Полководец князь Воротынский

Назавтра к турам прибыл боярин Михаил Яковлевич Морозов со стенобитным нарядом и открыл сильную пальбу со всех пушек. Но крепкие стены выдерживали удары ядер и каменьев. Стрельцы вели огонь из своих окопов, но сей бой мало вредил казанцам, которые укрывались за стенами. Князь Воротынский усомнился в успехе такого боя.

– Хватит ли у тебя огневого припасу, Михаил Яковлевич, чтобы разбить такие стены? – обратился Воротынский к боярину.

– Кабы поставить тяжелые туры выше стены, да видеть цель пользы было бы больше, – согласился боярин.

Такую башню вскоре построил дьяк Иван Выродков. В шесть саженей высотой ее придвинули к самым Царским воротам, поместили на нее несколько больших и средних пушек, приготовились разить врага напрямую. Вставшее утро изумило казанцев: они увидели выше стен своих чудище, которое возвестило о себе пушечным дробом и метким огнем искусных стрелков из пищалей. Залпы следовали друг за другом, сильно смущая защитников крепости, многих разя наповал. Тогда они стали копать на широких стенах ямы и укрываться под косыми срубами – тарасами, устраивать иные землянки и оттуда вести защитный огонь.

Князь Воротынский настойчиво продвигался с турами к Арской башне и достиг самого рва. Теперь его воинов отделял от стен только огромный ров. Предстояло наладить через него мосты. Утомленные воины столь тяжелой работой приступили к обеду. Воспользовавшись затишьем, казаны неожиданно опустили на ров мосты и через Арские ворота большими силами напали на защитников туров. Те, сопротивляясь, стали отходить, но Воротынский успел подтянуть главные силы полка и ударил по татарам. Завязалась кровопролитная сеча, в которой участвовал сам князь, воодушевляя своих ратников криками: «Постоим за веру и отечество, братья, за наших отцов!» На помощь князю спешили другие воеводы и все знатнейшие чиновники, кто находился рядом. В сече ранеными пали воевода Морозов и князь Юрий Кашин, сам Воротынский получил удар саблей в лицо, но все же отбил нападение татарина, поразил его и продолжал руководить боем. Доспехи его к концу схватки были иссечены и помяты. Тут подоспели муромцы, дети боярские стародавние племенем и доблестью, натиск русичей усилился. Часть нукеров была сброшена в ров, часть отступила через мосты, которые были тут же подняты. Но спасительные ворота не могли сразу пропустить толпу отступающих, там сделалась давка, а залпы стрельцов довершили разгром вырвавшейся вражьей стаи.

Государь видел сечу собственными глазами и изъявил особую милость князю Михаилу Воротынскому, а также витязям муромским.

– Здесь у Арских ворот, государь, надо подорвать стену и вести полки на приступ.

Настойчивость и умение, с какой вел осаду царский слуга, убедили Иоанна в том, что именно у Арских ворот надобно разрушить взрывом стену и тогда князь обеспечит успех осады. Немец размысл[10] осмотрел место и по его указу стали тайно вести подкоп. Три дня и три ночи рыли ход под стену, и вот 30 сентября стена вместе с тарасами взлетела на воздух. Казанцы уже испытывали страх перед такими взрывами. Первый прогремел раньше, когда был обнаружен подземный ход с родником, откуда осажденные брали воду. В тот раз татары быстро изгнали прорвавшихся русских ратников и тут же надежно закрыли пролом крепкими щитами. Второй взрыв был более мощный, казанцы оцепенели на несколько минут, а русские быстро сумели продвинуть свои туры к Арским, Алатыковским и Тюменьским воротам. Рать Воротынского бросилась на приступ, но встретила отчаянное сопротивление защитников крепости. Битва кипела всюду, наиболее ожесточенная в проломе, на стенах и в самой Арской башне. Разя растерявшегося неприятеля огнем, большой полк прорвался в город и стал разливаться по улицам.

Воротынский почувствовал решающую минуту в сражении и просил государя вести на приступ все полки. Но Иоанн усомнился в успехе из-за неполной готовности остальных полков к штурму и повелел оставить улицы города, чем крайне изумил воеводу. Но Воротынский знал, что в войске с самого начала осады укрепилась строгая исполнительская дисциплина и любой приказ государя исполнялся. Войско повиновалось неохотно. Ратники не хотели бросать под ноги успех приступа и по приказу Воротынского заняли Арскую башню, остальное войско ушло, сжигая за собой мосты. Смельчаки укрепили башню турами и рядами из твердых щитов, сказав воеводам: «Мы будем держать башню до последнего дыхания, ждем вас назад».

Смельчакам предстояло продержаться двое суток, ибо Иоанн видел, что войско рвется вперед и объявил, чтобы оно готовилось испить общую чащу. Но выступать не торопился, ждал своего часа. Государь опасался, что столь упорное сопротивление татар не даст развить успех общего приступа через одну Арскую башню, решил еще в двух местах сделать подкопы, взорвать стены и тарасы вместе с их защитниками. На этот раз он вновь распределил полки за воеводами, указал, в какой пролом кому идти. Рать князя Воротынского вместе с окольничим Алексеем Басмановым должна ударить в будущий пролом от Булака и Поганого озера, причем сам Иоанн решил держать эту атаку под своим пристальным оком и в случае необходимости оказывать помощь воеводе подкреплением из своего полка. Князья Хилков, Троекуров, Курбский, Шереметев, Плещеев направлены на другие ворота и готовящийся пролом. Приказано было изготовиться полкам к двум часа ночи второго октября и ждать взрывов. Воеводы тотчас отправились к своим полкам, готовить их к общему приступу, сам же государь удалился в церковь со своим духовным отцом молиться. Но не успел он провести и часа в душеспасительной беседе, как князь Воротынский через вестника сообщил о тревожном событии.

– Государь, – доносил вестник, – подкопы закончены, в них уложено 48 бочек зелья, но казанцы узрели сие дело наше, готовятся напасть, и князь Воротынский просит без промедления взрывать подкопы.

Государь был одет в военные доспехи, встревожился и велел немедля приступать полкам к делу, а сам продолжил богослужение. Едва дьякон окончил чтение Евангелие и произнес: «И будет едино стадо и един пастырь», как земля вздрогнула, раздался раскат мощного взрыва. Иоанн вышел наружу и увидел над Казанью клубы дыма и пыли. К небесам летели бревна стен, обломки тарас и тела защитников крепости. Царь едва вымолвил слова: «Покорити под нозе его всякого врага и супостата», как вновь содрогнулась земля и более мощный врыв в другом месте разметал стену, уничтожая десятки татарских воинов.

Не успела осесть пыль от первого взрыва, князь Воротынский, воскликнув: «С нами Бог!», повел свой полк в пролом. Его атаку поддержали со стороны Арской башни, и когда раздался второй взрыв, ратники полка уже проникли на улицы города, где завязалась отчаянная сеча со стойкими и мужественными защитниками, решивших умереть, но не идти под руку царя Ивана.

Вскоре новый вестник доносил государю от имени князя Воротынского, что полки теснят врага на улицах. Иоанн, закончив молебен, вышел из церкви, сел на коня и поскакал к городу. Он увидел, что его знамена развеваются на стенах крепости. Присутствие царя придало уверенности войскам, они со всех сторон стали теснить врага к центру города. Великий князь чутко следил за битвой и сразу же откликнулся на призыв Воротынского о вводе в дело царского резерва. Государь велел полку спешиться и поспешать на помощь. Сверкая доспехами, свежие силы устремились в гущу сечи, тесня противника. Иоанн ждал последней вести, и она пришла вновь от князя Воротынского:

– Государь, Казань в твоих руках. В сече погиб главный мулла, царь Едигер и несколько его вельмож схвачены. Они просят твоей милости.

Иоанн воззвал к Богу, благодарил его. Еще продолжались схватки с остатками татар за стенами крепости, а государь велел служить молебен под своим знаменем…

Вспоминая битву за Казань, Михаил Воротынский не нашел изъянов в руководстве армией. Твердое единоначалие, строгое выполнение всех приказов государя, вера в своих воевод, исполнение их советов позволили разгромить опасного и сильного врага. Далеко двинулись вперед управление страной, ратное искусство со времен битвы на Калке, когда три князя Мстиславича с сильными ратями, возгордясь каждый собою, никому не отдали единоначалие и были разбиты поодиночке на глазах друг у друга чингисхановскими воеводами. Князь, зная историю своей родины, был противником междоусобицы, и всегда поддерживал это единоначалие как в ратных делах, так и в управлении государством. Его твердая позиция пришлась Иоанну по душе, потому не случайно приблизил к себе, посадил в ближнюю думу, чтобы в повседневных вопросах опираться на его советы и выносить зрелые решения. Почти все прошедшие годы после Казани, Иоанн направлял Воротынского воеводой то в Тулу, то в Серпухов, то в родной Одоев для обороны южных рубежей, для строительства засек на берегах Оки. И всегда верный слуга был исполнительным и на высоте своего положения.

4

Кирилло-Белозерский монастырь встречал опального князя с семьей мелким холодным дождем. Низкие октябрьские тучи нависали над тайгой, казалось, цеплялись за маковки Успенского собора, почти беспрестанный холодный мукосей вносил в души ссыльных смятение за нерадушный прием прогневавшихся святых на деяния князя-воеводы. Длинные высокие монастырские стены с квадратными башнями по углам были мрачны и молчаливы, как человек, собирающийся исполнить неприятную для него обязанность – заточить славных людей в холодные темницы. Под западной стеной монастыря плескалось холодное, но богатое рыбой широкое озеро. Оно было спокойно и величаво в безветрии. Виднелись многочисленные лодки и баркасы с мачтами для паруса.

Еще не доезжая до ворот, путники обнаружили, что дождь прекратился, ободряя души гонимых в ссылку, видя в том милость Божью и благостное предзнаменование. Князь и княгиня усердно молились и, к удивлению своему, когда ворота распахнулись, увидели встречающего их архиепископа.

«Знать, не случайно сие, – подумалось князю, – не будем тайно удушены в темнице, а жить и здравствовать с семьей в доме. Сам настоятель встречает невольных гостей не иначе как с позволения царского».

– Князь, ты счастливец, – воскликнул пристав Яков Старый, сопровождавший семью Воротынского вместе с дюжиной стрельцов, – дождь прекратился в твою честь. Сам игумен тебя встречает. Он отведет в хоромы.

Князь не ответил, только молча перекрестился и ступил твердой ногой на монастырскую землю, обнажил голову, приложился к пасторской руке. Тот благословил князя и княгиню, сына и дочь на долгие лета.

– Как доехали, сыне, утомились, вижу, не взял ли озноб кого за дальнюю дорогу в непогоду?

– Милостью Божьей питаемся, усердно молились за благополучие, и Господь не обошел нас, сохранил.

– Слава нашему Спасителю! На долгие ли годы к нам, князь, мне не ведомо, но жить семья будет в добротном доме, а челядь в избе напротив. Таково повеление государя нашего, – сказал игумен и показал в глубине стоящий высокий дом, с почерневшими от времени стенами. – Проезжайте за мной, князь.

Игумен повернулся и неспешным шагом направился по песчаной дорожке, вдоль слякотной дороги, ведущей к дому. Где-то за домом раздавался перестук топоров, то работные люди поднимали стены будущих больничных палат. Тут же вдоль дороги стояли рубленые из кругляка добротные амбары с ворохами ржи и пшеницы, сыпучего красного проса, на низком лабазе в снопах лен долгунец для мялки, чески и плетенья веревок в длинные скучные зимние месяцы. Степенные монахи и мужики в мирской одежде – наемные люди молотили снопы ржи. Они повернули головы в сторону проезжающих, с любопытством всматриваясь в гостей. Тут же стайки воробьев, и сытых воркующих голубей на застрехах. А вот вороха сахарной свеклы для варки патоки. Все примечал князь опытным глазом, оценивая немалое и богатое хозяйство монастыря, где монашеское братство использовало наемный труд крестьян и мастерового люда. Князь слышал отголоски церковных споров, сводившиеся к тому, что святые люди не должны пользоваться мирским трудом, а кормить себя сами, быть нравственно выше любого мирянина. Но князя мало интересовали эти споры, более волновало устройство армии, утверждение в ней единоначалия главного воеводы, в частности, в обороне южных границ от набегов хана. В голове у воеводы на этот счет роилось много замыслов, какие он начал вершить на засечных линиях по Оке и которые теперь без него, видно, зачахнут. Волновала также роль Боярской думы в управлении государством, как основного советника государю во всех его делах. В думу должны входить не только знатные и родовитые князья и бояре, но больше люди, наделенные умом и расторопностью, преданные царю и отечеству. Говаривал о сих мыслях князь государю, тот слушал, молчал, но соглашался ли?

Устройство на новом месте, хоть и лишенное уюта и роскоши, какое царило в его родовом поместье, свершилось быстро. Князя, привычного к воинским походам, частой смены обжитого жилья, оно не тяготило. Более страдала княгиня Степанида, но с ней были отправлены ее прислуга, дворецкий, да черные мужики и женки. Они-то позже и создали на новом месте благочинный уют.

Князь в сопровождении игумена осмотрел дом. Он показался ему благопристойным с общей палатой, опочивальней, поварной, двумя комнатами для детей и одной для нянек. Лавки, столы кровати и топчаны строганы, часть из них крашена желтою краской.

– Для княжича и княжны по отдельной спаленке. Людей ваших разместим в соседнем доме. Большего не имеем, князь, – сказал игумен, разводя руками. – Ко княжичу иеромонаха приставлю, пусть Божье слово с детских лет впитывает да к наукам зреет.

– И на том будем благодарить Господа, – с сердечным чувством отозвался Михаил Иванович, – признаюсь, страшился темницы. И сиживал в юности во время опалы отца моего при Елене-правительнице. Наслышаны?

– Земля слухом пользуется, сыне, и будем смиренно нести свой крест.

– На военной службе государевой я свыкся ко всяким невзгодам, не дрочона[11], под открытым небом вместе с ратниками ночевал для поддержания духа в войске, и в шатрах царских, и в простых дворовых избах. Как-то княгиня с малыми детками! Но свыкнется и она, любя и почитая, не раз за мной следовала на южные украины. В честь милости царской прошу, святой отец, отслужить молебен в Успенском соборе.

– Отслужим с почестью, князь.

Жизнь в монастыре потекла неспешно, без особых сует, скучно, зевотно. Безделье расслабляло волю и казалось, дни активной жизни на государевой службе сочтены. Утрами просыпались с тяжестью своей бесполезности, только и бодрила обязанность вырастить детей, да выпустить достойными в свет. Под звон церковных колоколов шли молиться в храм. Совершали прогулки в пределах монастырских стен, ибо ограничены были в передвижении, за ссыльными вели надзор постоянно два пристава. Они менялись к соборному воскресению каждого года. Правда по первому снегу собралась ватага охотников на зайцев, князь с позволения пристава тоже участвовал в ней. Но против азартных забав с гончими в своей вотчине, одно баловство. Были потом охоты на кабанов, на оленей, сие дело посерьезнее, без сноровки кабана не возьмешь и оленя не скрадешь на выстрел. После таких прогулок бражничали. Пили крепкие медовые настойки рябиновые, да смородиновые, водку анисовую, закусывали икрой черной и красной, лососем соленым, севрюгой жареной, смаковали вина рейнские или романеи, привозимые князю от государя, заедали изюмом и винной ягодой. Пели песни с архимандритом церковные и старинные русские. Слушали голосистую княгиню Степаниду, моложавую и приятную лицом и станом, белокурую, но чернобровую с томными голубыми глазами.

Княгиня брала напевную ноту, заводила старинную песню, а князь на гудке подыгрывал, и лилась широко песня о просторах земли Русской:

Высота ли, высота поднебесная,Глубота, глубота океан-море,Широко раздолье по всей земле,Глубоки омуты Днепровские.Кудрявы берега синь-Оки.Богаты леса Черниговские,Золоты хлеба на Рязанщине…

Тут князь призывал Никиту с дудой, дядьку княжича Ванюши с накрой[12], сам князь брал гудок-балалайку[13], и раздавалась озорная плясовая. Княгиня, подобрав длинную юбку, выходила на круг, выбивала дробь каблуками и плыла лебедушкой, платочком помахивая, а Никита, наигрывая задорно, шел за нею вприсядку. Прибегала плясица девушка-покоевка[14] и под одобрительные кивки князя забегала в круг и задавала жару.

Как не вспомнить в такие минуты первую встречу с суженой. Долгие лета ходил князь Михаил в холостяках. То великокняжеская опала не позволяла выбрать невесту, то ратные походы, то государева служба. Однажды, вернувшись после сторожевой службы в свою вотчину уже по снегу, встретилась ему ведунья у ворот своей усадьбы. Князь только что сошел с возка, а на плечо ему слетела голубка белоснежная, заворковала. Князь диву дался. Полна голубями его голубятня, любил он наблюдать за полетом стремительных птиц, когда их выпускали на прогулку. Бывало, кормил с руки иных, но чтобы вот так встретила его голубка, усевшись на плечо, не бывало.

– Знай, князь, что голубица весть тебе подает. Быть тебе ныне женатым. Уж и невеста сыскалась. Встретишь намедни и полюбишь.

Сказала, почтенно поклонилась и удалилась.

Молча провожал ведунью взглядом князь, а голубица с плеча не улетала. Неспроста. По его приезде посадский воевода пир званный устроит. Это как водится: хозяин на зиму вернулся. Не на веселье ли встретит он девицу красу, да и сватов зашлет?

Снял с плеча голубицу, на руку посадил. Не улетает птица, только крыльями машет да тихонько воркует. Так и вошел князь в усадьбу с голубицей на руке, только тогда подбросил и проводил взглядом, как устремилась она на свою же голубятню и уселась на самом высоком коньке, чтоб видна была всему княжескому люду.

Вышло так, как подумал. К посадскому воеводе сестра родная с дочерью гостить приехала. Сам воевода представил сестру и племянницу князю на званом обеде. Глянул на девицу, в кроткие очи опущенные долу, и захолонуло сердце молодца: попался в силки, не выпутаться. Голос напевный, чистый, да взгляд томный запали глубоко в душу. Бил челом государю о руке Степаниды и заслал вскоре сватов.

Свадьбу справили богатую. Приглашен был государь, приезжали братья князья Владимир и Александр с женами, Захарьины родственники, братья Палецкие, Татевы и многие другие бояре и князья. Есть что вспомнить, порадоваться счастьем, пролившимся в ту зиму на головы молодых обилием своим, словно древний божественный Лель каждодневно выплескивал на них амурное зелье. Вспоминается, как звенели бубенцы и пели полозья саней, когда по морозцу кони несли молодых в церковь, как разливался по Одоеву праздничный благовест и венчальная песнь, а обручальные кольца охватывали приятным холодком пальцы…

В иные вечера князь вспоминал былые походы на татар казанских, сшибки на засечных линиях с крымцами, которые, по мнению Михаила Ивановича, очень воинственны и храбры, а под покровительством османов дюже опасны.

– За спиной у крымцев могущественная Оттоманская Порта. Она восславила себя покорительницей мира, – рассуждал не без основания князь, обладая стратегическим мышлением, – и еще не раз придется схватиться на южных украйнах русскому воинству с коварным врагом.

Князь, ни на кого не сетуя, говорил игумену о своих замыслах в укреплении засечной линии по Оке от Белева на Тулу до Рязани, о том, что сторожи надо относить далеко на юг за засечную линию. По мере сил создавать новые засеки на путях крымской неудержимой в походе конницы, и что он воевода и верный царев слуга, нужен отчизне там, где горячо от татарских сабель и стрел, а не здесь томиться в безделье и бражничестве. Архимандрит соглашался с князем и шептал ему, мол, как представится случай, замолвит слово перед митрополитом, будет просить, чтобы тот убедил государя снять опалу с боевого воеводы. Не дело князю здесь отсиживаться. Он должен вести борьбу с лютой ордой. Она ежегодно грабит и пустошит посады и города, уводит в полон сынов и дочерей русских. Михаил Иванович благодарил архимандрита, молился о царском прощении. В тягучее безделье занимал себя чтением церковных книг, княгиня воспитанием детей, да и сам князь все больше уделял время подрастающему княжичу Ивану, которого скоро приспеет учить грамоте, а там и ратному делу.

В последнюю зиму надзор за семьей князя несколько послабел, приставы разрешали совершать прогулки в окрестные леса, и князю полюбились лыжные вылазки с подрастающим сыном и боярином Никитой, исполнявшего множество обязанностей при дворе. Нередко в погожие безветренные дни ходили до сумерек. Широкие подбитые камусом лыжи на ногах у взрослых хорошо скользили по таежке. Следом в возке катили по убродным снегам княжича, укутанного в овчину. В вековых темных ельниках было сказочно красиво. Старые ели, усыпанные золотистыми шишками, кормили зимующих здесь рябчиков и синиц, красногрудых снегирей и клестов. То и дело попадались беспокойные трескучие сороки и лунки осторожных тетеревов. Княжичу Ивану чудилось, что вот-вот вместе с птицами он увидит седого от мороза лешего из сказок, рассказанных матушкой в длинные вечера перед сном, а то и лесовика, стерегущего долы. Отец показывал мальчику следы заячьи и лисьи, косули или сохатого и обещал взять на охоту, когда княжич подрастет на годок-другой, если пристав не будет возражать. Княжич был рад, и сердце его трепетало в истоме ожидания.

Веселей и просторнее казались сосновые боры, особенно, где не встречался густой подрост. Тут Никита где-нибудь рядом со свежей валежиной, утоптав глубокую белизну, разбивал стан, собирал сучья, ветки и разводил костер, набивал медный чайник снегом, подвешивал его на тагане над костром. Княжич, выскочив из полушубка, в валенках-катанках, в шитом из верблюжьей ткани армяке подбрасывал валежник, кормя жадный огонь. Никита продолжал хлопотать: доставал из заплечного мешка краюху хлеба, закутанного в холщевую тряпицу и овчину, чтоб не промерз, свиное соленое в ладонь толщиной сало, колбасу, которую разрезал на пластики и, нанизав на крепкий березовый хлыст, поджаривал на огне.

– Вот так мы много раз с батюшкой-князем и на охотах, и в военных походах себя потчевали, – говорил Никита княжичу.

– В Одоеве нашем больше под дубом садились чай пить. Там он – царь-дерево, – вспоминал князь, – иной до самого неба кроной достает. Мужики мерили из любопытства – о двадцати сажень высота. Желудей усыпано. Тут-то кабан и кормится. Брали его, секача, лихо, но и опасен, свиреп зверь. Сплоховать нельзя – порвет клыками. Бывали всякие случаи. Любил и я выйти с рогатиной и кинжалом.

Княжич тянул руки к огню, слушал старших с почтением. Никита добавлял в чайник снегу, снова его на огонь и, когда вскипела вода, бросил горсть плодов шиповника, несколько щепотей мятого смородинного листа, душицы; на чистый холст ломал краюху, резал мелко сало с прожилками мяса, шелушил репчатый лук, подавал поджаристую запашистую говяжью колбасу с глазками свиного сала и чеснока. Усаживались на колодину спинами к догорающему костру, чтоб не зябнуть. Никита разливал по кружкам напревший чай, и обед начинался. Промявшийся на снежной прогулке княжич ел с огромным аппетитом, выслушивая похвалу отца.

– У нас говорят: работай до поту, так поешь в охоту, – балагурил Никита, – а ныне у Ванюши волос под шапкой взмок, из-под шиворота парок струится. Так-то!

Летом в спокойном малолюдном месте и того лучше. На душе у княгини покой и благодать. Муж любимый рядом, дети с ним веселы и счастливы. И ей женское счастье сполна перепало. Не в походах князь, не на царской службе, с нею, голубкой ясноокой и ласковой. Каждый день видит его, каждую ноченьку с ней в опочивальне, а не под стрелами да саблями татарскими, не в борьбе за жизнь, а с любовью у нее под боком. И понесла было она, но до родов не дошло. Не дал Бог дитя. И все же никакой ей Москвы не надобно с ее страхами и казнями, с визитами бояр и князей, судами и пересудами дел государевых, предававших забвению старые обычаи, видя в них измену и подрыв могущества Русского государства.

Одно не устраивает, кручинится князь от безделья, томится сердце без дел государевых. Говорит: лучше воду пить в радости, чем мед в кручине. Рюриковичи они, потомки великого князя Киевского Владимира. И прадед, и дед его, и отец князья черниговские стояли на страже границ юго-западных и добровольно пошли на службу великим князьям Московским, служили верой и правдой. Кому же, как не ему, воеводе опытному, стоять на страже земли русской, быть государственным человеком. Много раз сетовал на то, что уходят годы в пустоту вечную, грех видел в том, что не защищал рубежи южные, а бездельничал.

– Но ведь не по своей воле мы здесь, батюшка мой, по царской, а значит, по Божьей, – ломала руки княгиня перед мужем.

– Вот и молюсь, чтобы государь снял опалу.

Родовитый и богатый князь с семьей был вынужден довольствоваться скудной казной. Ежегодно казначей Фунтиков выдавал царское жалованье на всю семью без малого сто рублей, из них на содержание прислуги из двенадцати человек приходилось 48 рублей. Однако ж часто набиралась чувствительная недоимка по доставке князю одежды, снеди, воска и другого продукта. Заботясь о семье, о приличном питании, об одежде и кухонной утвари, он был вынужден унизительно бить челом государю и письменно доносить, что ему не дослали «двух осетров, двух севрюг свежих, полпуда ягод винных, полпуда изюму, трех ведер слив». Досылали. Ждали царской милости. В следующем году князь снова пишет царю и просит выслать одежду и обувь. Княжна де выросла из того платья, что высылалось раньше, а иное придралось.