь стало привычным и обыденным.

Больше не было ни загадочных монстров, ни массовых убийств… ни Алистера. Перевернув вверх дном и встряхнув её разум, как пресловутый снежный шар, демон исчез также внезапно, как и появился. И всё это в целом, по меркам любого нормального человека, было хорошо.

Габриэлла привыкла относить себя к числу «нормальных людей». Быть может, она бы даже смогла убедить себя, что просто придумала Алистера, если бы не подарок, стоящий теперь на полке над кроватью, и ураган противоречивых чувств и мыслей, осаждающих сознание каждую свободную минуту. Одним незатейливым взмахом руки Алистер раздвинул границы её мира так широко, что втиснуть их в привычную действительность было так же невозможно, как поместить сотни миль горных хребтов в её крохотную квартирку. Габриэлле вдруг стало тесно, будто её заперли в тёмном, замкнутом пространстве, где было совсем нечем дышать. Лёжа ночами в кровати, она перекатывала в руках стеклянный шар, зачарованно наблюдая, как снежные блёстки плавно опускаются на вершины гор, и вспоминая кружащее голову чувство свободы, когда она оказалась под звёздным небом и не было больше ни стен, ни преград. Какая-то новая часть её самой билась и кричала в глубине души, умоляя выпустить её на свободу, но Габриэлла не знала, чего именно хочет. Что ищет, день за днём выходя из дома? Чего ждёт?

Феликс замечал, что с напарницей творится что-то неладное, и поначалу списывал её состояние на шок после столкновения с монстром. Габриэлла не спешила его разубеждать, в надежде избежать вопросов, но по прошествии месяца он явно начал подозревать, что дело вовсе не в этом. Бертран замечала настороженный, тревожный огонёк в его карих глазах, но продолжала упрямо повторять, что с ней всё отлично. После нескольких безуспешных попыток вывести её на откровенность Эмери, сдавшись, «наябедничал» Жаклин. Габриэлла ворчала и злилась, но игнорировать требование явиться к начальству не могла. Только вот как объяснить им всем, что с ней происходит, если она сама этого не понимает?

– До меня доходят тревожные новости, наблюдатель Бертран, – Жаклин Бронт, немолодая сухощавая женщина с тёмными, чуть тронутыми сединой волосами, собранными в тугой пучок, обратила на свою подчинённую невыразительные бледно-голубые глаза, постукивая шариковой ручкой по деревянной столешнице. – Вы нездоровы?

Габриэлла мысленно перебрала уже с десяток нейтральных вариантов ответа, но так и не решила, какой из них будет достаточно убедительным, чтобы прекратить ненужные допросы.

– Совершенно здорова, – она покрутила на пальце кольцо с гравировкой отдела наблюдателей. – Должно быть, просто устала.

– Ваш напарник сообщил мне, что в последнее время вы иначе себя ведёте, – непреклонно продолжала Жаклин. – Стали невнимательной. Это неприемлемо, учитывая ваши обязанности. Вы должны понимать наше беспокойство.

Габриэлла вдруг задалась вопросом, не станет ли она первым в истории стражей наблюдателем, которого уволят за профнепригодность.

– Я скорректирую своё поведение, – сдержанно пообещала она. – Вам не о чем переживать.

– Я переживаю лишь о том, что ваше состояние станет причиной ошибки и кто-нибудь пострадает из-за вашей оплошности, – холодно ответила Бронт. – Поэтому я спрошу ещё раз. Вам есть что мне рассказать?

В противовес взрывному характеру Феликса их начальницу отличал жёсткий и холодный нрав, что давно ни для кого не было новостью, но отчего-то Габриэлле всегда казалось, что именно её Бронт недолюбливает. Хотя сложно было сказать почему. Она хорошо справлялась со своими обязанностями, писала сносные отчёты, никогда не проявляла фамильярности или неуважения и нечасто лично взаимодействовала с Жаклин. Так откуда было взяться неприязни?

«Ты просто всё выдумываешь», – твердо решила Габриэлла и покачала головой в ответ на последний вопрос руководительницы.

– Я в полном порядке.

Бронт, раздражённо скривив тонкие губы, пару раз щёлкнула ручкой, пристально разглядывая собеседницу.

– Что ж, тогда можете быть свободны, – решила она. – Но имейте в виду, что, если я сочту вашу работу неудовлетворительной, последствия для вас будут неприятные.

– Я понимаю, – смиренно кивнула Габриэлла и, поднявшись на ноги, поспешила ретироваться, мысленно гадая, что это за последствия такие.

Феликс ждал в коридоре, и стоило ей выйти из кабинета, аккуратно закрыв за собой дверь, шагнул ближе.

– Что она сказала? – спросил он.

Габриэлла скользнула по нему равнодушным взглядом, проходя мимо.

– Мы с вами знакомы?

Напарник недоумённо моргнул и поспешил следом.

– Вот только не нужно обижаться, – проворчал он. – Я о твоём благе забочусь.

– Я тронута, но не стоит, – на ходу отозвалась она, шагая по бесконечно длинному коридору в сторону жилых корпусов. – Твоя забота приведёт к тому, что меня вообще уволят…

Он опешил.

– Что за чушь? Тебе Жаклин такое сказала?

– Нет. Но очень на то было похоже, – Габриэлла помедлила, задумчиво глянув на напарника. – Что вообще происходит со стражами, которых выгоняют? Они умирают?

Феликс, размышляя, почесал кончик носа.

– Не знаю, если честно, – наконец признался он. – За всю мою практику никого никогда не увольняли, все как правило рано или поздно сами уходят в небытие… или погибают.

– Значит, я буду первой, – заключила Габриэлла, скорбно вздыхая.

– С чего ты это решила?

– Бронт меня недолюбливает.

– Глупости.

Габриэлла только молча пожала плечами. Доводов для продолжения спора у неё не было, а аргумент вроде: «она так страшно на меня смотрит, будто я пнула её котёнка», звучал слишком уж глупо. И всё же эта встреча, вкупе с поведением напарника, заставила её задуматься о своём поведении. Она ведь и правда в последнее время была сама не своя – стала тихой и рассеянной, отвечая невпопад. Не удивительно, что Феликс заволновался. Стоило взять себя в руки и привести разбушевавшиеся чувства в порядок, иначе рано или поздно это действительно плохо закончится.

Но как?

Раньше она взирала на мир будто сквозь толстое стекло – всё казалось тихим, приглушённым и далёким. Даже собственные эмоции. Но всего за день знакомства Алистер разбил это стекло вдребезги, пробудив в ней бурю, и принёс в дар страшное проклятье – Габриэлла начала сомневаться, что её жизнь…это вообще жизнь. Всё казалось серым и однообразным.

Пустым.

До этого в ней существовала твёрдая уверенность, что перерождение стражем и борьба с тенями – это её предназначение. Что работа, пусть довольно монотонная, приносит пользу, что она, Габриэлла, не бездушная часть механизма, и у нее есть цель, мнение, убеждения.

Куда всё это вдруг подевалось?

Закрывая глаза, она видела лишь горные вершины и звёздное небо. Она хотела это небо, а выданное не по её воле «предназначение» вело её под землю. Она мечтала о заснеженных горных пиках, а получала гул поездов и безликую толпу.

Как она вообще жила до этого?

Ей очень хотелось поговорить с кем-нибудь из коллег и узнать, чувствовал ли хоть один из них нечто подобное, но одновременно с этим ей страшно было спрашивать. Что, если с ней что-то не так? Что, если у неё вновь отберут воспоминания? Сотрут ту Габриэллу, которая сломалась и обезумела, и создадут новую – послушную и спокойную. Ту, у которой не было ни гор, ни звёзд, о которых можно мечтать.

У которой не было красноглазого демона с жестокой улыбкой.

Нет уж. Стоило самостоятельно разобраться во всём, что с ней творится, и начать с того, чтобы успокоить своего излишне опекающего коллегу. Её собственного смятения было вполне достаточно, если ещё и Феликс начнет паниковать, то один из них точно свихнётся.

«Начнем с малого, – покосившись на шагающего рядом в угрюмом молчании напарника, подумала Габриэлла. – Я, кажется, задолжала кое-кому обед».

Глава 8. Проблемы и решения

– Выглядишь довольным, – Габриэлла плутовато наблюдала за сидящим напротив Феликсом.

– Бесплатный обед – хороший повод для радости, – вытирая губы салфеткой, сказал он.

– Конечно-конечно, – сцепив пальцы замком, его напарница поставила на них подбородок и смешливо сощурила глаза. – За три дня радоваться начал, как я погляжу.

– Хватит ёрничать, Бертран, а то отправишься на дежурство, – пригрозил Феликс, возвращаясь к трапезе. – Ты-то, как я погляжу, уже поела.

– А ты жестокий человек, охотник Эмери, – иронично заметила Габриэлла, но через мгновение её шутливый настрой угас, и она с преувеличенным вниманием принялась крутить в руках вилку. – Скажи, Феликс, а ты влюблялся когда-нибудь?

От подобного вопроса тот едва не поперхнулся, с подозрением уставившись на собеседницу.

– Что за намёки?

– Не намёки, – Габриэлла кисло улыбнулась, бросив на него короткий взгляд исподлобья. – Просто интересно, могут вообще стражи в кого-нибудь влюбиться?

– Ты что, влюбилась? – по непонятной причине лицо Эмери едва ли не посерело от ужаса.

Бертран возмущённо округлила глаза.

– Ой, ну что ты сразу так буквально всё воспринимаешь?! – отложив вилку, она отвернулась и, подперев рукой голову, обиженно буркнула: – Зря я вообще спросила.

Повисла угрюмая тишина. Феликс, то и дело поглядывая на напарницу, доедал свой шницель, а она демонстративно смотрела в сторону, постукивая каблуком ботинка по полу. Обеденный перерыв был в самом разгаре, и почти все рестораны и кафе в округе были забиты до отказа. В зале одного из самых популярных стейк-хаусов, где двум стражам чудом удалось урвать свободный столик, царила оживленная болтовня, мимо проходили посетители и официанты, из колонок под потолком доносилась какая-то незатейливая современная композиция, а за окном вовсю сыпал снег. Габриэлла разглядывала нарисованные на стекле жёлтые звёздочки, чувствуя как её вновь охватывает тоскливая меланхолия, преследующая её в последнее время.

– В городе совсем не видно звёзд, – потерявшись в своих мыслях, она заметила, что произнесла это вслух, только когда Феликс, решив, что она обращается к нему, негромко хмыкнул.

– Зимой их редко видно.

– Их не видно и летом, – повернув к нему голову, сказала Габриэлла.

Эмери нахмурился, с необъяснимой тревогой разглядывая её лицо.

– С чего вдруг ты заговорила о звёздах?

– Без причины, – его собеседница, пожав плечами, снова отвернулась. – Мы никогда не смотрим на небо.

– Потому что в небе нет теней, – напомнил Феликс.

– Да, – протянула она, – там только звёзды. Бесконечное множество звёзд.

– Ты осознаёшь, что ведёшь себя странно? – не выдержав, спросил Эмери. – И уже давно. Что с тобой случилось?

– Просто вдруг пришло в голову, что я ничем кроме работы раньше не увлекалась, – удивившись собственной откровенности, призналась Габриэлла, наблюдая, как за окном кружатся крупные хлопья снега.

– И в качестве нового хобби ты решила избрать астрономию? – Феликс насмешливо хмыкнул.

Бертран сумрачно покосилась на собеседника.

– Почему бы и нет? – проворчала она. – Или стражам вообще запрещено что-то любить или чем-то увлекаться?

– Да что за бес в тебя вселился? – нахмурившись, Эмери с подозрением разглядывал её лицо.

«Знал бы ты об этом бесе, убил бы меня на месте», – подперев рукой голову, Бертран тяжело вздохнула.

– Всё со мной нормально, – меланхолично отозвалась она. – Просто… после перерождения у меня вместе с воспоминаниями будто отобрали интерес к жизни.

Эмери помолчал немного, явно дожидаясь каких-то пояснений, но когда их не последовало, вопросительно изогнул брови.

– И что, это трагедия какая-то?

Уязвленная его равнодушием, Габриэлла досадливо взглянула на собеседника.

– Хочешь сказать, тебя такие мысли никогда не беспокоили?

– Нет. С чего бы вдруг? – он пожал плечами. – Откуда этот депрессивный настрой? Раньше тебя подобные вещи не волновали.

«Меня раньше вообще мало что волновало».

Когда она так и не ответила, Эмери чуть смягчился, и в его голосе заскользили незнакомые умиротворяющие нотки, словно он пытался успокоить хнычущего ребёнка.

– Слушай, Бертран, не понимаю я, что за мракобесие творится в твоей голове, но если это настолько важно, займись ты этой свой астрономией или что там тебе интересно. В конце концов, ну подумаешь – забыла ты, чем раньше увлекалась. Что мешает придумать новое увлечение? Тебе же не запрещают.

Медленно складывая журавлика из салфетки, Габриэлла помолчала, размышляя над его словами. Феликс не видел ничего страшного в её желании заняться чем-то ещё помимо работы. Да и в целом, никто не требовал от стражей бесчувственности. Всем по большей части было плевать, чем она занята в свободное время. Пусть её перерождение накладывало определенные обязательства, это не означало, что она должна отказаться от всего остального. Осталось только разобраться, куда теперь деть страстную жажду узнать и увидеть больше? Как насытить разум, что не желал больше существовать в тесных рамках ограниченности и неведения? Она забыла мир, в котором жила. Что мешало это вспомнить? Похоже, никакого проклятья Алистер ей не преподносил. Лишь открыл глаза, напомнив, что она всё ещё жива.

– Мне нужен отпуск, – пробормотала Габриэлла, сама удивляясь своему неожиданному заявлению.

– И что ты собралась делать? – Феликс с любопытством уставился на собеседницу.

– Не знаю, – она помедлила. – Поеду путешествовать.

Это мигом лишило Эмери беззаботного настроя.

– Плохая идея.

– Почему?

– Ты, похоже, забываешь, что мы официально даже не существуем, – сумрачно напомнил напарник. – Именно по этой причине мы живем так обособленно и не вступаем в лишний контакт с людьми.

– Я не собираюсь вступать в контакт с людьми, – стоило почувствовать утерянную было почву под ногами, как былые сомнения отступили, возвращая прежнюю уверенность. – Просто хочу посмотреть мир, в котором живу.

– Так купи себе атлас и энциклопедию, – ворчливо посоветовал Феликс. – Не обязательно тащиться на другой край света.

– Кошмар, Эмери, ты такой ограниченный, – она округлила глаза. – Что у тебя за хобби было все эти годы? Кактусы выращивал?

– Умная ты больно, – сварливо отозвался напарник. – Хватит ехидничать, а то я расскажу нашим, что ты тут себе напридумывала в последний месяц. Посмотрим, кто тогда посмеётся.

Габриэлла собралась сказать в ответ что-нибудь особенно колкое, но в этот момент её захлестнула волна стылого холода, не имеющего ничего общего с погодой за окном. Этот холод зарождался в глубине груди, разбегаясь по телу ознобом и накрывая с головой, словно она проваливалась в ледяную купель. В нос ударил приторный запах гниения, смешанный с затхлостью и плесенью. Это чувство могло быть вызвано лишь одним обстоятельством – поблизости заражённый.

Заметив, как улыбка застыла на её губах, а в глазах вспыхнула знакомая тревога, Феликс свёл брови у переносицы, настороженно озираясь по сторонам.

– Вот ведь пакость, – вполголоса процедил он, – поесть нормально не даст…

– Ты ведь уже поел, – сбросив секундное оцепенение, напомнила Габриэлла, выуживая из кармана телефон и окидывая кафе цепким взглядом.

Эмери в ответ только шикнул на неё, пресекая неуместные остроты. Они заметили заражённого одновременно, как только открылась дверь и в помещение вошла группа новых посетителей. Их было трое, и все они беззаботно переговаривались и смеялись, даже не подозревая, что один из них одержим, не замечая белых глаз и чёрной дымки, обволакивающей его с ног до головы. Он сам не знал, что одержим, и не узнал бы до самого конца. Заражение было на начальной стадии. Пока он чувствовал лишь упадок сил и набегающее временами уныние. Но Габриэлла знала: уже в скором времени улыбка на его лице станет неестественной и натянутой, а потом и вовсе пропадёт. Исчезнет радость, еда потеряет вкус, а разум охватят тяжелые, мрачные мысли, изводящие его день за днём, доводя до исступления. И однажды он не выйдет на работу, откажется от общения, проваливаясь в чернейшие глубины депрессии. Возможно, попытается напиваться до беспамятства, чтобы хоть как-то заглушить растущее чувство безысходности, а потом поймет, что куда проще и быстрее пустить себе пулю в лоб. И для него всё закончится. А наевшаяся его жизненной энергией тень отбросит остывающее тело и отправится на поиски новой жертвы.

– Я отправила предупреждение дежурным, – не сводя взгляда с заражённого, тихо сказала Габриэлла, убирая телефон в карман пальто.