Апрельская пыль

«Печально. Я предлагал мир.»

И «исповедь» кончилась. Мягкость испарилась из голоса Дьяка, остался только холодный, безличный гул энергии. Паутина в зале ожила, зашевелилась. «Опустошённые» на стенах застонали в унисон, и их энергия хлынула в чёрную сферу протопортала. Она ожила, в её глубине замелькали искры.

– ЯКОРЯ! – проревел голос Дьяка уже не в голове, а снаружи. Звук гулукуо разнёсся по залу. – ВЫ – МОИ ЖИВЫЕ ЯКОРЯ!

Из паутины у ног Мерлина и Серого выросли крепкие, стальные усики, обхватывая голени, впиваясь в плоть. Одновременно на них обрушился не шквал образов, а точечный удар. В мозг Мерлина вонзилась игла одной, бесконечно повторяющейся мысли: «ТЫ БРОСИЛ ЕЁ ТОГДА, ТЫ БРОСИШЬ И СЕЙЧАС, ОНА УМРЁТ, ОНА УМРЁТ ИЗ-ЗА ТЕБЯ». Цикл. Идеальный, выверенный, разъедающий.

Серый кричал, бился в паутине, пытаясь вырваться, его глаза наполнились ужасом: перед ним, прозрачным призраком, стоял он сам, десятилетний, и плакал, разжимая пустые пальцы: «Где гильза? Отдай! Ты всё потерял!»

Дьяк не атаковал. Он встраивал их самые страшные мысли в энергетический контур портала, используя их душевную боль как топливо и координату. Чёрная сфера росла, и в её глубине уже проступали знакомые очертания: покосившийся забор, крыша сарая… апрель 86-го.

Их общий крик – от боли и ярости – слился воедино. Они проигрывали. Силе. Безумию. Собственному прошлому.

Боль от пут и психический удар смешались, раскачивая сознание. И чтобы не сломаться, оно рвануло не вперёд, в иллюзию, а назад – к тому единственному якорю, что становился тяжелее любой боли. К моменту, когда он перестал быть Серёжей и навсегда стал Серым.

ВСПЫШКА. 1996 ГОД. ИЮЛЬ.

Ему уже двадцать. Он стоял на краю того самого поля, у покосившегося сарая. Не того, целого, из детства. От сарая остались лишь несколько обгоревших брёвен да груда шифера. Посёлок Кошаровка опустел давно – тихий, вымерший, заросший бурьяном в человеческий рост. Через десять лет после эвакуации он рискнул вернуться. Нелегально, конечно. Просто посмотреть. Может, найти что-то из прошлой жизни под рухнувшей печкой. У него за плечами уже жил Харьков, техникум, работа слесарем. Он стал взрослым. Но это место тянуло его, как незаживающая рана.

Он пришёл сюда именно в тот день – 12 июля. Безотчётно. Будто кто-то вёл. В кармане лежала дешёвая водка и пачка «Беломора». Он сел на ржавый каркас старой кровати, торчавший из крапивы, и смотрел на место, где раньше стоял дом. Теперь там развалины. Ничего не чувствовал. Только огромную, сосущую пустоту. Ту самую, что образовалась в апреле 86-го и так и не заполнилась.

Он полез в карман за сигаретами. Пальцы нащупали только пачку «Беломора» и холодный флакон водки. Гильза. Он потерял её тогда, в апреле 86-го, и больше никогда не видел. Пустота внутри стала ещё острее. Он нуждался в этом амулете подаренным тем Мишей, который пришёл из странного и пугающего будущего.

И тут воздух зазвенел. Тихо, тонко, как тогда. Серёжа вскочил, огляделся. Ничего. Только ветер качал верхушки бурьяна. Но звук нарастал, исходя как будто из самого центра пустоты в его груди. Он сделал шаг назад, и его пятка провалилась во что-то рыхлое.

Он оглянулся. Там, где только что застыла груда кирпича, теперь мерцала калитка. Та самая. Нездоровая, дрожащая, как мираж. Сквозь её доски проглядывало не поле, а какая-то густая, фиолетовая мгла. «Как тогда», – царапнуло в груди.

Сергей не испугался. В нём что-то щёлкнуло. Детская клятва, данная у этого места: «Найти. Во что бы то ни стало». Это та самая дверь. Его дверь.

Он, не раздумывая, шагнул вперёд и толкнул покосившуюся створку.

Его не вырвало. Его разорвало. Время, которое он украл своим возвращением, потребовало платы. Он не летел – его молотило в стиральной машине из осколков эпох. Мелькали лица из харьковского общежития, голос тёти Нины, плач Любы в сарае, рёв сирен 86-го, а затем – лишь рваные кадры ускоренного распада: как зарастали улицы, как рушились крыши, как в небе появились странные сполохи, а по полям поползли невиданные твари. Десять лет смерти мира промчались у него перед глазами за секунду.

ВСПЫШКА ГАСНЕТ. 2010 ГОД.

Он упал. Не упал – в него врезалась земля. Не земля – что-то холодное, волокнистое и влажное, отдававшее в ладони трупным зудом. Он лежал ничком на острых обломках бетона, уткнувшись лицом в лужу липкой, тёплой жижи, от которой в ноздри била химическая сладость, смешанная с запахом гниющих фруктов. Воздух не ударил в лёгкие – он влился, как сироп, едкий и обжигающий, заставляя содрогнуться каждую альвеолу. Он поднял голову, давясь кашлем, и слюна, стекавшая с губ, была чёрной.

Стояла ночь. Но не та, тёплая, июльская. Над миром висела грязная, пульсирующая багровым тьма, как запёкшаяся рана на небе. Дождь моросил не водой – с неба сочилась маслянистая плёнка, оставляя на коже ощущение сажи и лёгкого, нарастающего жжения. Он был в Кошаровке. Но это была не его Кошаровка. Это был её труп, растерзанный и переваренный Зоной до состояния навязчивого кошмара. Стены остовов домов не просто стояли – они дышали, покрытые пульсирующими прожилками биолюминесцентного мха, мерцавшего тусклым, больным зелёным светом. Знакомое поле искорёжили жутковатые, стекловидные выступы – аномалии, от которых исходил низкий, унисонный гул, входящий в резонанс с костями черепа. Воздух не просто выл – он скрипел, будто гигантские шестерни перемалывали пустоту.

В его горле снова встал тот детский ком. Но из двадцатилетнего мужчины он вырвался не криком, а хриплым, булькающим рёвом, которое тут же растворилось во всепоглощающем гуле. Он не понял, где он. Он понял кожей, нервами, спазмом в животе – он в неправильном, странном и жутком месте. Он провалился в будущее? И это будущее было концом всего, доведённым до абсолюта, до навязчивой, терзающей плоть реальности. Адом.

На Сергее та же клетчатая рубашка и поношенные джинсы, ткань которых теперь пропиталась липкой влагой и тяжело обвисла. Он сжал кулаки, и под ногти впилась острая крошка бетона, смешанная с чем-то мягким и живым. Ярость поднималась не волной, а как кристалл – холодный, острый, методичный. Ярость вора, укравшего у него всё – детство, дом, само время, саму ткань привычного мира.

Первого мутанта он встретил через два часа. Вернее, услышал. Не рычание – слизкий, чавкающий звук, будто мясо отлипало от мокрого асфальта. Это выла не собака. Это существо нечто с кожей, похожей на потрескавшуюся глину, сквозь которую проступали синеватые прожилки, и слишком гибкий позвоночник, ломающийся при каждом шаге под неестественными углами. От него пахло медным купоросом и разложением. Сергей, ещё не Серый, не закричал. Мужская, хозяйская ярость, ярость того, у кого отняли сам воздух, нахлынула, вытеснив страх похолодевшей тяжестью в груди. Он вырвал из забора арматуру, покрытую шершавой ржавчиной и чем-то скользким, и, с тихим стоном, в котором заключалась вся его украденная жизнь, всадил её твари в бок. Кость хрустнула, не как у животного, а как у насекомого, сухо и резко. Тварь не завыла – исторгла из горлового мешка звук, похожий на шипение лопнувшего пузыря с кислотой.

Он выжил. Потому что в двадцать лет тело – это машина, а ярость – лучшее горючее. Он научился бояться безнадёги позже. За десять лет в этой новой, старой Кошаровке, ставшей частью Зоны, где каждый день вызывал на бой не только с тварями, но и с самой реальностью, пытавшейся вскрыть его разум, как консервную банку. Он не искал сестру. Он искал выход. Дверь обратно в мир, где боль жила с ним простой жизнью, а страх – понятным осколком в груди. Но находил только смертельные аномалии, чьи эффекты впивались в сознание занозами, рождая навязчивые образы и звуки. Всё, что у него теперь – это клятва, данная ребёнком, и пустота на месте гильзы, холод которой он чувствовал на шее кожей, содрогавшейся от каждого неверного звука.

Зона не выжгла из него Сергея, слесаря из Харькова, выжившего после чернобыльской катастрофы. Она методично, день за днём, соскребала его абразивом чуждой физики и пси-воздействия, пока не обнажила голый нерв. Она выковала Серого. Командира. Человека, который ненавидел аномалии не как монстров, а как вора, укравшего у него саму возможность дышать без оглядки. Его холодная ярость выросла в методичную, взрослую настороженность. Это была ярость расчёта, а не истерики. Гильзу, потерянную в детстве, он найдёт гораздо позже – в апреле 2025-го, на этом же месте, уже после того, как Мерлин исчезнет в прошлом. И это замкнёт круг. Но сейчас он этого не знал. Он знал только шершавость ржавой арматуры в руке, кислый вкус страха во рту и всепроникающий гул, который никогда не прекращался.

ВСПЫШКА ОКОНЧАТЕЛЬНО ГАСНЕТ. НАСТОЯЩЕЕ. ЛОГОВО.

Боль в голенях, тупая и разрывающая, вернула его в настоящее с такой силой, что кости задрожали, а в висках застучала кровь. Но в глазах нет слёз. Был абсолютный нуль. Температура, при которой любая эмоция мгновенно кристаллизуется в решение. Он встретился взглядом с Мерлином, и в этом взгляде уже не осталось вопроса из прошлого. Вспыхнул приговор. И инструкция по приведению его в исполнение.

Его рука, движимая этой холодной волей, а не отчаянием, рванулась не к автомату, а к голенищу. К шприцу с «нейрошоком». Не для себя. Для напарника. Чтобы вырвать его из петли, куда Дьяк затягивал. Как и договаривались. Любым способом.

И пока Дьяк, увлечённый процессом вплетения их душ в энергию портала, снизил давление, Серый сделал единственное, что имело смысл после десяти лет в аду. Он перестал бороться с паутиной. Он использовал её напряжение, чтобы сделать рывок. Не к свободе. К Мерлину.

Глава 3

Слом Времени

Рывок был коротким, яростным, против всех законов физики, которые ещё оставались в этом месте. Серый не побежал – его выдернуло из паутины, как пробку, с треском рвущихся шелковидных нитей. Усики на голенях, впившиеся до кости, сопротивлялись доли секунды, прочертив на бетоне кровавые борозды, прежде чем вырваться с мясом. Он не чувствовал этой боли. Вся нервная система мобилизовала силы и перешла на холодный, безошибочный расчёт.

Командир врезался в Мерлина, сбивая того с призрачного кресла. Их тела, сплетённые в падении, ударились о пол, покрытый скользкой биомассой. В глазах Мерлина плясали чёрные круги, его разум парил ещё там, в петле: ОНА УМРЁТ ИЗ-ЗА ТЕБЯ ОНА УМРЁТ ИЗ-ЗА ТЕБЯ ОНА…

– Возвращайся! – прохрипел Серый, его голос прозвучал как скрежет железа по стеклу.

Шприц с «нейрошоком» блеснул в мерцающем свете зала. Не целясь, движением, отточенным в сотнях стычек, Серый вонзил его Мерлину в шею, ниже края шлема. Боль от укола – резкая, электрическая – стала якорем в море психического смрада. Мерлин вздрогнул, его зрачки сузились, фокусируясь. Цикл треснул.

На это ушло три секунды.

Весь зал содрогнулся. Не просто физически – само пространство завизжало, как раненый зверь. Паутина, до этого жившая своим мерным, пульсирующим дыханием, вдруг стала хаотично биться, как сеть, в которую попал кит. Стеной на них обрушился не звук, а чистая, концентрированная обида. Обида вселенского масштаба, смешанная с яростью нарушенного плана.

«ЗАЧЕМ?»

Голос Дьяка врезался в мозг уже не иглой, а кувалдой. Картины в паутине поплыли быстрее, превратившись в месиво из лиц, чисел, взрывов. «Опустошенные» на стенах задёргались в унисон, из их открытых ртов потекли струйки пены, а затем – густая, тёмная субстанция, похожая на нефть. Она стекала по паутине, питая чёрную сферу портала, которая пульсировала теперь аритмично, болезненно.

– Подъём! – скомандовал Серый, уже откатываясь в сторону и нащупывая на поясе гранату. Его голени залиты кровью, но он стоял на ногах твёрдо, как на сваях. – Бьём по питанию! По ним!

Мерлин, откашливаясь, вскинул винтовку. Его руки дрожали от пост-эффектов нейрошока и остатков кошмара, но взгляд прояснился. Он увидел то, чего не замечал раньше: тёмные струйки, текущие от каждого «живого источника» к сфере. Энергетические артерии.

– Понял…

Они выстрелили почти одновременно. Серый – длинной очередью по группе «опустошенных» справа. Пули, попав в тела, не производили привычного хлюпающего звука. Они входили с сухим щелчком, как в гнилое дерево. Тела не падали. Они разваливались, превращаясь в груды серого пепла и рвущихся шёлковых нитей, которые мгновенно чернели и рассыпались в прах. Струйка «нефти» из них прервалась.

Мерлин бил прицельно, короткими очередями, отсекая «артерии». Каждая прерванная связь вызывала судорожный вздрагивание сферы и новый визг пространства. Воздух густел, насыщаясь запахом озона, горелой плоти и того сладковатого мёда, который теперь пах гангреной.

«НЕТ! МОЙ ПОРЯДОК! МОЙ СПАСИТЕЛЬНЫЙ ПОРЯДОК!»

Дьяк парил в центре зала, его гибридное тело корчилось в спазме. Его черты расплывались, теряя последнее подобие человеческого. Теперь он походил на огромный, бьющийся в конвульсиях нервный узел, пронизанный светящимися нитями. Паутина вокруг него натянулась, как струны, и зазвенела на разных частотах.

Звон вошёл в резонанс с костями.

Мерлин скривился от боли в висках, но продолжил стрелять. Серый, выдернув чеку, швырнул гранату Ф-1 в основание сферы. Взрыв грохнул глухо, как в воде, но черная поверхность сферы лишь вздулась пузырем и втянулась обратно, выбросив сноп искр, которые оказались… каплями расплавленного стекла. Одна капля, шипя, впилась Мерлину в плечо, прожгла комбинезон и кожу. Он застонал, кусая губу до крови.

– Не работает! – крикнул он. – Он сам – часть системы!

«ДА. Я – СИСТЕМА. И ВЫ – ВИРУСЫ. ВИРУСЫ БУДУТ ИЗОЛИРОВАНЫ.»

Дьяк перестал бороться с их атакой. Он, казалось, сконцентрировался. И из паутины у пола, из стен, из самого потолка начали вытягиваться фигуры. Не мутанты. Не «опустошенные».

Тени. Плотные, сгустки тьмы, облечённые в едва уловимые формы. Одна – высокая, с плечом, перекошенным неестественным образом, и смутным пятном вместо лица. Другая – маленькая, сгорбленная, с протянутыми, слишком длинными руками. Третья…

Третья была девочкой. В платьице. С двумя косичками.

Серый замер. Не от страха. От узнавания, которое ударило ниже пояса, ледяным колом в глотку.

– Люба… – прошептал он, и его автомат опустился на миллиметр.

Он помнил её такой, когда совсем был мелким. Они вместе шли на остановку, чтобы поехать к бабушке. То самое платье в красный горох и две косички.

Это не галлюцинации. Это концентраты памяти. Сгустки их собственных, самых прожитых, самых выстраданных воспоминаний, вытянутые паутиной из глубин подсознания и облеченные в псевдоплоть из тьмы и статического электричества. Они пахли – пылью после взрыва, детским потом, страхом, малиновым сиропом из прошлого.

Тень-Люба, которой внезапно стало столько, какой Серый видел её в тот роковой день, сделала шаг вперёд. Её нога не ступила на пол – она провалилась в него на несколько сантиметров, оставляя след из мерцающих искр. Она смотрела на Мерлина пустыми глазницами, в которых мерцали отражения апрельского неба 86-го.

«МИША… ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ ОСТАВИЛ?»

Голос точная копия. Той самой, что стонала в сарае. В мозгу Мерлина что-то надломилось. Не болью, а бессилием. Он видел шрам на её щеке – нет, не шрам, а трещину, из которой сочился тусклый свет.

– Это не она, – сипло сказал Серый, но его собственный взгляд приковался к высокой тени с перекошенным плечом. К тени отца. Который ушёл тогда за водой. И не вернулся. – Это ловушка. Мыслительная блевотина.

«СЫНОК… ГДЕ ТВОЯ ГИЛЬЗА? – проскрипела тень отца, и её голос скрипел петлями ржавой двери. – ТЫ ПОТЕРЯЛ. ТЫ ВСЁ ПОТЕРЯЛ».

Серый стиснул зубы так, что заболела челюсть. Он поднял автомат. Прицелился в пустое лицо. Палец на спуске не дрогнул. Но выстрела не последовало. Что-то внутри, глубоко и по-детски, сжалось в комок.

Тени приближались. Медленно, неотвратимо. От них исходил холод, не физический, а экзистенциальный – холод забвения, холод того, что могло бы быть, но не случилось. Они были ходячими воплощениями их вины и тоски.

– Не смотри в глаза! – крикнул Серый, на этот раз себе. – Бей! Бей, чёрт возьми!

Он выстрелил. Очередь прошила тень отца насквозь. Пули вырвали клочья тьмы, но тень лишь дрогнула и продолжила движение. Ранения затягивались мгновенно, как стынет жидкий азот.

Мерлин отступил на шаг, наступив в лужу той самой «нефти». Она прилипла к ботинку с отвратительным чавкающим звуком. Тень-Люба застыла в метре от него.

– Прости, – хрипло выдохнул он. И выстрелил ей в голову.

Вспышка выстрела осветила зал. Тень взорвалась не кровью, а снопом искр и чёрных, липких хлопьев, похожих на пепел сожженных фотографий. Исчезая, она издала звук – тихий, протяжный вздох разочарования.

Но на её место уже шагали другие. Из паутины рождались новые кошмары: тень тёти Нины, кричащая беззвучным криком; тень того первого мутанта с гибким позвоночником; тень моджахеда из под Кандагара, заносящая над головой нож; тень самого Мерлина, но с пустыми, светящимися глазами Дьяка.

Их окружали. Они не могли умереть, потому что были воплощением испуганного разума.

– Энергия! – внезапно осенило Мерлина, его взгляд метнулся к чёрной сфере. Она пульсировала теперь ярче, жадно вбирая в себя тёмную субстанцию, которую источали растревоженные «опустошённые». – Он питается этим! Нашими эмоциями! Нашим страхом! Чем сильнее мы боимся, тем он сильнее!

Серый понял. Он отшвырнул пустой магазин и вщёлкнул новый. Его лицо покрывали мелкие порезы от летящей окалины.

– Значит, перестаем бояться.

– Как?! – Мерлин отбивал прикладом навалившуюся на него тень самого себя.

– По-другому! – Серый заорал, и в его голосе впервые зазвучала не холодная ярость, а отчаянная, почти истеричная решимость. – Вспоминай! Не боль! Не вину! Вспоминай… запах сирени перед сараем! Звук струн на любимой гитаре! Хруст печенья, которое мама тебе сунула в карман! Любое дерьмо, но светлое!

Это был безумный совет. Последнее оружие обречённых. Не против монстра, а против самих себя.

Мерлин зажмурился на долю секунды. Сквозь гул, сквозь боль, сквозь леденящий душу шёпот теней он прорвался туда, куда боялся посмотреть. Не к мигу, когда он убегал. К моменту до. К утру того дня. К Любе, которая, смеясь, толкала его в плечо и говорила что-то про малину, которую они потом соберут. К теплу её руки. К солнечному зайчику на стене сарая.

Он ухватился за этот образ, как утопающий за соломинку. Вцепился в него всеми силами души.

И тень-Люба, почти коснувшаяся его холодным пальцем, вдруг замедлилась. Её контуры поплыли, стали прозрачнее.

Дьяк, в центре зала, издал звук, похожий на шипение перегретого провода.

«НЕТ… ЭТО… НЕПРАВИЛЬНЫЕ ДАННЫЕ…»

Серый делал то же самое. Он отгонял образ плачущего отца, образ пустых пальцев. Он вспоминал. Вспоминал тяжесть той самой гильзы в руке, перед тем как потерять. Её прохладу. Точный рисунок синей окалины на латуни. И момент – да, был такой момент – когда Михаил (Мерлин), улыбаясь, показал ему, как она сверкает на солнце. Не упрёк. Гордость. «Смотри, Серёжка, какая красота».

Этот крошечный, яркий осколок счастья, давно похороненный под грудой боли, он вытащил наружу, как лезвие.

Тень отца остановилась. Её перекошенное плечо выпрямилось. На мгновение в пустоте лица промелькнуло что-то узнаваемое – усталая, добрая улыбка. А потом тень рассыпалась тихим серебристым пеплом, который растворился в воздухе, не долетев до пола.

Это сработало.

Но Дьяк не сдавался. Он вложил всю свою мощь, всю накопленную энергию отчаянных душ в последний, отчаянный шаг. Чёрная сфера портала вздыбилась, из её поверхности вырвались щупальца чистой, искаженной гравитации. Они потянулись не к ним, а к самому центру зала – к Дьяку, к паутине, ко всем «опустошенным».

«ЕСЛИ НЕ ВЫ… ТОГДА ВСЕ ОНИ. ВСЕ ОНИ СТАНУТ ТОПЛИВОМ. Я СОЗДАМ НОВУЮ ДВЕРЬ БЕЗ ЯКОРЕЙ. ИЗ ПЛОТИ И СТРАДАНИЯ».

«Опустошенные» закричали. Впервые за всё время – не стонами, а пронзительным, унисонным визгом агонии. Их тела начало сжимать, сплющивать, втягивать в растущую, ненасытную сферу. Паутина рвалась, осыпаясь хлопьями горящего перламутра.

– Он рушит систему! – закричал Мерлин. – Он использует всю энергию для прыжка! Самоуничтожается!

Серый увидел свой шанс. Единственный. Пока Дьяк сосредоточился на коллапсирующем портале, его связь с окружающей паутиной ослабла. А в этой паутине, как в нервной системе, ещё текли остатки энергии. И был центр управления.

– Прикрой! – бросил он Мерлину и рванулся не от сферы, а вдоль стены, туда, где тело Дьяка переходило в самые толстые, несущие кабели паутины.

Мерлин открыл шквальный огонь по сфере, по вырывающимся из неё щупальцам гравитации. Это было как стрелять в ураган, но это отвлекало. Пусть на секунды.

Серый добежал. Перед ним билось в последних конвульсиях ядро Дьяка – тот самый гибрид человека и идеи. Он не раздумывал. Он выхватил последнюю гранату, выдернул чеку, и, прижав её к тому месту, где у существа должно было быть сердце, навалился всем телом, обхватив его в смертельных объятиях.

«ЧТО… ТЫ ДЕЛАЕШЬ…» – голос в голове стал прерывистым, слабым.

– Возвращаю долг, – сквозь стиснутые зубы прошипел Серый. – За десять украденных лет.

Он не ждал. Он рванулся назад, оставляя гранату в сгустке паутины и плоти.

Взрыв прозвучал глухо, но вспыхнул ярким светом. Бело-жёлтое пламя на мгновение поглотило Дьяка, а затем стало быстро чернеть, всасываемое в ту же гравитационную воронку, что и всё вокруг. Но урон был нанесён. Центральный «узел» разорвался.

По всему залу прокатилась волна немого крика. Паутина вспыхнула и стала гаснуть, нить за нитью, как гирлянда с перебитым проводом. «Опустошённые», ещё живые, один за другим обрывались и падали на пол с мягкими, тупыми звуками. Их мучения прекратились.

Чёрная сфера, лишённая источника энергии и управления, начала неконтролируемо сжиматься и расширяться. Она трещала, как лёд под ногами, из её недр вырывались вспышки света, в которых мелькали обрывки тех самых украденных воспоминаний. Воздух завыл, закручиваясь в вихрь, который начал засасывать обломки, пепел, всё лёгкое.

– На выход! – заорал Мерлин, хватая Серого за плечо. Тот получил ожоги, из рваной раны на боку сочилась кровь, но стоял на ногах.

Они побежали, спотыкаясь о падающие тела и хлопья горящей паутины, к тому месту, где когда-то стояла дверь. Сфера сзади их с громким ХЛОПКОМ схлопнулась до размера теннисного мяча, а затем…

Тишина.

Абсолютная, оглушающая тишина, сменившая рёв.

И затем – мягкая, бархатная ударная волна, которая не повалила, а обняла, пройдя сквозь тело безвредно, но оставив после себя чувство глубочайшей, окончательной пустоты.

Они обернулись.

Глава 4 Рубеж

В центре зала висела, мерцая, идеальная сфера абсолютно чёрного цвета. Размером с мяч. Она не излучала ничего. Ни света, ни звука, ни мысли. Она была дырой. Не в пространстве. В реальности. Аннигилировавшая аномалия оставила после себя шрам.

Всё вокруг неё – искажённое оборудование, остатки паутины, тела – лежало неподвижно. Ничего больше не пульсировало. Не шептало. Институт «Сатурн» умер. По-настоящему.

Мерлин и Серый молча смотрели на эту чёрную сферу. В её поверхности, как в матовом стекле, ничего не отражалось.

– Он… – начал Мерлин.

– Он стал тем, чего хотел, – перебил Серый, хрипло кашлянув. – Частью порядка. Абсолютного нуля. Ничто.

Они стояли так ещё минуту, слушая, как в ушах перестает звенеть. Потом Серый, ковыляя, направился к выходу. Мерлин последовал за ним, в последний раз оглянувшись на зал, ставший склепом для десятков душ и одной безумной идеи.

Коридоры встретили их тишиной и темнотой. Генераторы фонарей натужно выли на исходе, свет стал тусклым и зеленоватым. Они шли, не разговаривая, не ощущая боли от ран, прислушиваясь к звукам своего дыхания и далёкому, знакомому гулу Зоны, который снова просочился сквозь стены, теперь ничем не экранированный.

Только когда они выбрались на поверхность, в предрассветный воздух, который здесь все ещё обволакивал едким покрывалом, но уже обыденным, не с привкусом гнилого мёда, Серый остановился. Он прислонился к обгорелой стене, скользнул вниз и сел, запрокинув голову. Лицо его покрывала сажа, кровь и странные, блестящие на свету следы высохшей перламутровой слизи.

Мерлин опустился рядом. Рука автоматически потянулась к аптечке.

– Дай посмотреть.

Серый молча кивнул. Пока Мерлин обрабатывал ожоги и рваную рану на боку, Серый смотрел в багровеющее небо. Где-то там, за слоями радиоактивной мглы, должен вспыхнуть рассвет.

– Спасибо, – тихо проговорил Мерлин, затягивая бинт.

– За что? – голос Серого был устало-равнодушным.

– За укол. За… рывок. Без этого…

– Без этого мы стали бы частью его коллекции, – закончил Серый. Он помолчал. – Ты прав. Надо было слушать.