Театр подарил мне тебя

– Род, я слышал, ты вообще тут вляпался во всё подряд, – начал базарить он. – И Маша от тебя ушла, и девчонку какую-то ты сбил – сколько просит денег она?

– Не знаю, решаем этот вопрос ещё, – чем меньше Гена знает, тем крепче театр спит.

– Слушай, а с Машей как? Развод когда?

– А что, метишь на моё место? – я потихоньку раздражался. Даже утренняя пробежка в пять километров не помогла успокоить нервы. Я всё ещё крутил в памяти то Машино письмо.

– Да ты что, она же с Владом теперь, – Гена поёрзал и стал есть свой обед. – Странно, что до тебя не доходили слухи, что она мутит с ним с двадцать второго.

Я напрягся. Я и вправду ничего не слышал. В порыве эмоций сжал вилку и слегка постучал зубчиками по столу.

– Ты-то откуда это знаешь?

– Так их видели вместе... кто-то из оркестра, вроде. Но тебе не передали.

Если бы не рамки приличия, я бы сейчас попытался согнуть вилку. Но неожиданно пришло уведомление на телефоне. Я открыл: это Анита прислала смеющийся смайлик, я до этого прислал ей мем про самокатчиков.

«Меня в пн выписывают, кстати», – добавила она.

Я улыбнулся. Вдруг рука дрогнула и случайно открыла её профиль. На аватарке стояло её фото в эффектном бальном платье.

– О, эта молоденькая журналистка, – Генка сунул лицо в мой телефон, – я её трахал.

– Чего? – меня будто оглушили. Надели кастрюлю на голову и ударили огромной кувалдой. Я даже услышал, как кровь зазвенела в ушах.

– Это было лет десять назад, – мерзко хохотнул Гена. – Сколько ей сейчас? Вроде ничего она, почти не изменилась.

Тут пелена гнева застелила мне глаза. Я резко напрягся, поднял кулак и втащил ему прямо по роже. Гена не успел даже среагировать, и громко упал назад вместе со стулом. Все, кто был в столовой, вскочили как солдаты на «Рота подъём!».

Последний раз я дрался в студенчестве. Когда сестру обижали в школе тупые семнадцатилетки, я решил вопрос кулаками. Это было рискованно: я мог загреметь в ментовку. Но всё равно навесил уродам тумаков. Эти четверо бежали, сверкая пятками. Больше я не дрался – всё дерьмо тащил на сцену. Именно поэтому Эдмон Дантес получался у меня лучше всего – некоторые сцены в «Монте-Кристо» были перенасыщены гневом.

Я присел рядом с Геной, у которого из носа уже текла кровь и глаза лихорадочно бегали в поисках помощи, взял его за грудки и приподнял.

– Ещё раз скажешь про неё подобное и таких удара будет три, а то и пять, – мой голос звучал холодно. Вообще, я находился в таком взвинченном состоянии – казалось, моя макушка горит. Надо бы запомнить состояние, поможет в работе над образом.

– Род, так это твоя новая баба что ли? – растерянно произнёс Гена. – Ты бы сказал хоть... Ну, было и было, я бы не стал нести такое.

– Родион? – подошла Лиза. Она не успела даже вытереть усы от кофе. – Что с тобой? Я тебя не узнаю.

Лизин голос вернул меня в реальность. Я оглядел столовку, на нас все смотрели. Четверо или пятеро – точно из оркестра, пара костюмеров, звукарь, две молодые хористки.

Я отпустил Гену и сел обратно за стул. Хотелось спрятаться от них всех и сказать, что это не я. Но свидетелей не обманешь...

Через пятнадцать минут мы уже сидели в кабинете у Виталия Владимировича Золотарёва – нашего директора. Это был подтянутый здоровый мужик с бородой, всегда одетый в строгий костюм. Он на этом посту не так давно. Я его уважал, ведь с ним театр заиграл новыми красками.

Мы с Геной сидели, как школьники, понурив голову. Только Фролов ещё держал платок у носа. Я же отрешённо рассматривал линии на ладонях и вообще не знал, что сказать. Чем это сейчас закончится? Гена – любитель писать жалобы на всех, сейчас и на меня напишет, ещё и в ментовку пойдёт. Тогда точно – прощай привычная жизнь.

– То, что вы подрались из-за женщины я уже слышал, – произнёс Золотарёв с невозмутимым лицом. – Только можно этим заниматься не в здании театра? А лучше вообще этого не делать! А то один попадёт за решётку, а второй снова откроет больничный! Впереди ещё три недели спектаклей!

– Я не буду на Ольшанского писать заявление, – проскулил Гена. – Да вроде и сам выходить в спектаклях смогу. Нос целый.

– Отлично. А теперь, Геннадий, если ты не имеешь претензий к Родиону, будь добр, возвращайся к работе.

Гена удивлённо посмотрел на Золотарёва, но тут же поспешно кивнул и удалился.

– Родион, возьми отгул, отдохни, – директор вздохнул. – Конечно, многие на тебя билеты покупают, но что поделать: ситуация у тебя ужасная. Ты мне нужен в строю бодрый и сильный. Как раз послезавтра ещё выходной в театре. Так что, не переживай. Отоспись, выдохни и возвращайся в четверг или пятницу. Я найду, кем тебя заменить.

– Виталий Владимирович, спасибо!

Неужели я наконец-то перезагружусь?..

Глава 8. Три её желания

«Тебя встретить из больницы?», – написал Родион в день выписки.

«Ты будешь работать», – ответила я.

«У меня отгул до пятницы. Так тебя встретить?)».

«А ты скучаешь?» – я зажмурилась. Такие смелые вещи, бывает, пишу, что сама себя боюсь. А если зажмуриться, можно представить, что этого всего нет.

«Может быть. По крайней мере, наш вопрос с компенсацией всё ещё не решён».

Я задумалась. Интересно, между нами что-то возможно? У меня забот полон рот: предстоящий развод, возвращение на работу, воспитание сына. Я никогда не работала в театре, не знаю его специфику, не знаю, что в душе у творческих людей. Вдруг Родион – психически больной?.. Да и, в конце концов, он может использовать меня как затычку душевной раны, оставшейся от Маши. А я бы точно не хотела быть затычкой...

Я быстренько вспомнила, что о Родионе рассказывала Лиза и его поклонницы. Сдержанный, невозмутимый, трудолюбивый. Не жалеет себя, лишь бы доработать образ до конца, доучить партию, а затем ещё поработать над ошибками и заколебать партнёров. Добрый. Вроде. По крайней мере, он не кажется каким-то придурком, которым я его считала. Да думаю, у Родиона тоже вся жизнь в заботах: предстоящий развод, куча спектаклей. Жаль, у него нет детей, иначе у нас было бы больше тем для разговоров.

«Так встретить или нет?)», – снова написал мужчина.

«Я сама доеду. Хочу провести этот день с семьёй. Можно встретиться завтра утром или днём. Сева (мой сын) будет в садике, а на работу я пока не вернусь – у меня больничный на 2 недели. Там и обсудим всё. И да, ты мне задолжал желания, помнишь?».

«Конечно, помню. Завтра тогда в 12 я буду исполнять все твои желания:)»

«Ок».

***Я немножко поёжилась и впервые почувствовала тёплую волну внизу живота. Так, тело, постой, ты куда-то спешишь! Я понимаю, что это красивый мужик, но нужно же к нему присмотреться. Здесь ведь так всё непросто...

Вечер понедельника я провела с мамой. Пока лежала в больнице, родители перевезли мои вещи из нашей с мужем и сыном квартиры в квартиру моей мамы. Поживу пока с ней, мне нужна поддержка. Скорее всего, Мир снимет себе жильё и оставит нас с Севой в нашей общей квартире. Но позже.

Ночью я засыпала в обнимку с сыном. Вечером, после садика, мы купили торт и роллы с огурцом. Не знаю почему, но все дети любят роллы с огурцом. Тем лучше – никто не будет претендовать на мою Филадельфию!

Утро предвещало жаркий день. Солнце грело так, словно был уже полдень – в комнате было нечем дышать. Я нехотя потянулась, приняла прохладный душ и разбудила Севу. Он упорно не открывал глаза и прятался под одеялом. Часто я раздражалась от этой рутины, но сегодня день играл какими-то невероятными красками. Либо я соскучилась, либо предвкушала счастливое лето.

– Не балуйся, Сева, чисти зубы хорошо, особенно, дальние! – настаивала я, видя, как сын обсасывал зубную щётку, а не использовал её по назначению.

На завтрак я согрела ему блинчик с нутеллой и бананом. К нам подтянулась мама, сегодня у неё был выходной. Она включила какую-то мелодраму по ТВ и развалилась в кресле с чашкой кофе.

– Какие же вы у меня невероятные! – промурлыкала она. – Ты хорошая мама, Тина! А Сева – самый лучший сын и внук! Запивай блинчик чаем, малыш.

Сева уплёл целый блинчик и выпил кружку травяного чая. Затем он натянул штаны с футболкой и уже был готов идти в сад.

– Мама, а когда мы снова будем с папой? – спросил сын.

Я насторожилась. Хоть у меня и есть подготовленная речь, но я боюсь нанести Севе травму.

– Когда-нибудь, но не сегодня, – спокойно ответила я.

Из дома мы вышли в семь тридцать. По дороге остановились посмотреть на экскаватор, который занимался дорожными работами. Сева смотрел на транспорт влюблёнными глазами. Да уж, мужские заводские настройки никуда не деть. А вот театр сын не любил! Сколько бы я ни пыталась водить его на детские спектакли – мы уходили после первого акта. Наверное, он, как и Мир, будет любить всё, что связано с цифрами.

На обратном пути я рассматривала себя во всех случайных зеркалах, которые встречала. На киосках, на магазинах. Видела в них обычную девушку в бриджах, майке и тёмных очках, со струящимися по спине волосами. Но было что-то магнетически приятное в этом образе. Я будто глядела на себя новыми глазами, и видела в себе и грацию, спрятанную за скромной походкой, и женственность, утонувшую в бытовых задачах и материнской усталости. Я всё-таки ещё очень молодая. Закат жизни ещё где-то совсем далеко, зря Мир говорил, что я потухла. Хоть бы один комплимент сделал за последние годы...

Надо же, какие приятные мысли меня посещают! Что-то явно во мне поменялось.

– Тина, может мы сходим с тобой на обед куда-нибудь? – начала мама, когда я вернулась. – Давно так не выбирались.

– Ох, я уже кое-кому пообещала сегодня встречу, – ответила я, разуваясь.

– Боже, кому? – мама сощурилась. – Дай угадаю: ты улыбаешься, у тебя блестят глаза. Значит, ты идёшь на встречу с мужчиной. Это он, тот актёр?

– Всё, без подробностей, – я закрылась в комнате и стала разбирать вещи из шкафа.

Да, с декретом я совсем отстала от жизни: восемьдесят процентов одежды – на выброс. Такое уже не носят: рюшечки, рукава по локоть, люрекс, бесформенность – что за мрак? Пора обновляться по-крупному!

Среди этой безвкусицы я нашла белое платье чуть ниже колена с голубыми узорами, которые напоминали волны. Декольте не слишком откровенное, бретели тонкие, как травинки, а фасон позволяет носить его без лифчика.

Хоть до встречи ещё три часа, но я всё равно надела платье, уложила волосы, накрасилась и стала ждать. Меня потрясывало, я будто ехала в машине по кочкам. Идти гулять с таким, как Родион, – это большая честь, хоть он и сбил меня, и общалась я с ним по-хамски, он всё равно оставался кем-то недостижимым.

Театральное творчество Родиона меня особо не трогало. Ну, или я не хотела, чтобы оно меня трогало. Но, честно признаться, он был великолепен почти везде. Конечно же, коронными ролями были Пётр Первый и Пилот из «Маленького принца». Первый спектакль сбивал с ног своей энергетикой: великие исторические фигуры, впечатляющие судьбоносные события... Мне рвало крышу. А «Маленький принц» трогал своей детскостью, искренностью и одновременно взрослостью и серьёзностью. Однажды мне показалось, что у Родиона на поклонах мокрые глаза. А у меня они были такие постоянно при просмотре этого спектакля.

Затем, мюзикл по известному антиутопическому роману «Дающий». Родион играл отца главного героя, который, сам того не подозревая, убивал младенцев смертельной инъекцией. Там показан мир ближайшего будущего, где герои не испытывают эмоций и боли, а главный герой, мальчик-подросток, перенимает у старика знания и опыт прошлого. И как же горько оказывается в конце, когда герой понимает, что мир не изменился в лучшую сторону, а стал просто подменять понятия.

А мой любимый мюзикл «Клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков»? Как же трогательно смотреть на зарождающиеся чувства между главными героями, и радоваться, когда в конце они выбирают быть вместе. Затем, Родион превзошёл сам себя, сыграв возрастную роль Харона в рок-опере «Орфей и Эвридика». У него был грим по типу солистов группы Kiss и он по-настоящему играл на бас-гитаре. А в опереттах Родион вообще... первые ряды точно приходили на него. Это были только девушки, без своих мужей и парней. И все таяли под обаянием Мистера Икса из «Принцессы цирка» и восхищались благородством Эдвина из «Сильвы». Но я не была одной из них. Я любила театр целиком, а Родиона – как его значимую частичку.

Я посмотрела на время. Оставался час до встречи с ним. У меня вспотели ладони и появилась испарина на лбу.

– Дров не наломай только, – вздохнула мама. – Да, Тина, я...

– Вот давай без комментариев, портишь мне всю малину, – отрезала я и вышла из дома.

***

Я решил пропустить пробежку, провалявшись в кровати до десяти. Погода была ясной, и на душе было не так тошно. Сделал кофе, вытащил греческий йогурт из холодильника и хомячил в постели под сериальчик. Атмосфера потрясающая, как будто я уже в отпуске.

На самом деле, сил осталось мало. Ещё в апреле я вошёл в ту точку невозврата, когда понял – никакого рывка мне сделать больше не удастся, срочно нужен отдых. Но в театре, особенно, в разгар сезона, это невозможно. Поэтому я продолжал себя изнашивать. И так из года в год.

Может, отгул до пятницы пойдёт мне на пользу? Но я же творческий маньяк: взял пьесу нового спектакля и ноты. Обязательно отработаю что-то дома. Материал хороший, на выходе точно получится что-то стоящее!

До встречи с Анитой оставалось два часа. Даже не верится, что она положила на меня глаз. Такая сердитая в начале и такая неженка оказалась в итоге: это что-то новенькое. Она забавная. Мне интересно, насколько далеко зайдёт то, что между нами происходит. По крайней мере, она меня точно уже возбуждает.

Оставшееся время я посвятил телу. Люблю делать дыхательные практики, помогает заземлиться. Ещё люблю делать МФР-гимнастику на скорую руку. Кто не заботится о своём теле с утра, тот многое упускает. Далее я принял душ, побрился, брызнул одеколон, высушил волосы и забрал их в хвост, погладил льняную белую рубашку и бежевые штаны, натянул белые мокасины. Вроде, ничего, Анита должна оценить. Да уж, Ольшанский, когда это ты стал падок на женщин помладше?

Я вышел в сквер на набережной и стал ждать девчонку. Солнце шпарило как ненормальное. Благо, лён не пропускал жар и не давал коже нагреваться. В сквер стягивались подростки на скейтах, влюблённые пары и пенсионеры с собаками. Здесь было очень много зелени, как будто это ботанический сад, а не сквер вовсе.

Я сел на скамейку. Опять поймал взгляды нескольких молодых девиц, женщин своего возраста и пенсионерок. Мне всегда было некомфортно, что на меня смотрят столько женщин. Причём это было всегда, начиная с пубертата. Я сразу чувствовал себя обязанным заинтересованно посмотреть им в ответ.

– Здравствуй, – ко мне села Анита. Сегодня она выглядела особенно свежо: белое платье с голубыми узорами, уложенные волосы, приятный аромат апельсинового аромамасла. Ну, всё, это сто процентов не дружеская встреча. Тем лучше!

– Привет, – ответил я и легко коснулся её руки. Она мигом покраснела, но руку не одёрнула. Это так забавно, за этим можно наблюдать вечно. – Куда бы ты хотела пойти? Летник? Музей? Театр не предлагаю, сегодня там выходной.

– Хотела бы пойти исполнять три моих желания, – Анита загадочно улыбнулась и подалась чуть вперёд, продемонстрировав скромное декольте. – Ты же помнишь о них?

– Да. А потом зайдём ко мне домой.

Она покраснела ещё больше и выпучила глаза, отчего стала похожа на зверька лори. Чёрт, я постараюсь почаще её смущать!

– Твои мысли увели тебя не в том направлении, – добавил я. – Мне нужно дать тебе компенсацию. Наличкой. Я тебя слишком уважаю, чтобы сегодня заниматься с тобой тем, о чём ты подумала.

– Ты мерзкий, – проворчала она. – Вообще об этом не думай!

– Ну, хорошо, поиздевайся надо мной. У тебя же есть три желания, – я улыбнулся. Пора перевести беседу в дружелюбное русло и откинуть похотливые мыслишки.

– Ты пойдёшь со мной на шоппинг! Это моё первое желание.

– Девушка, вы давите на больное, – я застонал.

Покажите мне хоть одного мужика, который любит шоппинг! Что это за увлечение примерить тонны одежды и ничего не купить?

Анита встала.

– Я давно не выглядела хорошо, будешь помогать выбирать мне лучки.

– Ох, веди меня.

И мы побрели в ближайший торговик.

***

Анита быстро семенила маленькими ножками от магазина к магазину. Смотрела на витрины и, если ей не нравилось, шла дальше. Так мы прошли несколько магазинов с безвкусной, по её мнению, одеждой и забрели в какие-то популярные сети брендов. Тут Анита набросилась на всю летнюю коллекцию, и остановить её было сложно.

– Знаешь, как-то раньше повеселее было, – сказала она, рассматривая стенд с бежевыми спортивными костюмами. – Двадцать лет назад было так всё ярко, но чем дальше мы двигаемся, тем вещи становятся скучнее. Я, например, очень скучаю по водолазке в яркую полоску!

– В две тысячи шестом я носил спортики и простые футболки с английскими надписями, – отозвался я. – Ты не думаешь о моде, когда тебе двадцать и когда ты морально истощён после пар и учебных спектаклей. Уже после тридцати я нашёл свой стиль.

– Он у тебя очень сдержанный, – девушка окинула меня взглядом с ног до головы. – Я думала все артисты ярко одеваются.

Я удивился.

– Ты думаешь, артисты – выпендрёжники? В основном, это закрытые люди, которые не хотят внимания вне сцены. У нас многие одеваются блёкло. Женя Вишневская, например, всё время на сцене яркая и красивая, а в жизни носит балахоны. А вот Антон, с которым мы вместе на многих «оперетточных» ролях, он прямо как попугай. Тут дело вкуса.

– Ты меня удивил, – Анита набрала каких-то белых топиков и футболок, светло-голубых и светло-розовых бриджей и шорт. – Пошли мерить. Подскажешь мне.

Я нехотя поплёлся за ней в примерочные. Анита зашла в кабинку, задёрнула занавеску и стала шуршать. Я же пожалел, что не взял холодный коктейль на входе: хоть бы скоротал время так.

– Слышала, что в театре работают настоящие психи, – продолжила она говорить через шторку. – В хорошем смысле: не каждый выдержит такой ритм жизни. Как ты вообще решил связать свою жизнь с театром?

– В детстве меня научили слышать музыку, – ответил я. – А потом музыка научила меня играть, танцевать и любить... В шесть я поступил в музыкалку, на класс фортепиано, в семь потянул первую ноту – и понеслось. Вообще, я с самого детства подпевал деду: он играл на аккордеоне, знал много народных песен. Я сразу тогда решил, что буду на сцене. Мне нравилось себя слушать. В семнадцать я поступил в вуз с первого тура, можно сказать. Хотел потом бросить, но сдержался. А дальше меня пригласили в наш театр.

– Не знаю артиста, который на сто процентов любил бы свой голос, ты первый, – Анита отодвинула шторку и продемонстрировала топик зебру, а поверх него – лёгкий прогулочный костюм белого цвета. – Сюда бы ещё чёрный ремень и будет вообще зашибись!

– По мне, на тебя можно балахон нацепить – и тоже будет зашибись, – вздохнул я. – Если бы не твоё желание, я бы вообще с тобой никуда не пошёл.

– Не драматизируй, – Анита быстренько переоделась и продемонстрировала новый образ: голубая футболка, повязанная узлом на талии, и розовые бриджи. Здесь я впервые оценил её стройный животик.

– Меня можешь не спрашивать, и мне вообще нужен перекур, – я позволил себе фыркнуть.

– Ты зануда, Родион, – Анита задёрнула штору. – А ты разве куришь?

– Не пью и не курю, я ЗОЖник. Но очень понимаю тех, кто это делает.

– Почему так? Как ты сбрасываешь стресс?

– Спортом, театром и сексом. Я напивался в срань всего два раза в жизни: когда закончил театральный и... недавно вот. Мой отец был алкашом, воспитывали меня дед, бабушка и мама – спасибо им за всё.

– Я даже знаю, из-за кого ты напился во второй раз, – девушка продемонстрировала новый образ: белая футболка, поверх которой – джинсовый сарафан с выделяющимися чашками для груди. – Из-за жены, – я впервые встретился с девчонкой взглядом, он был понимающим. – А я даже ни разу не выпила из-за Мира. Хотела бы выпить с тобой.

– Мы и без алкашки хорошо проведём время вместе, – я улыбнулся.

Она снова кокетливо отвела глаза, а затем заигрывающе посмотрела на меня из-под ресниц. Чёрт, это прикольно.

Мы взяли всё, что она выбрала, и подошли к кассе. Я приготовил карту. Да, она не знает, что я хочу всё оплатить, пусть это будет дополнительной компенсацией.

– Здравствуйте... Родион? – за стойку продавца подошла Лара, моя поклонница. Она была одета в фирменную футболку магазина с бейджем. Она смотрела на нас с Анитой во все глаза, и, клянусь, они чуть ли ни выпадали из орбит!

– О, привет, Лара! – ободряюще поздоровалась Анита. Да, все театралы были между собой знакомы. – Отбей всё, пожалуйста, – она старалась сохранять невозмутимость, но дрожащие губы выдавали сильное волнение.

Вот Лары я тут точно не ожидал! Она наверняка не знает, что я в процессе развода и что Анита тоже. Сейчас мы уйдём, и она напишет девчонкам о том, что видела меня с ней. А там дойдёт до коллектива и пересудов будет не избежать...

Лара всё терпеливо отбила, не спуская с нас ошарашенного взгляда, и упаковала в пакет. Я протянул карту для расчёта.

– Ближайший мой спектакль – «Принцесса цирка» в субботу, – зачем-то сказал я.

– Я тебя поняла, – отозвалась Лара. – Всего вам хорошего!

Она опустила глаза и удалилась в комнату персонала. Я взял пакеты Аниты, она была очень бледной. Мы молча вышли из магазина и присели на первый попавшийся фудкорт.

– Ты зачем оплатил мои покупки? – тихо спросила она.

– Пусть это будет ещё одна компенсация, – я волновался не меньше неё после встречи с Ларой. Она хоть и хорошая, но кто знает, что сейчас она скажет и кому.

– Сейчас она расскажет всем, что мы пара! – Анита злостно толкнула пакет с одеждой.

– Эй, да ты что, – я поднял пакет и дружески затронул её руку, – насрать вообще. Пусть думают, что мы пара. Это не их жизнь. Хочешь обедать, кстати? Уже почти два.

– Хочу, – Анита подавила лёгкую улыбку и поднялась. – Веди меня. Я доверяю твоему вкусу.

Я взял пакеты, и мы пошли искать ресторан. Остановились на итальянской кухне. Там было очень много свободных столиков, мы бухнулись за первый попавшийся. Молодая официантка раздала меню и через пять минут пришла узнать наш заказ.

– Пасту с морепродуктами и холодный апельсиновый сок, – отчеканила Анита. Она взволнованно постукивала пальчиками по столу.

– Отлично, а вам? – кажется, я понравился официантке: она активно начала моргать глазками.

– А мне Цезарь с креветками, равиоли с телятиной и воду с газом, – ответил я. – И, знаете, давайте брауни с вишней ещё.

Официантка повторила заказ и ушла.

– А ты бабник вообще? – не в бровь, а в глаз, Анита!

– Нет, – честно ответил я. – То есть, мне нравятся женщины, мне нравятся мои партнёрши, но я не буду ходить налево. Флиртую – да, но больше – нет. Слушай, а ты... лучше бы поговорить о тебе тоже. Полдня говорить обо мне – это бред. У меня всё банально. Чем ты занимаешься? Расскажи о себе всё.

– Я журналистка в декрете – что может быть интересного в моей жизни? – Анита пожала плечиками. – Я за три года совсем забыла, как работать. Но журналистику я люблю! Это же полностью творческая профессия, я кайфую от человеческих судеб. Люблю исследовать переживания и радости людей, выяснять, почему получилось так, а не иначе, почему события приняли именно такой оборот. А ещё я могу дать голос тем, кто не может его иметь: женщинам, которые подвергаются обрезанию, животным, которых убивают ради меха, детям, которые пережили страшное... Я несу важную миссию.

– А при чём тут театр? Почему именно он?

– Спектакль – это тоже история про человеческие судьбы. Я тоже исследую чувства и эмоции людей, причинно-следственные связи. Знаешь, когда я смотрю спектакль, то чувствую себя на своём месте... Это как наркотик. После него реальный мир уже кажется пустым, – взгляд Аниты стал мечтательным и одновременно серьёзным. Она бесприкословно верила в то, что говорила. – Только журналистика даёт мне что-то подобное. Да, я люблю свою семью, друзей, но вот эти ощущения... наверное, их испытывают только на небесах.