Апрельская пыль

И Мерлин увидел. На шее командира, поверх потёртого бронежилета, на грязном, истрёпанном шнурке висела гильза. Не простая. Странная, с характерными следами синей окалины, знакомой до мурашек. Та самая гильза. Которую он, Миша, когда-то подарил десятилетнему Серёже, брату Любы, в том далёком, пахнущем полынью апреле. Сказал тогда, вкладывая в маленькую ладонь: «Носи. Оберег».

Ледяная волна прокатилась от пяток до макушки. Время сжалось в точку, пронзившую грудину. Мерлин встал, не чувствуя под собой ног, и сделал шаг в сторону склона.

– Серёжа? – его голос сорвался, превратившись в хриплый, почти беззвучный выдох, затерянный в ветре.

Фигура на склоне замерла. Потом медленно, с едва слышным скрипом амуниции, обернулась. Командир Серый смотрел на него. Лицо было изрыто шрамами и старыми ожогами, но глаза… Васильковые, ясные глаза, теперь окружённые сеткой морщин, в которых застыли боль и немыслимая усталость. В них не было ни удивления, ни вопроса. Лишь бездонное, знакомое до боли понимание и тот самый немой укор, который Мерлин читал в последнем взгляде Любы.

Командир молчал. Лишь едва заметное движение века – миг, тень, жест – дало понять, что разговор окончен. Сейчас. Он резко, по-военному, дёрнул головой в сторону темнеющей вышки – безмолвный, не терпящий возражений приказ. И отвернулся, снова растворяясь в сумеречном пейзаже Зоны, становясь его частью.

Но этого было мало. Слишком мало. Ответ висел в воздухе, тяжелее свинца, гуще радиационного тумана. Да. Я тот самый. И мы поговорим. Когда-нибудь. А пока – охота продолжается.

***

Серый заговорил с Мерлином позже, когда они остались наедине у потрескивающего, чадящего смолистым дымом костра. В его глазах теперь не было того камня укора – лишь глубокая, выжженная тоска по тому, что навсегда осталось по ту сторону.

– Когда появился тот учёный, я по-дурацки счёл это приключением, – горько, беззвучно усмехнулся Серый, не глядя на огонь. – Видел, как сестра и Миша куда-то спешат к сараю. Потом заметил незнакомца в странном комбинезоне… Он выглядел даже «круче» тебя. Так мне тогда, пацану, казалось. – Он замолчал, пальцы сами потянулись к гильзе на груди, обхватывая холодный металл. – Меня вело любопытство. И чувство, что моему взрослому другу, моему герою, грозит беда. Я побежал следом. Спрятался в кустах у забора. А потом… испугался по-настоящему. И закричал. Решил, что это точно пришельцы пришли забрать тебя и Любу. Помню, как появился Сеня с ружьём, слышал крики. Сердце колотилось так, что в висках стучало. – Его пальцы сжали гильзу крепче, суставы побелели. – «Оберег. Защищает». Думал тогда. Как и сейчас.

Он говорил монотонно, будто зачитывал чужой, заученный доклад, но каждое слово было налито свинцом.

– Потом всё пошло как в плохом сне. Грохот выстрела Сени. Крик сестры… Я не выдержал. Выскочил из укрытия и побежал к сараю. В этот момент гильза – зацепилась за сук. Колючий, мерзкий сук. Шнурок – порвался. А я и не заметил. Вбежал в дверь как раз тогда, когда ты швырял этот «шар» на пол. Видел, как тот незнакомец начинает расплываться. Видел, как сестра тянет к тебе руки. Видел вспышку… Я кричал. Звал тебя.

Он замолчал, глотнув воздух, будто ему снова не хватало дыхания в том сарае.

– «МИША!» – закричал я что есть мочи.

И в этот миг взгляд упал на пол. Рядом с моими кедами, в пыли и осколках, лежала она. Та самая гильза на обрывке шнурка. Как она оказалась там? Тускло блестела в этом странном свете. Я нагнулся, чтобы схватить её, протянул руку…

Но ты уже делал шаг назад. В клубящуюся тьму. Вихрь… он рванул с пола всё. Пыль, щепки. И гильзу. Я успел лишь коснуться её пальцами. Кончиками. Потом она исчезла – её подхватило и унесло в самую середину вихря. Туда, куда исчез ты.

Он разжал кулак, смотря на пустую, исчерченную шрамами ладонь.

– Я зажал в кулаке только воздух. Портал захлопнулся. В сарае стояла тишина. Гробовая. Пахло гарью и… озоном. На полу лежал Сеня и стонал. Люба плакала, прижимая окровавленную ладонь к лицу. А у меня на шее… остался только красный, жгучий след от шнурка.

Гильза исчезла. Её унесло в другое время, в другую реальность. Подарок. Оберег. Символ единственной дружбы, что была у него по-настоящему. Всё, что связывало его с тем единственным взрослым, кто не сюсюкал, а разговаривал с ним на равных.

Он не плакал тогда. Стоял, сжимая в руке пустой, липкий от пота шнурок, и смотрел на то место, где только что мерцала дверь в иные миры. В его детских глазах в тот миг что-то перегорело и погасло навсегда. Осталась ледяная, сосущая пустота под рёбрами. И тихая, недетская клятва, которую он дал сам себе, глядя в эту пустоту: найти. Во что бы то ни стало. Найти тот мир. Найти дверь. Или пробить свою.

Именно эта пустота на шее и этот ледяной огонь в груди привели его, десять лет спустя, в Зону. Временная воронка выплюнула его, уже не мальчика, но ещё не мужчину, на радиоактивный пепел будущего. Он искал не сестру. Не прошлое. Он искал гильзу. А вместе с ней – и ответ. И стал тем, кого стали бояться даже аномалии: сталкером Серым. Командиром. Для которого Зона стала не проклятием, а единственным местом, где могла таиться разгадка.

– Очнулся здесь. Но не тогда. В 2010-м. Через двадцать четыре года. Для меня прошло мгновение. Мне было уже двадцать. Выжил чудом. Потом… Зона стала домом. Она всё стерла и выстроила заново. Научила ходить, дышать, убивать. – Он снова коснулся гильзы. – Нашёл это… год спустя. Валялось у аномалии «Эхо». На том же шнурке. Случайность? Или…

Он поднял на Мерлина свои стальные, бездонные глаза.

– Ты спас Любу от мгновенной смерти тогда. И обрёк на медленную смерть здесь, в моей душе. И на жизнь с тем, кого не любила, из чувства долга. Зачем ты вернулся, Миша? Чтобы увидеть, во что превратился мальчик, которого оставил?

Мерлин встретил его взгляд. Не опустил своего.

– Чтобы попросить прощения. И чтобы найти Дьяка. Он не исчез тогда. Он был выброшен во времени, как ты. Но он ищет способ открыть дверь снова. Любой ценой. Ему нужен новый артефакт. Или… живой якорь. Тот, кто был в той точке. В той временной линии.

Командир Серый долго смотрел на него. Потом медленно, тяжело кивнул. В его взгляде что-то дрогнуло и отступило. Не прощение. Не забвение. Но – понимание. Признание общей судьбы. Теперь их связала не память о свете, а этот долг перед тьмой. Общая вина. Общая охота.

– Значит, будем охотиться, – беззвучно, но чётко сказал командир, поднимаясь. Скрипнули ремни, тяжко вздохнула броня. – Вместе. Потому что это наш общий грех. И наша общая Зона.

Они стояли у костра, два человека, исковерканных одной и той же дверью в прошлое. Два осколка одного разбитого времени. Дверь закрыта. Но её отражение – шрам на щеке незнакомой женщины, холод гильзы в зажатой ладони, тихая ярость в глазах командира – навсегда осталось с ними, стало их частью.

Серый перед уходом сжал в руке гильзу на шнурке. Коснулся пальцами того места на шее, где когда-то остался жгучий след. И, глядя в спину уходящему в ночь Мерлину, позволил себе едва уловимую, кривую улыбку. Не радостную. Признающую странность этой связи.

Мерлин, отойдя в сторону, разжал ладонь. Там, во внутреннем кармане, где когда-то лежал «шар молний», он нащупал рассыпавшийся прах. Не цветок. Не подснежник. Просто горсть сухой, безжизненной трухи, которая ещё секунду назад хранила в себе память об апрельском лесе. Теперь в том кармане лежали осколки двух миров, истлевшие и перемешанные.

И ему, сталкеру Мерлину, предстояло идти дальше – туда, где его ждал командир с гильзой на шее. Туда, где их ждала общая, невысказанная тайна, тяжелее любого артефакта Зоны. Дорога в тьму. Вместе.

глава 1

Молчание перед штурмом

То, что было договорённостью у костра, к утру застыло в воздухе незыблемым фактом. Они шли. Не вместе – плечом к плечу, как делают напарники, а так, как идут по Зоне два одиноких хищника, случайно взявшие один след. Мерлин вёл, сверяясь с картой и показаниями прибора, который теперь молчал, как мёртвый. Серый шёл сзади, метрах в пяти, его шаги были бесшумны, а взгляд, казалось, сканировал не только кусты и развалины, но и спину Мерлина, выискивая в ней слабину или обман.

Молчание между ними застыло густым, звучным дыханием путников, наполненным невысказанными вопросами и грузом общего прошлого. Прерывал его только хрип рации да редкие, вымученные односложные реплики о пути: «Справа – „кипятильник“», «Обходим». Их союз сегодня хрупкое перемирие, скреплённое не доверием, а общей ненавистью к одной цели.

Слухи нашли их сами, на заброшенном кордоне «Чистого неба», где они попытались раздобыть боеприпасы. Дежурный сталкер, старый, с лицом, как высохшая глина, ковырял ложкой тушёнку и бурчал, не глядя на них:

– Лабораторию, говорите? Старую институтскую «Сатурн»? Забудьте. Там теперь не лаборатория. Там – гнездо.

– Мутанты? – уточнил Мерлин, чувствуя, как за его спиной замер Серый.

– Один мутант, – старик хмыкнул, выплевывая жир. – Да такой, что другим мутантам от него тошно. Раньше, слышь, человеком был. Учёным. А теперь… Он не жрёт, как прочие. Он… коллекционирует. Разум. Знания. Людей, которые ещё помнят, как думать. Затянет к себе в паутину – и человек твой ходит, и дышит, и даже патроны заряжает. Только за глазами – пустота. Как будто изнутри всё выели. Контролёр. Даже имя есть – Паук.

Мерлин встретился взглядом с Серым. В васильковых, холодных глазах командира мелькнуло то же понимание. Дьяк. Не умер. Не исчез. Эволюционировал. Портал не выбросил его – он исказил, слил с самой тканью аномального поля. Учёный, желавший контролировать время, теперь стремился контролировать разум.

Их путь теперь вёл на северо-восток, в самую гущу аномальных формаций, в район, отмеченный на самых дерзких картах грифом «Мозговой Шторм». Говорили, там пространство болеет. Воздух висит тяжёлым, липким саваном, в котором рождаются не звуки, а идеи. Обрывки чужих мыслей, забытые страхи, обсессивные циклы безумия – всё это витает в пси-тумане, способном сломать неподготовленную психику за часы.

Они шли уже вторые сутки. Вечер второго дня застал их в полуразрушенной водонапорной башне на окраине зоны влияния «Шторма». Воздух и вправду изменился – он стал плотным, сладковатым на вкус. В ушах стоял неслышимый, но ощутимый гул.

Серый, разбирая свой автомат в углу башни, вдруг спросил, не глядя на напарника. Его голос прозвучал глухо, будто проверяя прочность тишины между ними:

– Мерлин. Странный позывной. Для Зоны. Откуда?

Михаил, чистивший контакты на приборе, замер на секунду. Вопрос прозвучал не как допрос, а скорее как попытка найти точку отсчёта в этом общем безумии. Он взглянул на Серого, на его молодое, искалеченное лицо с глазами старика. Этот мальчишка, ставший командиром, тоже заслуживал какого-то знака. Не дружбы. Признания.

– Не из Зоны, – наконец сказал Мерлин, откладывая прибор. – Из Украины. Там это было не позывным. Скорее – кличкой.

Он помолчал, собираясь с мыслями, глядя в потрескавшуюся стену, за которой гудел пси-туман.

– Был у нас один рейд. Засада в посёлке, зажали в тупике у кирпичной стены. Пули свистели, ребята падали. Командир убит, радист ранен. Казалось – всё, конец. А я сижу, прижавшись к этой пыльной стене, и вижу перед глазами… не карту, не схему прорыва. Вижу отчётливо, как будто наяву: все траектории. Каждую щель в стене, каждую бойницу, откуда бьют, каждую тень, где можно проскочить. Все возможные пути. И самый безумный из них – единственный живой. Как будто кто-то прочертил его в моей голове серебряной нитью. Я тогда даже не скомандовал – просто рванул по этой линии. Остальные, кто мог, – за мной. Вышли. Чудом.

Он выдохнул, растирая переносицу, будто и сейчас чувствуя ту пыль в горле.

– Потом ребята говорили: «Да ты, Мишка, как тот волшебник, Мерлин, пути из камня добываешь». Сначала шутя. Потом это прилипло. А в Зоне… – Мерлин кивнул в сторону темнеющих окон, за которыми была аномалия. – Здесь тоже нужно видеть пути там, где их нет. Видеть узоры в хаосе. Находить выход в тупике. Имя оказалось… подходящим.

Серый слушал, не перебивая, его пальцы замерли на затворе.

– Значит, ты и тут путь ищешь, – тихо констатировал он. Не вопрос. Констатация.

– Ищу, – коротко подтвердил Мерлин. – Но иногда все пути ведут только в одну точку. Как сейчас.

Серый кивнул, снова погрузившись в чистку оружия. Молчание снова повисло между ними, но теперь оно было другого качества – менее враждебное, более тяжёлое, общее. После паузы командир сказал уже о другом:

– Он будет лезть в голову. Искать слабое место. Твоё… апрельское слабое место.

– Знаю, – коротко бросил Мерлин. – У тебя есть план или только прогнозы?

– План один, – Серый поднял глаза. – Не думать. Действовать. Мысли – это петля…

Вечер второго дня застал их в полуразрушенной водонапорной башне на окраине зоны влияния «Шторма». Воздух и вправду изменился – он стал плотным, сладковатым на вкус, как испорченный мёд. В ушах стоял не слышимый, но ощутимый гул, словно где-то работал гигантский трансформатор.

Серый, проверяя затвор своего автомата, наконец нарушил молчание. Не глядя на Мерлина.

– Ты понимаешь, на что идёшь? Он не просто будет стрелять. Он будет лезть в голову. Искать слабое место. Твоё… слабое место.

– Знаю, – коротко бросил Мерлин, протирая линзы прибора ночного видения. – У тебя есть план или только прогнозы?

– План один, – Серый поднял глаза. В них нет страха, лишь холодная, отточенная решимость. – Не думать. Действовать. Мысли – это петля, которую он набросит. В его царстве нужно быть пустым. Как патрон. Им движет только импульс к цели.

– Легко сказать, – проворчал Мерлин, но в душе знал, что командир прав. Дьяк всегда играл на их чувствах. Теперь его оружием станут их же воспоминания, их вина, их тоска.

– Я буду прикрывать твой тыл, – сказал Серый неожиданно просто. – Если начнёт… доставать из тебя твоё прошлое. Я выведу. Любым способом. Даже если придётся дать пощёчину. Договорились?

Это было самым долгим и человечным предложением, которое Мерлин слышал от него с момента встречи. Он кивнул.

– Договорились.

Ночью Мерлину приснился сон. Яркий, как вспышка. Он снова стоял в том дворе восемьдесят шестого года. Люба смеялась, протягивая ему подснежник. Но когда он пытался взять цветок, тот рассыпался у него в пальцах не в пыль, а в рой мелких, металлических жучков, которые тут же разлетелись, складываясь в воздухе в знакомые формулы и чертежи. Из окна дома доносился не смех, а голос Дьяка, настойчивый и ласковый одновременно: «Зачем сопротивляться, Мерлин? Ты же видишь – всё тленно. Всё превращается в данные. В память. Отдай мне свою память, и ты перестанешь страдать…»

Мерлин проснулся с внезапным, сухим кашлем. Во рту стоял привкус меди и статики. Он встретился взглядом с Серым, который не спал, сидя у узкой бойницы. Командир молча указал пальцем на свой висок, потом на Мерлина. Он уже здесь. Он пробует нас на вкус.

Рассвет застал их уже на ногах. Впереди, в разрыве тумана, виднелись корпуса старого научного института «Сатурн». Здание оплыло, как свеча, его бетонные стены покрылись странным, перламутровым налётом, похожим на паутину. Вокруг не видно ни птиц, ни мутантов. Лишь тишина, давящая и внимательная. И чувство, что за каждым окном, в каждой чёрной дыре подъезда, на них смотрит один и тот же, огромный, всевидящий глаз.

Серый на последнем привале протянул Мерлину две таблетки тусклого свинцового цвета и шприц-тюбик с мутной жидкостью.

– Пси-блокатор. Кустарный, с «Варгана». Надолго не хватит, часа на три-четыре. И нейрошок, – он кивнул на тюбик. – Если поймёшь, что тебя уже не отпустит. Укол в бедро собьёт всё, включая сознание. Я вытащу.

– Весёлые аптечки у вас тут, – беззвучно усмехнулся Мерлин, принимая и то, и другое.

– Весёлое место, – без эмоций парировал Серый. Он встал, поправил гильзу на шее, будто проверяя оберег. – Пора. Он ждёт. Чувствую.

Они выдвинулись. Шли не спеша, от укрытия к укрытию, но с каждым шагом давление в воздухе нарастало. В ушах начинало звенеть уже не от гула, а от шёпота. Обрывки фраз, обрывки мелодий, голос Любы, смех Серёжи, того из прошлого, скрип двери сарая… Мозг атаковали призраки, пытаясь найти брешь.

У самого подножия института, заросшего аномальной слизью, Мерлин остановился. Главный вход завален, но чёрная, словно высохшая кровь, дыра вела в полуразрушенный подвал. Оттуда тянуло холодом и запахом озонованной меди. Это было логово. Гнездо Паука.

Серый присел на корточки, осматривая грунт. Нашёл то, что искал: едва заметный, идеально круглый след. Не ноги. Не лапы. Словно кто-то ввинчивал в землю тяжёлый, острый шест.

– Он уже не ходит, – тихо констатировал командир. – Парит. Или ползёт. Готовься. Сейчас он узнает, что гости пришли.

Как будто в ответ на его слова, тяжёлый, сладкий голос пророс прямо у них в головах, обходя уши, впиваясь прямо в сознание. Голос Дьяка, но искажённый, наложенный на себя тысячу раз, как эхо в бесконечном коридоре:

«Мерлин… Сергей… Как я рад. Я собирал пазл ваших душ так долго. Не хватало главных фрагментов. ЖИВЫХ фрагментов. Входите. Принесите мне свою боль. Я сделаю из неё… вечность».

Дверь во вчера была захлопнута. Но новая дверь, ведущая в кошмар наяву, только что распахнулась перед ними. Взведя затворы, два сталкера шагнули в пасть института «Сатурн». Навстречу бывшему человеку, который решил стать богом в аду собственного создания.

Глава 2

Исповедь Паука

Институт «Сатурн» был не зданием. Он застыл воплощённым разложением мысли. Бетонные стены не просто осыпались – они текли, словно воск, образуя странные, напоминающие извилины мозга, барельефы. Воздух загустел от запаха озона, статики и чего-то сладковато-гнилостного, как заплесневевший мёд. И повсюду, будто иней на мертвеце, лежала та самая перламутровая паутина. Она висела в углах, тянулась по потолку, и при свете фонарей в ней мерцали не капли, а целые кадры чужих воспоминаний: обрывки лиц, вспышки аварийных сигналов, детские рисунки.

Шёпот в головах превратился в навязчивый хор. Теперь голоса казались различимыми.

«…проверь замок, проверь ещё раз, а вдруг не закрыл, вдруг она выйдет и…»

«…вот эта формула, она была верной, я уверен, это я подписал, это я виноват, надо всё пересчитать…»

«…Миша, не уходи, Миша, посмотри на меня…»

Последний голос заставил Мерлина вздрогнуть, как от удара током. Он стиснул зубы, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

– Блокиратор, – сквозь зубы процедил Серый, уже доставая свой шприц. – Сейчас. Не слушай.

Но «не слушать» невозможно. Голоса роились под черепом, как осы.

Они продвигались по главному коридору, ведущему в сердце комплекса – в бывший реакторный зал. Именно оттуда исходил эпицентр пси-поля. По пути они встречали «жителей». Людей. Вернее, то, что от них осталось. Они медленно двигались по своим маршрутам: один бесконечно протирал стекло несуществующего прибора, другой чертил на стене мелом одни и те же стрелки, третий, прижавшись ухом к паутине, что-то бубнил, улыбаясь пустой улыбкой. Их глаза светились молочно-мутными, в них не отражался свет фонарей. Опустошённые. Коллекция Контроллера.

– Не смотреть в глаза, – прошептал Серый, но Мерлин на секунду встретился взглядом с женщиной, что чертила стрелки. И в голову ударило: «Лево, право, прямо, к выходу, нет, это ловушка, лево, право, к нему, надо к нему…» Цикл. Чужой, но заразительный. Мерлин с силой тряхнул головой, отшатнувшись.

Дверь в реакторный зал представляла собой нечто чудовищное. Её оплетала паутина так плотно, что напоминала кокон. И в центре этого клубка, словно в паучьей кладке, пульсировало слабое, больное сияние, знакомое до боли. Эхо «шара молний».

– Он здесь, – сказал Мерлин, и его голос прозвучал чужим.

Паутина на двери расступилась сама собой, бесшумно, будто гигантские веки. Сталкеры вошли.

Зал преобразился до неузнаваемости. Оборудование давно срослось с биомассой паутины, образуя странные органоподобные структуры. В центре, на месте реактора, теперь зияла чёрная, мерцающая сфера неподвижности – локальная аномалия, прототип нового портала. А вокруг неё, подобно нервным узлам, были подвешены в паутине десятки «опустошённых», их плоть служила живыми батареями, источниками психической энергии.

И над всем этим парил Он.

Дьяк. И не Дьяк. Его тело, обтянутое бледной, почти прозрачной кожей, без чётких контуров. Оно плавно переходило в тяжёлые, шелковистые нити паутины, которыми оплетался весь зал. Лицо… Лицо ещё хранило черты Никиты Павловича, но было искажено неестественным спокойствием и странной, скорбной добротой. Его глаза, огромные и тёмные, отражали не зал, а бесконечные цепочки бегущих данных, формул, кадров прошлого.

«Мерлин. Сергей. Я ждал. Проходите. Не бойтесь. Я не причиню вам вреда. Мне… нужно поговорить. Объясниться.»

Голос звучал не в ушах, а прямо в костях, мягко и убедительно.

Сергей молча вскинул автомат. Мерлин схватил его за цевье.

– Подожди.

– Он в твою голову лезет, дурак! – прошипел командир.

– А в твою нет? – отрезал Мерлин, глядя на Дьяка. – Он мог нас убить, как только мы вошли. Этих… – он кивнул на зомби, – мог натравить. Но не стал. Послушаем. Узнаем, что ему нужно.

Это был тактический расчёт, пересиливший ненависть. Чтобы победить врага, нужно понять его цель.

«Разумно, Мерлин. Ты всегда рационален. Садись. Отдохни. Твой друг может не опускать оружие. Я понимаю».

С пола, из массы паутины, бесшумно выросли два подобия кресла. Мерлин, не отпуская винтовки, медленно опустился на одно. Серый остался стоять, прицел не дрогнул.

И Дьяк начал рассказывать. Его «голос» тянулся тихим, насыщенным отголоском неподдельной, страдальческой искренности.

«Ты прав, Мерлин. Я не умер. Когда ты уничтожил артефакт, портал… не закрылся правильно. Он схлопнулся. И выбросил меня не в точку, а в сам поток времени. В саму его плоть. Я плыл по течению распадающихся событий, я видел, как рассыпаются причинно-следственные связи… Я видел её, свою Лену, тысячу раз. И тысячу раз не мог крикнуть, предупредить. Это был ад. А потом… меня вынесло сюда. В эпицентр старой, забытой аномалии, питавшейся психической энергией. Мы… нашли друг друга. Я дал ей форму – форму мысли. Она дала мне силу – силу воплощать мысль. Я не стал мутантом. Я стал… смотрителем. Архивариусом падающего мира.»

Он сделал паузу, и в зале проплыли призрачные образы: чертежи Припяти, лица ликвидаторов, плачущая женщина – его жена.

«Я не хочу боли. Я хочу порядка. В хаосе Зоны, в хаосе времени. Все эти люди… – он кивнул на висящие в паутине тела, – они страдали. Их разум грызли их же демоны. Я освободил их. Забрал боль, страх, навязчивые циклы. Оставил только тишину. Они счастливы в своём покое. А их энергия… она питает надежду.»

«Надежду?» – мысленно, не желая того, откликнулся Мерлин.

«На новую дверь, Мерлин. Совершенную. Ты был прав тогда – один артефакт, один «якорь» недостаточен. Нужна критическая масса. Энергия десятков сконцентрированных, очищенных сознаний. И… живой проводник. Тот, чья душа уже знакома со вкусом того апреля. Твоя душа. И душа мальчика, который там был. Вы – мои недостающие компоненты.»

Тут Серый выстрелил. Короткая очередь, ударила прямо в голову Дьяка. Пули, замедлившись, как в густом мёде, зависли в сантиметрах от его виска, а затем упали на пол с тихим звоном. По паутине пробежала судорожная волна.

«Не надо, Сергей. Это бесполезно. Я не плоть. Я – идея. И моя идея – спасти её. Не только её. Всех. Исправить первую, главную трещину. Для этого мне нужен не просто портал в прошлое. Мне нужен канал в само мгновение до. А для этого… мне необходимо ваше чистое, незамутнённое страхом воспоминание об этом мгновении. Ваша тоска. Ваша боль. Ваша вина. Отдайте её мне. Добровольно. И я сотру Чернобыль из истории. Вы оба получите то, что хотите: ты, Мерлин, – свою Любу в целом мире. Ты, Сергей, – своё детство, сестру, тот самый двор. Это не смерть. Это искупление».

Иллюзия выбора стала совершенством. Голос Дьяка звучал как голос спасителя. По стенам зала поплыли видения: Люба, смеющаяся без шрама на щеке; десятилетний Серёжа, бегущий по чистому двору с гильзой, болтающейся на шнурке, на шее; зелёный, неотравленный лес.

Искушение было чудовищным. Мерлин почувствовал, как воля вытекает из него, как вода из разбитого сосуда. Рядом Серый опустил автомат, его лицо окаменело, в глазах бушевала война.

– Нет… – с нечеловеческим усилием выдавил Мерлин. – Ты… не порядка хочешь. Ты хочешь контроля. Над всем. Ты заменил одну катастрофу другой. Ты не спасаешь – ты коллекционируешь. Как коллекционировал теории. Ты стал не богом. Ты стал самой совершенной аномалией.